Жанр: Электронное издание
vlastypodvala
...нужны. Наверняка в их
домах даже не стояли телевизоры. Но мне нравился этот допотопный прибор, тем
более, что тот, который стоял в моей прихожей, был точной копией купленного
мною двадцать лет назад. Тогда я впервые скопил денег на цветной и очень этим
гордился.
Я научился перемещать взглядом любые, умеренно крупные предметы,
жонглировать ими, при этом предметов могло быть до двадцати или даже больше.
Научился направлять вверх течение воды и спрессовывать несколько кубометров
воздуха в маленькую воздушную бомбочку. Когда такой пневматический заряд
взрывался, шуму было не меньше, чем от настоящей бомбы. Такой взрыв мог бы
перевернуть земной автомобиль. И я чувствовал, что это ещё не предел моих
возможностей.
Но научиться летать оказалось не так-то просто. Я уже легко управлял в
воздухе большими предметами, значительно больше меня по массе, но как только я
пытался обратить ту же силу на самого себя, начиналась полная чепуха. У меня
вдруг взлетала рука или нога, иногда я вообще чувствовал морскую болезнь.
Несколько раз я падал на спину и больно ушибался. Здесь нужен был подход и я
этот подход нашел. Я разбежался и прыгнул, стараясь пролететь как можно дальше.
Кое-что у меня получилось. Мне очень понравилось. Трудно объяснить человеку,
знающему, в лучшем случае, подпрыгивания и прыжки с парашютом, что такое
лететь. Мне так понравилось, что я прыгал пять или шесть часов подряд. Я прыгал
и в длину и в высоту. Для прыжков в высоту я принес из дому резинку и привязал
её между стволами деревьев. Часа через два я уже перепрыгивал резинку на высоте
около трех метров — правда, при приземлении сильно ударял ноги.
Наконец, я заметил, что группа любопытных скарелов уже давно наблюдает за
моими занятиями. Как только я обратил на них внимание, мои результаты начали
падать. Я чувствовал себя бездарным и неуклюжим по сравнению с ними. Они не
смеялись, они не подходили близко, они просто смотрели на меня с интересом и
сочувствием. Этого было достаточно.
На следующее утро я отправился подальше от города и от любопытных глаз.
Конечно, они все равно могли видеть меня, раздвигая сознание, но так они мне не
мешали. Я нашел поле, трава на котором была не слишком высока, и стал прыгать в
длину с разбега. Напряжением мышц всего туловища мне удавалось поддержать
медленный планирующий полет метров на десять, над самой землей. Я дрыгал
ногами, пытаясь придать себе лишний импульс, и это в самом деле помогало. К
вечеру этого дня я сумел бы пролететь довольно большое расстояние по прямой —
но мне постоянно требовалась махать руками и ногами в воздухе чтобы
поддерживать равновесие. И с каждым махом я поднимался на десяток сантиметров
выше, а потом снова начинал медленно опускаться. Такой полет можно было
показывать лишь в цирке, но я был счастлив. Я не знал чем себя занять этой
ночью и около двух часов, в самую темень, пошел тренироваться снова. В этот раз
я уже сумел обойтись без лишних движений ног, я только выставлял руки вперед и
медленно плыл над самой травой. Я был очень напряжен, а особенно напрягались
мышцы шеи и нижней челюсти. Как только я их расслаблял, сразу начинал
опускаться. К утру я научился плавно поворачивать и подниматься в высоту на
несколько метров. Это требовало значительных физических усилий. Вначале я
разбегался, затем прыгал головой вперед и «ложился» в воздухе на грудь. Если я
не оказывался на траве к этому моменту, но начинал медленно подниматься, потом
резким напряжением всего тела взлетал на несколько метров вверх и снова
продолжал скольжение. Когда мне удалось пролететь между ветвями деревьев и
выйти в свободную пустоту предрассветной ночи, я почувствовал, наконец, что
могу летать.
Я продолжал тренировки ещё много дней, но так и не научился расслабляться
в полете или взлетать высоко. О мертвых петлях, полетах быстрее скорости звука
и прочем подобном я даже не мечтал. Моим любимым развлечением в этот период
стало — взлететь, на высоту метров пятнадцать двадцать, разогнаться до той
скорости, когда ветер режет глаза, и лететь, повторяя своим движением контуры
лесов или озер. Я продолжал летать ночью, потому что все это, по сравнению с
виртуозной техникой скарелов, было просто лягушачьими шлепаниями в луже.
Однажды я пролетал над большой каменной плитой. Скорее всего, это был
остаток какого-нибудь древнего плато. Я вспомнил Экзюпери, который в подобных
местах находил метеоры — и снизился. Я заметил несколько круглых камней, но
приблизившись, узнал в них черепа. Я стал на ноги и огляделся. Плато
безжизненно простиралось на два-три километра в каждую сторону и оно было
усыпано черепами. Дальше их было так много, что местами они даже лежали в
несколько слоев. Но, если скарелы не умирают, то это могут быть только
человеческие черепа. Останки сотен тысяч, если не миллионов людей. А вот об
этом я уже не буду расспрашивать никого. Это именно та разновидность спроса,
которая бьет в нос, и бьет пребольно.
Я спрятал эту информацию как можно дальше, на самое дно памяти и поставил
сильный экран. С этого момента я перестал доверять скарелам.
16
Изучив влияние, я занялся установлением преград. Суть предмета была в
том, чтобы установить невидимую, но непроходимую преграду. Причем преграда
могла быть абсолютно непроходимой или избирательно непроходимой — не пропускать
только нужного человека или нужный предмет. Могла быть неподвижной и
передвижной, мягкой и твердой — чтоб нарушитель разбил себе лоб. Могла даже
пахнуть и иметь предупреждающий голос. Отменить такую преграду мог лишь
специалист — специалист, больший чем я. Я сразу же вспомнил отель на триста
шестьдесят пять мест. Если бы я умел это тогда!
— Зачем это нужно? — спросил я. — Я ведь не собираюсь ни с кем воевать.
И, насколько я знаю, никто не собирается на меня нападать. То, что я учу, это
больше боевая техника, чем бытовой навык. Но во мне и так столько боевой
техники, что порой я чувствую себя боевым петухом. Я хочу спокойно жить и
спокойно варить лапшу на спокойной кухне.
— Это нужно для самозащиты.
— От кого?
— Но ты ведь пришел к нам. Пришли и твои герои. Время от времени
появляются пришельцы. Если бы мы, скарелы, не умели обороняться, то мы бы
никогда не достигли теперешних высот жизни. Все было бы разрушено и разрушено
неоднократно. Вспомни, чем кончилось дело на Кантипуа. Правитель стал
благороден, это так, но меньше чем через месяц его собственная жестокость
вернулась к нему и убила все, что он создал. И все начинается снова. Поэтому
нужно уметь обороняться. И уметь охранять друзей.
— Все скарелы умеют это? — спросил я.
— Все, но большинство умеет очень плохо. Предметам обороны уже давно не
уделяют внимания, их запустили, к сожалению. Теперь, чтобы поставить хорошую
преграду, некоторым скарелам требуется возиться больше часа. А это недопустимо,
если враг рядом.
Я вспомнил свой первый день в этом мире и женщину, входящую под сень
деревьев.
— Они могли её убить?
— Скарелы бессмертны. Может быть, она просто хотела, чтобы ты её спас.
Изучив влияние и установление преград, я занялся, наконец, героями,
сидевшими в клетке. До сих пор я не мог их выпустить, но теперь я почувствовал
уверенность в своих силах. Пребывание в клетке их нисколько не утомило. Они
были приучены к любым трудностям солдатской жизни. Вначале я выделил им одну
комнату в доме и установил прочную преграду.
— Скарелские штучки, — проворчал Федклп. — Ты становишься похожим на них.
— Ты предпочитаешь клетку?
— Нет. Там грязно.
Они оказались очень опрятны и просто не вылазили из ванны. Ванну я им
раздвинул простым мысленным влиянием. Для этого пришлось отодвинуть стену
кухни. Возможно, они и неплохие ребята, но нужно подождать.
Через пару дней я вывел их на прогулку. Раздвижение сознания стало для
меня уже привычным и неутомительным делом и, хотя я ничего не видел четко, но
перемещение таких массивных существ ощущал хорошо. Я лег в траву и отпустил их
погулять по саду, предупредив, чтобы они не подходили к дороге, к скарелам и к
их жилищам. Герои оказались послушны и исполнительны. Побродив в саду, они
устроили военную игру и выломали несколько фруктовых деревьев. Мысленным
приказом я заставил деревья снова врасти в грунт. Принялись три дерева из
четырех.
Однажды вечером мы снова говорили с ней о любви. Она была почти раздета и
это сбивало меня с мысли.
— Ты смотришь на меня как на самку, — сказала она.
— Но ты сама так оделась.
— Разве дело в одежде или в её отсутствии? Смотри.
Она сбросила накидку и, неизвестно откуда, в её руках оказалось два
веера. Теперь она была прикрыта только ими. Потом она сделала то, чего я ещё
никогда не видел: создала собственные копии, превратилась в двенадцать
совершенно одинаковых женщин, которые стояли в ряд. Их тела не были телами
земных женщин, они были слишком безупречны для земли. Это была не безупречность
хорошей породы, которую иногда можно почувствовать в собаках и лошадях, а нечто
совсем иное. Что-то подобное может чувствовать земной мужчина, когда любимая
женщина впервые расстегивает верхнюю пуговичку на своей рубашке и за тканью
появляется бледный треугольник кожи, всего лишь треугольник без всяких деталей
— и он изумляется великолепному совершенству того, что увидел. Это как удар
током, растянутый на минуты и боль которого обращена в свой негатив.
— Ну как я выгляжу? — спросила она.
— Великолепно.
— Чистое физическое совершенство?
— Нет. Наполовину дух, — ответил я. — Просто тело может быть прекрасно,
то есть, может казаться прекрасным, но через пять минут оно становится скучным.
На тебя же можно смотреть бесконечно.
— Возможно. Теперь я буду танцевать. Смотри. У тебя же нет предубеждений
против эротики.
Она создала ещё один фантом, на этот раз мужской. Смешной мужчина в
кальсонах и с нелепо торчащими черными усами прыгал вокруг танцующих женщин,
демонстрируя изрядное чувство ритма и невероятную растяжку. Женщины двигались
настолько синхронно, что это околдовывало. Они прикрывались веерами и пели
веселые куплеты. Потом вступал мужчина и исполнял припев:
Что? — Где!
Что? — Здесь!
Что? — Нет!
Что? — Есть!
При этом он убирал то один веер, то другой.
— Как тебе понравилось? — спросила она, станцевав.
Она лишь слегка запыхалась.
— С твоей хореографической подготовкой можно выступать в лучших театрах.
— Этот танец, — сказала она, — был твоим представлением о любви: свобода,
раскованность, красота, много игры, примерно пополам плоти и духа. Ты согласен?
Это так?
— Ты снова хочешь меня в чем-то уличить, — сказал я. — Можешь станцевать
на «бис»?
— Я покажу тебе другое. Мое представление о любви.
Тринадцать человек превратились в двух женщин, на этот раз одетых по
земному, но, скорее, в средневековом стиле. Возможно, это была стилизация под
средние века. Они стояли, взявшись за руки и смотрели куда-то вдаль поверх моей
головы. Левая была одета в серебристо-серое, чуть голубоватое блестящее платье
со шнуровкой на груди, шнуровка стягивала очень глубокий разрез; правая — в
такое же платье, но молочно-зеленоватого цвета. Волосы обеих женщин в точности
повторяли цвет платьев. Их ладони соприкасались; они стояли чуть-чуть
повернувшись друг к другу и, казалось, не замечали меня. Их лица были абсолютно
одинаковы. Они начали петь и я понял, что слышу чудо.
Их голоса покоряли, как дудочка крысолова. Хотелось плакать, хотя я и не
понимал слов песни на незнакомом языке. Где-то внутри меня разрасталось ясное
сияние, сияние чего-то нематериального, но абсолютного. Если бы я в этот момент
подумал о боге, то я бы уверовал в него раз и навсегда.
Она закончила петь и выдержала паузу. Потом снова приняла обычный облик.
— У меня пропали слова, — сказал я.
— Вот именно. Это я и хотела от тебя услышать. Ты ещё не понял, чем
истинная любовь отличается от земной, но ты уже приблизился к пониманию.
Сомнение есть первый шаг к истине. Ты уже сомневаешься.
— Это все музыка, — сказал я, — я не представлял себе, что такая музыка
возможна. Музыка плюс высокий класс исполнения. У нас на земле ребенок вначале
пританцовывает, а потом ходит, вначале подпевает, а потом учится говорить,
подпевать может даже собака и сорока сможет выучить мотив. Музыка это первичное
и самое влиятельное искусство. Именно поэтому история избрала музыку, чтобы
проявить в человеке личность. То же самое ты сделала со мной.
— Сейчас земная история использует музыку, чтобы убить в человеке
личность. Но дело не в музыке. Посмотри на свечу.
В темном воздухе появилось пламя свечи.
— Посмотри: пламя это тоже музыка, но музыка без звука. А стихи?
Стихотворение это не слова и не рифма, это все что угодно, любая вещь, в
которой звучит мелодия Абсолюта. Дело в абсолютном. И любовь есть тоже проекция
абсолютного на нашу плоскую жизнь. Все это никак не связано с детородными
органами.
— В таком случае я хочу задать нескромный вопрос.
Она засмеялась.
— Задавай.
— Как вы размножаетесь?
— Практически никак. Скарелы бессмертны, если только сами не захотят уйти
из жизни.
— Но некоторые хотят?
— Да, и тогда численность скарелов сокращается. Еще и поэтому нам нужна
ваша земля. Наши гены не смешиваются с вашими, практически не смешиваются.
Поэтому наши мужчины осеменяют земных женщин, а потом забирают эмбрионы. Таким
образом рождается около двадцати тысяч скарелов в год.
— А что же земные женщины? Почему они молчат?
— Земные женщины выступают просто в роли инкубаторов для генетического
материала. Их специально отбирают, начиная с раннего детства, им делают
регулярные медосмотры, заменяют неудачные детали в организме, излечивают от
многих заболеваний. Когда приходит срок, они начинают плодоносить — как яблони.
После каждого контакта с нами мы блокируем их память. Кстати, наши корабли и
транспортные устройства видел чуть ли не каждый пятый человек планеты. Это то,
во что вы не верите, и то, что вы называете летающими тарелками.
— И никто ничего не помнит?
— Иногда помнит. Мы не блокируем память слишком жестко. Все равно, врядли
какая-нибудь женщина отважится рассказать, что её изнасиловал инопланетянин. А
если и отважится, то что это меняет? Кстати, земля нужна не только для нас. Там
пасутся и многие промежуточные миры. И каждый там находит что-то полезное для
себя.
Следующим предметом было создание фантомов. Мы вышли из дому и учитель
вначале создал охранную преграду над нами, домами, деревьями и травами, не
доверив столь важное дело мне. Проверив прочность преграды, он создал дракона.
Был вечер и между голубыми облаками начинали проглядывать первые звезды. Вдруг
все исчезло, сменившись тусклым лиловым сиянием. Надо мной нависало морщинистое
брюхо огромного существа.
— Величина не имеет ничего общего с истиной сущностью, — сказал учитель,
но она поражает воображение примитивных созданий.
Вдруг дракон начал скакать и бесноваться. Я инстинктивно присел. Каждая
его лапа была с железнодорожный вагон величиной.
— Почему он танцует? — спросил я.
— Его мучит боль ядовитого укуса.
— Он может нас раздавить?
— Вполне, если бы не преграда.
— Но ведь это фантом.
— Фантом это существо, которое управляется твоей волей и живет лишь до
тех пор, пока твоя воля этого хочет. Он может быть зрительным, слуховым,
вкусовым или воздействовать на все органы чувств одновременно. Этот как раз
такой. Фантом может иметь все, кроме собственной воли и длительной жизни.
Через несколько минут дракон свалился. Его живот вздрагивал в каком-то
метре от меня.
— Он умирает?
— Да. Яд был слишком силен. Но хватит драконов. Начнем с вещей попроще.
Чудовище сразу исчезло, вместе с защитным экраном. Мы сели на траву.
— У тебя всегда с собой карандаш и бумага, я знаю. Дай их мне.
Я дал ему записную книжку с вложенным карандашом. Он записал что-то на
внутренней стороне обложки.
— Все это была чепуха. Теперь я покажу тебе, в чем заключается настоящее
искусство. В том, чтобы предсказывать. Попробуй предсказать, где будет этот
карандаш через пять секунд.
Он положил карандаш посредине между нами.
— На этом же самом месте, — ответил я.
— Самоуверенный ответ. Но, может быть, ты и прав. Считай до пяти и мы
посмотрим.
Я начал считать, но на счете «четыре» он взял карандаш и переложил в
другое место.
— Видишь, ты был неправ. А вот я всегда могу сказать, где будет карандаш
через пять секунд.
— Проверим?
— Проверим. Он будет на этом же самом месте.
Я начал считать и на счете «четыре» передвинул карандаш.
— Вы ошиблись, — сказал я. — Вы тоже не умеете предсказывать будущее.
— Разве? Тогда прочти.
И он протянул мне мою записную книжку. На внутренней стороне обложки было
написано: «Приказ: на счете 4 передвинь карандаш на другое место».
— Видишь, — сказал он, — я все-таки предсказал будущее. А ты выполнил мой
приказ, даже не зная о нем. Настоящее искусство состоит в управлении вниманием
собеседника — и врага, и друга. Как только ты научишься управлять вниманием, ты
научишься создавать фантомы. То, что я сделал сейчас, тоже было фантомом.
Логическим фантомом. И этот фантом тебя обманул.
Но создание физических фантомов мы начали с другой стороны.
— Протяни вперед руки, — сказал он. — Ладонями друг дружке. Теперь
чуть-чуть пошевели ими, чтобы почувствовать пространство между ладонями. Сейчас
в этом пространстве возникнет фантом. Простейшее свойство фантома, которое
легче всего создать, это упругость. Сейчас пространство между твоими ладонями
станет упругим. Пробуй, пока не почувствуешь это.
Это было довольно легко сделать. Уже через несколько секунд я ощутил
между ладонями нечто предметное.
— Труднее всего обмануть зрение, потому что зрение это самый точный
аппарат мозга, — продолжал он. — Еще долго твои фантомы будут оставаться
невидимыми. Дай его мне!
Я отдал ему то, что висело между моими ладонями.
— Плохо. Он был рыхлым и сразу распался. Сделай ещё раз.
С созданием фантомов дело двигалось довольно вяло. Хороший фантом
требовал хорошего раздвижения сознания, а это было мне недоступно. Я научился
создавать больших, неповоротливых и довольно некрасивых фантомов. Но о том,
чтобы сотворить копию человека или дракона со множеством деталей, и речи быть
не могло. Впрочем, я никогда толком не умел рисовать, а тут нужно было то же
самое: изобразительный талант.
Еще одной тайной, которая так и осталась для меня за семью печатями, было
удивительная способность скарелов подключаться к информации. Как я понял из
объяснений, они могли считывать любую информацию из громадных, если не
всеобъемлющих хранилищ, причем делали это мгновенно и без всяких усилий.
Скарелы не нуждались в книгах, в обучении, в телевидении и в компьютерах. Почти
не нуждались в общении. Мозг каждого из них работал гораздо быстрее и надежнее
компьютерной сети. Поначалу меня удивляли их безграничные познания, их
способность процитировать любую книгу, быстро назвать любые цифры, не
задумываясь дать обоснованный ответ на любой вопрос, но потом я понял, в чем
дело. Увы, хотя этот учебный предмет привлекал меня гораздо сильнее остальных,
я так и не сдвинулся с мертвой точки.
Необязательностью общения объяснялась и такая особенность скарелов, как
отсутствие имен. Вначале меня просто выводило из себя, что никого здесь никак
не зовут; я не мог понять как обратиться или упомянуть кого-то. Потом я
научился составлять определенный мысленный слепок для каждого знакомого скарела
и этого оказалось достаточно. Стоило мне заговорить и все понимали о чем идет
речь. Никакие земные слова не могут передать этого странного взаимодействия,
поэтому при пересказе мне иногда приходится погрешить против истины. И только
здесь я наконец-то понял почему моя память никогда не удерживала имен. То, что
что на земле казалось неприятным и утомительным дефектом, здесь было вполне
нормально.
Параллельно с фантомами я изучал обездвиживание. Цель заключалась в том,
чтобы мгновенно и на нужное время парализовать избранное существо. Скарелы
могли обездвижить даже неживой предмет, например, волны на воде. Я попробовал
пройти по таким волнам и убедился, что они чрезвычайно скользкие — невозможно
устоять.
Я грохнулся, а учитель рассмеялся. Волнистая поверхность воды была
твердой, как стекло. Если бы не мои боевые навыки, я бы сломал руку.
— Молекулы этой воды тоже неподвижны, — сказал он, — они парализованы
моей волей. Поэтому они не обеспечивают силу трения.
— А как же быть с хождением по водам?
— Чтобы пройти по воде, нужно не просто её обездвижить, но и создать на
поверхности особый слой. Но тебе не нужно хождение по водам. Тебе нужно
останавливать врага.
— Где вы найдете для меня столько врагов?
— Скоро увидишь.
Это меня не обрадовало. Я уже давно начал догадываться, что готовят меня
не к спокойной жизни с макаронами на кухне. Похоже, что с моралью у скарелов не
меньшие проблемы, чем у землян. Осознав это, я начал учиться с удвоенным
рвением. Возможно, что мне прийдется побороться и за собственную жизнь.
Я продолжал свои ночные полеты. Я старался быть осторожным, но, насколько
я мог судить, слежки за мною не было. Я нашел ещё три больших платформы,
усыпанных черепами. Все они располагались довольно далеко от города. Некоторые
из черепов были ещё совсем свежими, хранящими запах плоти, а были и такие,
которые казались пролежавшими здесь многие тысячи лет. Я пытался понять отчего
умерли все эти люди. Я пытался понять откуда взялось здесь, в этом отдаленном
мире, такое количество людей. Может быть, скарелы грабят земные могилы в
поисках нужных им биологических материалов? Я уже начал склоняться к такому
предположению, когда нашел группу из тринадцати черепов, которые все имели
одинаковые треугольные дырочки у виска. На земле, насколько я помню, пока ещё
не стреляют треугольными пулями.
Изредка я находил странные черепа: такие, будто их изгрызли древоточцы; с
провалами и выпуклостями; очень плотные или истонченные; имеющие неправильную
форму. Это были черепа больных людей — но на земле не было болезней, которые
оставляют подобные следы. Были ли такие болезни здесь?
После этого пришло время учиться перемещениям между мирами.
Для перехода из мира в мир скарелы обычно использовали устройства до
смешного напоминающие летающие тарелки — на фотографиях в популярных земных
журнальчиках. Были также аппараты в виде сигары, сосиски, были и шары любых
размеров. Вторая, беспредметная, техника использовалась для индивидуальных
перемещений. Такие перемещения требовали больших физических усилий, поэтому
скарелы предпочитали транспортные средства. Но то, что для рядового скарела
было непомерным физическим напряжением, для меня оказалось легкой разминкой —
они ведь были очень слабыми существами. Поэтому я решил не пользоваться
тарелками и шарами. Я говорю «решил», но не знаю, выделил ли бы мне кто-нибудь
настоящую большую тарелку, или сосиску, на худой конец.
— Смогу ли я увидеть землю? — спросил я.
— Конечно. Но сперва тебе прийдется сделать много пробных полетов.
— Куда?
— В промежуточные миры. Ты можешь делать там все что угодно, но не
выдавай себя.
— Все что угодно — это слишком много.
— Это нормально.
— Например, убивать? Грабить банки? Захватывать власть?
— В этом ты только сам себе судья. Ты ведь ловил рыбу в земных реках и не
думал о том, что она чувствует, когда её череп протыкает стальной крюк. Решай
сам.
— А если?..
— Нет-нет. А если ты выдашь себя, то ничего не случится. Просто это не
принято среди скарелов.
— Понятно. Вас не любят, — предположил я.
— Невозможна любовь с низшими существами. Это все равно что
скотоложество.
Это меня слегка разозлило.
— А как же изнасилования земных женщин? Это тоже любовь к скоту?
Учитель взял меня за плечи и подвел к окну.
— Ты так и не понял сущности любви, — сказал он. — любовь там, в небе.
Она в пространстве. Любовь — это бог. А размножение — это всего лишь
размножение. Это технический акт. Это физический труд, который может быть
приятным, а может и не быть таковым. То, что на земле он назван любовью, вводит
тебя в заблуждение. Когда-нибудь ты познаешь настоящую, информационную любовь.
Тебе все станет ясно. Когда ты любишь, из тебя истекают не грязные жидкости, а
потоки смысла и ты передаешь этот смысл другому. Возможно, что ты чувствовал
...Закладка в соц.сетях
