Жанр: Электронное издание
vlastypodvala
...икнуть в то странное время. За
первый миллион лет после рождения мира образовались атомы водорода. (Обращайте
внимание на цифры!) За первую тысячу секунд — ядра некоторых элементов. За
первую секунду — образовались электроны. За 0,000000000000000000000000000000001
секунды — вселенная выросла в невообразимое число раз (единичка с пятьюдесятью
нулями). А что было раньше, за этой пугающе малой цифрой? Там были другие
цифры, ещё меньшие, и каждая из них означала самостоятельную и вполне
завершенную стадию развития нашего мира.
За эту мельчайшую долю прошло БЕСКОНЕЧНОЕ КОЛИЧЕСТВО СМЕНЯЮЩИХ ДРУГ ДРУГА
СТАДИЙ. Каждая предыдущая стадия была в тысячи, миллионы или миллиарды
миллиардов раз быстрее следующей стадии. То есть, каждая предыдущая стадия
протекала намного быстрее и была короче. Поэтому вся эта сжатая бесконечность
целиком вместилась в мгновение.
Естественно что законы «природы» для того мира были совершенно иными.
Даже квазары, существовавшие ещё через миллиарды лет после большого взрыва,
жили не по нашим сегодняшним законам физики или математики. На сегодня квазары
уже все вымерли, не выдержав законов Ньютона, теоремы Пифагора и того, что 2
плюс 2 всегда 4.
Итак, за бесконечно малое время начального развития мира прошло
бесконечное количество стадий. Наш мир имел лишь условное начало во времени —
можно обозначить некоторую дату, раньше которой он не существовал. 15 млрд лет
назад ничего ещё не было. Но наш мир не имел рождения — в сторону прошлого
ведет БЕСКОНЕЧНАЯ ЦЕПОЧКА ускоряющихся эпох, каждая из которых самоценна.
Рождение и начало имела только каждая конкретная эпоха.
Так, можно говорить о начале жизни, о дате появления первых людей или о
рождении всем нам знакомого звездного космоса.
Теперь главное. Законом эволюции для бесконечного числа стадий вселенной
было ПОСТОЯННОЕ ЗАМЕДЛЕНИЕ. Каждая следующая ступень эволюции
выкристаллизовывалась из предыдущей, и была ДОЛЬШЕ предыдущей. Мир
разворачивается, как весенняя почка. Каждая следующая стадия имеет иную
скорость развития, свое собственное время, — именно по этому признаку её и
можно выделить. А что же происходит дальше?
А дальше просто и интересно.
Стадия звездного космоса, самая длинная из всех, имеет протяженность
примерно 10 миллиардов лет. Трудно сказать когда возникли первые звезды, но
Солнце загорелось 4,5 миллиардов лет назад, а чуть раньше образовалась Земля
(4, 65 миллиарда). Спустя 1,2 миллиарда лет на Земле возникли первые живые
существа. Скорее всего они получали энергию из химических реакций, не нуждались
в кислороде и не питались, в современном смысле этого слова, — питаться было
просто нечем. После этого эволюция медлит довольно долго и лишь через 2,8
миллиарда лет создает первое многоклеточное существо.
То есть, стадия одноклеточной жизни, следующая за стадией мертвого
звездно-планетного космоса проходит уже примерно в четыре раза БЫСТРЕЕ. Четыре
раза это не миллионы и не миллиарды, это сравнимые вполне величины. Создается
впечатление, что природа БАЛАНСИРУЕТ НА ГРАНИ — на грани между замедлением и
новым ускорением. И наконец проваливается в кошмар скорости — как самолет в
штопор.
Все многообразие многоклеточных существ, включая ядовитеньких паучков,
медуз, рыб, динозавров, водяных землероек, мадагаскарских руконожек и
страннейших тасманийских волков (с крупом зебры, сумкой кенгуру и почти
крокодильей пастью) развелось всего за 600 миллионов лет. А за прошлые,
длиннейшие, 2800 миллионов возникли всего лишь некоторые виды бактерий,
более-менее одинаковых, маленьких и очень скучных. Единственное, что смогли
сделать эти бактерии за столь длинную эпоху — перейти от хемосинтеза к
фотосинтезу, за что им и спасибо. Ускорение темпа впечатляет. Но посмотрим что
происходит дальше.
Первое человекоподобное существо появилось всего 1,6 миллионов лет назад
и с тех пор умудрилось создать науку, религию, искусства, выдумать неведомый
никому смысл жизни, самосознание и всякие оригинальные глупости, расплодиться
по поверхности всей планеты и изменить облик мира ничуть не меньше, чем все
живые существа вместе взятые за последние, скажем, 200 миллионов лет. Ускорение
темпа более чем стократное, хотя точную цифру назвать трудно. Но на человеке
эволюция не останавливается. Ускорение продолжается.
Возникает техника — от первых рычагов и наклонных плоскостей до
современных космических кораблей. Все это развилось удивительно быстро — всего
за две, примерно, тысячи лет. Здесь мы имеем почти тысячекратное ускорение
темпа.
Жизнь сумела эволюционировать быстрее мертвых скал и звезд потому что она
сделала два гениальных изобретения. Первое: запись информации. Второе — смерть.
Запись позволяет не потерять однажды найденное, а смерть позволяет передать это
найденное следующим поколениям — и не оставляет никакой надежды оставить это
при себе. При этом все, что составляет ценность организма — а именно, набор
генов, — тело получает при рождении, а отдает нетронутым при производстве
потомства. Никаких «личных» усилий нет и быть не может. Приобретенные признаки
не наследуются.
Человек сумел эволюционировать быстрее дочеловеческих форм потому что
сделал третье великое изобретение. Нет, не разум, — личность. Личность
надстраивает над генами, данными при рождении, многоэтажную постройку
совершенно уникального, личного опыта, который можно передать любой другой
личности, или множеству личностей или вообще всему человечеству (в современных
условиях). Поэтому количество и ценность передаваемой информации чрезвычайно
возрастает. В принципе, смерть, такая полезная вещь для всей остальной живой
природы, человеку уже не нужна, потому что каждая человеческая личность
способна развиваться до бесконечности. Смерть обрывает этот процесс — и вновь
рожденным приходится с нуля выстраивать все стандартные элементы опыта. Мудрецы
умирают, а на их место приходят невежды, некоторые из которых потратят всю
жизнь, чтобы стать мудрецами. Это неудобно и нерационально.
Если бы люди жили вечно, бесполезная многократная накачка одним и тем же
оказалась бы излишней. То есть, бессмертие дало бы новое ускорение эволюции.
Нужно отметить к сожалению, что хотя каждая личность СПОСОБНА развиваться
до бесконечности, многие перестают развиваться как только исчезает давление
побуждающих обстоятельств. В этом смысле такие люди эволюционно находятся не
выше других живых существ — они живут как коровы, как собаки, как свиньи, как
веселые обезьянки — или как трава. Для них смерть все ещё необходима и они
действительно относятся к ней как к необходимости: ну вот, поживем свое и умрем
— как все делают. Напротив, развивающаяся личность воспринимает смерть как
личного врага, как искусного противника и постоянно фектует с ней, хотя финал
этого поединка ей известен. Для развивающейся личности смерть — это абсурд и
нонсенс.
Следующий этап устраняет это противоречие. Техника бессмертна — в том
смысле, что на смерть ей плевать — она существует не в виде отдельных особей, а
серийно и, если выходит из строя отдельный двигатель машины марки NN, а другая
машина этой же марки падает с моста, это ничуть не отражается на остальных
точно таких же машинах этой же марки — они все ещё продолжают существовать.
Отдельный экземпляр технического устройства бесполезен для эволюции: он не
размножается и не аккумулирует полезные изменения. Техника делает два
эволюционных приобретения, которые позволяют ей развиваться быстрее человека:
первое — отменяет размножение, второе — изобретает мгновенное изменение. Теперь
каждый шаг вперед не требует рождения миллионов бесполезных особей — и убийства
их неблагоприятными окружающими условиями. Весь отбор происходит в голове
конструктора, мгновенно, на уровне идей — а на свет рождается уже новая модель.
Для того чтобы из лампового телевизора мог получиться полупроводниковый
биологическим путем, путем пустого размножения и выбраковывания ненужных
экземпляров, понадобились бы миллионы лет. А на самом деле прошли всего
десятилетия.
Но развитие техники пока не закончено. Так же как человек не может
развиваться в отрыве от природы, так и техника не может пока развиваться без
человека. На первый взгляд кажется, что так всегда и будет.
Однако уже сейчас есть заводы, которые настолько автоматизированы, что
выпускают продукцию без участия человека. Создайте всемирную разветвленную сеть
таких заводов — добывающих, перерабатывающих, и всяких прочих, полностью
автоматизируйте энергетические станции. Свяжите это в замкнутую систему. И вы
получите квазиорганизм, который, в принципе, сможет работать без человеческого
участия. Правда, он не будет развиваться.
Этот, технический этап эволюции, станет реальностью (поначалу весьма
приятной и удобной для человека) как только будут созданы компьютеры, способные
проектировать новые модели машин, и модели подобных себе компьютеров в том
числе. В комплексе с автоматизированной сетью заводов мы получим систему,
которая сможет САМОСТОЯТЕЛЬНО развиваться ГОРАЗДО БЫСТРЕЕ ЧЕЛОВЕКА. Она будет
бессмертна, не будет терять информации вообще, сможет менять собственное
«тело», то есть, составляющие её механизмы, практически мгновенно — как только
выдумает лучшую деталь. А как быстро бы развивался человек, если был способен
мгновенно воплощать в себе любое новое преимущество и быстро менять любой орган
на более совершенный?
Начало этапа технической эволюции природы отстоит от нас всего на
несколько десятилетий. Мы застанем его и даже, может быть, пожнем первые плоды
— ведь поначалу эта система будет работать на благо нас с вами. Потом о нас с
вами она просто забудет, ведь мы ей не нужны, от нашего присутствия ей ни
холодно, ни жарко. Повредить её мы не сможем — а вы попробуйте даже сейчас
вывести из строя большой военный завод. А потом, когда такой завод сумеет
самостоятельно оборонятся?
Но мы говорим о конце света, а мир есть нечто большее, чем только одна
планета Земля. Уже сейчас человек начал медленную и осторожную экспансию в
космическое пространство. Техника сделает это проще и гораздо быстрее. Она
будет прорастать в другие миры как раковая опухоль — не нуждаясь в солнце,
воде, пище, кислороде, температурном комфорте и прочих милых человеку мелочах.
Длительность этого процесса — сотни лет, по максимуму. А что же случится
дальше?
Дальше настанет пора следующей стадии, ещё более сжатой во времени.
Период её развития будет не более нескольких десятилетий, а скорее всего,
гораздо меньше, например, несколько секунд. Это, пока неведомое нам нечто,
будет существовать в компьютерных сетях (или в будущих аналогах таких сетей),
как нынче человек существует в природе — и изменять их по собственному желанию
и собственными силами. Так сегодня человек изменяет окружающую его неживую
природу.
Трудно сказать сейчас, что это будет — возможно, если сравнить
сегодняшние компьютерные вирусы с древними бактериями, жившими на Земле три
миллиарда лет назад, а будущие информационные существа с быстроногими ящерами,
населяющими ту же Землю позднее, то в сравнении будет определенный смысл. Новая
форма будет по необходимости невещественной и лишенной инерции вещества. По
нашим меркам она будет развиваться просто мгновенно — и столь же мгновенно
менять мир — включая не только мир техники, но и мир человеческой жизни, и мир
неживой природы.
И в некую секунду мир будет изменен так, что жизнь человека в нем станет
невозможной.
Но спустя мельчайший отрезок времени и эта форма будет вытеснена новой,
быстрейшей. Та — следующей, и так до бесконечности, хотя бесконечность эта
вложится вся в доли секунды. Законы природы будут изменены настолько, что не
останется ничего знакомого нам. Мир не погибнет в огне — потому что ничего
подобного огню уже не сможет существовать. Единственное, что можно утверждать —
времени больше не будет.
Не будет нашего времени, хотя по нашей равномерной временной шкале можно
отметить момент смерти вселенной — момент, после которого вселенной не станет.
Но на самом деле мир не умрет, а уйдет в сторону от времени и пространства,
провалится в бесконечное ускорение. И каждая следующая стадия будет приближать
его к пределу, который по нашим понятиям означает смерть — но предел этот не
будет достигнут никогда. Произойдет мгновенная, по нашим меркам, экспансия
новой сущности от Земли к самым краям вселенной. Это расширение будет быстрее
скорости света — и оно уничтожит одним своим присутствием и свет и всякое
понятие о его скорости.
Когда это произойдет? Когда будет поставлена самая последняя точка?
Скоро, но наверняка не на наших глазах. Вероятной датой кажется двадцать третий
век. Или двадцать четвертый. Может быть, это случится гораздо раньше. Это будет
полной катастрофой для человека, но не для мира — в котором человек есть лишь
одна из ступеней бесконечной лестницы.
Кстати, о ускорении времени: время жизни каждого из нас также течет
неравномерно, оно ускоряется. Первые детские годы тянутся долго, а в старости
десятилетия просто мелькают: только что мне было шестьдесят, а уже восемьдесят,
да как же так? Как будто мы рождаемся хрупкой игрушкой в заоблачных высотах и
сразу же начинаем падать, ускоряясь и ускоряясь — чтобы потом хлопнуться о
бетонную плиту смерти. Интересно, если бы мы жили 10 миллиардов лет назад,
ускорялось бы время так же как сейчас?
16
Для меня остались темными по крайней мере три вопроса. Первый: почему
этого не случилось до сих пор? Маловероятно, что именно земля есть
исключительный лидер вселенской эволюции. Слишком уж она мала и обыкновенна.
Второй вопрос: если все мы погибнем — то стоит ли жить и рождать детей, которые
окажутся ещё ближе к моменту последнего взрыва? И не подобны ли мы людям в
лодке, неотвратимо сползающей в водопад, которые все же расставляют фигурки для
новой шахматной партии? Вопрос третий: есть ли для человека выход в этой
ситуации; или хотя бы, — возможен ли хоть какой-нибудь выход?
Я открыл глаза и уставился в потолок. Затем вспомнил о Пьете. Я нашел её
в передней комнате, лежащей на полу, у стола. Сейчас она, без сомнения, была
каменной. Ее лицо оставалось печальным и спокойным. Что теперь? Теперь, если на
ней не найдут следов склейки, её выдадут за неожиданно найденное творение
древнего мастера. Тысячи людей умудрятся заработать на этом деньги, и деньги
немалые. Еще один сгусток страдания ушел из подлунного мира. И что-то
неповторимое ушло с ним, ушло навсегда.
В мире есть принципиально неправильные вещи; такие, которых не должно
быть; это ощущаешь, если они случились с тобой или ты увидел их с близкого
расстояния. Одна из таких вещей смерть, другая, сродни смерти, —
неповторимость. Это может означать три вещи: во-первых, может просто ничего не
означать; во-вторых может сигнализировать о наличии высшего и лучшего мира,
который лишен этих дефектов, в-третьих, может означать наличие такого же мира,
но отдаленного от нас во времени — он будет с нами, когда мы его сами сделаем
или станем его достойны. Через миллиард лет, не раньше. Я протянул руку, со
стола взлетела скатерть и накрыла мертвый камень.
С полминуты я сидел неподвижно, осмысливая произошедшее. Потом попробовал
ещё раз.
Я повернул ладонь — и складки на скатерти расправились. Материя
повиновалась каждому движению моих пальцев. Сжав руку в кулак, я заставил
скатерть собраться в комок, потом заставил расправиться в воздухе, повернул
вертикально, последовательно сгибая пальцы, аккуратно её сложил. Не могу
сказать, чтобы я очень удивился. Ну что же, кажется моя просьба услышана. Мне
дали эту силу. Мне дали силу взамен согласия.
Сев за рабочий стол, я начал набирать текст на клавиатуре. Я набирал
текст, не касаясь пальцами клавиш. Вначале медленно, затем все быстрее и
быстрее. А теперь так: пусть чайник нагреется без огня, теперь он перелетит
сюда и наполнит чашку.
Все получалось. Мертвая материя слушалась моих приказов. Даже мысленных
приказов. Но я ещё не знал пределов той силы, которая мне дана.
Сосредоточившись, я мысленно ударил в дверь. Удар был столь силен, что
дверь просела и одна из петель наполовину выломалась из дерева. Таким ударом
можно убить если не слона, то быка уж точно. Сейчас должен появиться Сашенька.
Мне дали довольно много. Это значит, что за такой подарок много и потребуют с
меня. Ну что же, как-нибудь сочтемся. Ведь и отплата не так уж мала: уничтожить
человечество. Мы ещё поборемся.
Когда вошел уродик, я поднял его и отбросил на стену одним мысленным
ударом. Уродик сгруппировался, спружинил и приземлился на ноги. Он ни капли не
удивился и был готов к схватке. Готов умереть за хозяина.
— Отойди, — сказал я.
Уродик не пошевелился.
Я поднял в воздух стол и ударил уродика плашмя, столешницей. Он снова
спружинил и через секунду был на ногах.
— Если ты не отойдешь, я тебя убью.
Во мне начинала закипать злоба. Убью. А ведь именно этого от меня и ждут.
Уродик прыгнул на меня как кошка, но я перехватил его в полете и подвесил
в воздухе горизонтально, лицом вниз.
— Пока, обезьянка, — сказал я, — я пойду прогуляюсь, а ты повиси тут.
Надеюсь тебе не будет скучно.
Уродик вцепился зубами в свое запястье и прокусил вену. При этом он
вымазал кровью все лицо. Он повернул ко мне лицо; он улыбался.
— Теперь уходи, — сказал он.
Это были первые слова, которые я от него услышал. Честно говоря, я уже
думал, что он не умеет разговаривать. Конечно, я не мог оставить его в таком
положении. Пройдет час или два — и он истечет кровью и умрет. Он прекрасно
знал, что я не брошу его умирающим. Но как быстро он среагировал — слишком
быстро для дурачка.
Для начала я его усыпил. Потом опустил на пол, высушил кровь и заставил
рану закрыться. Для всего этого мне было достаточно лишь внимательного взгляда.
Я уже хорошо чувствовал, что могу сделать и как могу сделать, но я ещё не
привык к своей силе и потому немного осторожничал. Напоследок я попробовал
оживить Пьету, но мне не удалось. Мрамор начал вибрировать и я побоялся, что он
расколется.
Я поднялся в бетонный домик наверху, открыл замок без ключа и вышел. Была
вечерняя пора, около восьми. Старые каштаны стояли широко и неподвижно, как
нарисованные. Темнело и темнота проявляла дальние деревенские огоньки,
километрах в пяти отсюда, за рекой. По дороге проехал автомобиль и его фары
бросили движущийся отблеск на стальную обшивку домика, рядом с моим лицом. По
полю шла мелкая собачонка и лаяла прямо в воздух — будто читала наизусть
собачью поэму. Из открытых окон дома очень мирно тянуло жареной картошкой.
Конец лета, предчувствие осени; старая асфальтовая дорожка растрескалась
неровными шестиугольниками и покрылась первыми желтыми листьями. Это и есть тот
мир, который я должен уничтожить. Все это, тысячи раз воспетое поэтами. Ту
самую избу, которая челюстью порога жует пахучий мякиш тишины; те самые закаты,
от которых хочется плакать; ту самую зарю, что из сада обдавала стекла
кровавыми следами сентября. Никто и никогда уже не остановится, не увидит и не
запишет этого. Если бог существует, то он рядом сейчас, невидимый, но ощутимый;
он смотрит моими глазами и в мои глаза.
В этот момент дальний тополь на холме вспыхнул, будто облитый керосином.
Я слишком долго и пристально на него смотрел. Это уж чересчур. Нужно научиться
по-новому контролировать себя. Я приказал дереву погаснуть, но оно только
больше разгорелось. Чем сильнее я пытался сосредоточиться, тем выше поднималось
пламя. И тут меня осенило.
Я бросился вниз. Дверь была все так же открыта, уродик лежал без
сознания. У его руки растекалась лужица крови. Рана, залеченная мной,
продержалась всего несколько минут или секунд, а потом снова открылась. Легким
мысленным приказом я вырвал ножку из перевернутого стола и сломал её в воздухе
как спичку. Затем составил две половинки в единое целое. Так и есть. Так и
есть: половинки не соединились. Воскрешать и создавать я не умею. Сила, данная
мне, может лишь разрушать и убивать.
Разрушать и убивать — вот чего от меня хотели.
— И что же здесь было? — спросил Хозяин.
— Несчастный случай.
— Знаешь, что я с тобой сделаю за такой несчастный случай?
Как всегда, он пришел сам; я вызвал его по телефону, который висел в
коридорчике. Он был без охраны, но не боялся меня. Физически он сильнее.
— Знаю, ничего. Займись своим уродиком. Иначе он умрет от потери крови.
Он сделал шаг ко мне. Кажется, он хотел меня ударить. Я бросил его в
кресло и обвил вокруг шеи скрученную простыню. Все произошло просто мгновенно.
Я даже не успел проследить глазами за перемещением предметов.
— А вот это мой болеучитель, — сказал я и слегка затянул простыню. —
Знаешь, что я с тобой могу сделать? Посмотри на эту дверь. Правда, неплохой
удар? Ты хочешь получить такой же?
Я мысленно шлепнул его по щеке и увидел, как расползается огромный
кровоподтек. Кажется, достаточно. Когда я раскрутил простыню, он сполз на пол.
— Ничего, ничего. Вставай, знаток искусства. Теперь быстро забирай свою
обезьянку и лечи её. Мне понравилось, как она прислуживает.
Он попробовал сказать что-то, но не договорил.
— Ничего личного, — сказал я. — Я тебя шлепнул просто для того, чтобы ты
понял. Здесь больше нет хозяина и больше нет раба. Ты меня больше не удержишь
силой. Но я привык к этому подвалу и мне здесь нравится. Я остаюсь, а на твою
долю остается меня обслуживать.
Он уже пришел в себя.
— Что тут случилось? — снова спросил он.
— Я договорился с дьяволом. Если не веришь, могу продемонстрировать.
Я бросил в него огненный шар. Шар раздвоился и повис слева и справа от
его головы.
— Не двигайся.
— Убери, пожалуйста.
Я убрал.
— У тебя ещё есть сомнения?
— Ты не боишься? — спросил он и в его глазах я прочел такой ужас, что
заразился ужасом сам — моя душа будто мгновенно покрылась инеем.
— Забирай и уходи. Кровь я вытру сам.
Когда он ушел, я выбил деревянную дверь полностью и выстрелил лифтом в
воздух, как ракетой. Маленький бетонный домик наверху снесло взрывом. Лифт
грохнулся на землю секунд через пятнадцать — значит, взлетел высоко. В лифтовой
шахте я поставил бетонную заглушку трехметровой толщины. Теперь я был полностью
замурован и предоставлен сам себе. Я здесь как в подводной лодке на дне океана.
У меня здесь даже автономное снабжение кислородом. Ведь бункер был построен на
случай атомной войны. Конечно, они попробуют для начала перекрыть мне подачу
атмосферного воздуха. Посмотрим, что у них получится.
В коридорчике была и вторая дверь. За ней я нашел блок управления
системами жизнеобеспечения. Насколько я понял инструкции, все было довольно
просто и рассчитано на работу одного оператора. Без кислорода я мог
продержаться в течение месяца. Кроме того, здесь были мощные системы фильтрации
и регенерации воздуха, которые позволяли продержаться без особого комфорта, но
неограниченно долго. Была и собственная электростанция. Системы внешнего
слежения оказались отключены. Ничего страшного.
Я предупредил по телефону, что каждый, кто попытается нанести мне вред,
будет испепелен на месте и, для большей наглядности, тут же поджег шесть
деревьев у дома. Я думаю, что после этого они десять раз подумают прежде чем
сунуться сюда.
Честно говоря, все что я сделал, было совершенно неразумно. Я не думал, я
был опьянен своей властью и делал первое, что приходило в голову. Я понял это
только вечером, когда успокоился и приготовился ко сну. Или кто-то другой
действовал через меня. Впредь я буду осторожнее.
Около одиннадцати вечера мне попробовали отключить электричество. Тогда я
ударил молнией в крышу дома. Не знаю, насколько эффектно это выглядело снаружи,
но лампочки снова загорелись. Через минуту зазвонил телефон. Передо мною
вежливо извинились за временные неудобства по техническим причинам. Кроме того,
попросили убрать шаровую молнию, висящую в гостиной.
— Кого-то убило? — спросил я.
— Нет пока.
— Это вам очень повезло.
Молнию я убрал.
Под утро, часов около пяти сработала система автоматической очистки
воздуха. Эти твари попробовали задушить меня ядовитым газом. Их не испугала
перспектива быть испепеленными. В ответ я раскалил до красна все мелкие
металлические предметы в доме, включая гвозди, шурупы, дверные ручки, ложки и
вилки. После этого никаких провокаций не было.
Всю ночь я пытался заснуть, но не мо
...Закладка в соц.сетях
