Жанр: Электронное издание
vlastypodvala
...рмально и хорошо, и что я
должен быть благодарен судьбе и за то, и за се, и за то что не. Я не собираюсь
благодарить судьбу, или те силы, которые действуют поверх логики и законов. Те
силы безразличны к нам и откликаются лишь на безразличный призыв. А безразличие
— оружие недостойных.
Мне всегда становилось холодно, в плечах и затылке, когда я пробовал
внимательно проследить по памяти и по оставленным следам одну из непройденных
дорог. Жизнь — как дерево, на котором каждая ветвь хочет стать верхушкой, но, в
отличие от дерева, те ветви, которые верхушкой не стали, сохнут и опадают,
оставляя острые сучки; о них обязательно ранишь себя при случайном
прикосновении. Сколько их было, таких веток, и — годы вставляются в памяти один
в другой, как телескоп, компактности ради — кажется, что все было недавно,
(есть ли фраза банальнее этой? — какой, в сущности страшный вопрос) и трудно
поверить, что столько всего изменилось. Какой-то голос, не женский, не мужской
и не детский, но смутно человеческий — кричит в памяти длинное ааааааа, как
будто кто-то падает в колодец и при этом кричит, а колодец темен и глубок; или
кто-то безнадежно аукается, заблудившись во времени, потеряв от отчаяния даже
ууууууу и не существует ни в этом, ни в том мире силы, которая могла бы ему
помочь; вот так бывает.
8
Я вышел из комнаты на большой балкон. Была глубокая синяя ночь. Я ощущаю
темноту не так, как другие люди. В детстве я никогда не боялся темноты, даже
полной темноты. Честно говоря, я даже не понимаю толком, что такое полная тьма.
Я хорошо вижу в темноте. Самая глубокая ночь для меня не черная, а синяя, того
сочного оттенка синевы, который я затрудняюсь передать словами. Такой синевой
иногда взблескивают панцири черных жуков. Я могу различить предметы, и довольно
неплохо, где-нибудь в глубоком подвале без всякого света или даже в темноте
фотолаборатории. В абсолютной тьме. Впрочем, я не столько вижу, сколько ощущаю
их присутствие. Слова «невидимый в темноте» для меня пустой звук. Поэтому я
люблю ночь. Она прекрасна своим спокойствием и пространностью. Она струится
сквозь меня. И я наполняюсь — как невод наполняется рыбой. Наполняюсь не знаю
чем, но все равно, это хорошо и важно. Ночью, если я не собираюсь читать или
писать, я никогда не включаю свет; я живу в темноте и мне это нравится. Когда
моя жена всякий раз включала свет в кухне, вставая ночью, меня это раздражало.
Она же просто бесилась от того, что я предпочитаю свободно лавировать между
предметов, невидимый ей. Она называла меня привидением, лунатиком, мяньяком и
прочими приятными прозвищами. В детстве у меня бывали неприятности из-за того,
что я не такой как все. Люди редко могут стерпеть то, что им непонятно. Я вышел
на большой балкон.
Ночь светилась. Ночь пылала теплыми звездами и дальними огнями. Ночь
припала к городу как зрачок к объективу микроскопа. Вертикальные многоэтажки
стояли справа, слева, сверху и снизу, так что трехмерность пространства сразу
бросалась в глаза. Редкие окна синхронно мигали и гасли в фазе с перипетиями
ночного эротического детектива. Отраженный в стекле, отсвечивал голубой подъезд
с женскими ногами в тапочках. Ноги повернулись и ушли.
Шестнадцатиэтажный дом за дорогой, одна из последних новостроек, был
почти темен. Две трети квартир там ещё пусты. В одной из квартир на девятом
этаже сейчас живет наивный мальчик с огромной старой собакой. Эту квартиру я
снял для него на три месяца. Думаю, что трех мне хватит с лихвой. Он не знает,
зачем поселен там, и не узнает никогда. Суть того, что я собираюсь сделать
сейчас можно выразить тремя словами: управление человеком на расстоянии. Я ещё
никогда этого не делал, но должно получиться, рассуждая теоретически. Если
получится, это будет следующий скачок вперед в моем превращении в мастера.
Кроме того, это будет отличная месть.
В том же доме, в коридоре того же девятого этажа живет негодяй, с которым
я в свое время был знаком. Негодяй, который уже тридцать раз заслужил мою
месть. Человек, давно ставший кошмаром для окружающих. Человек, отравляющий
жизнь по меньшей мере сотне других, нормальных людей. Человек, соприкосновение
с которым равно кошмару. Теперь он получит все сполна. Теперь его собственная
жизнь превратился в кошмар. И главным ужасом этого спектакля буду не я, и не
тот наивный мальчик с его мечтами о благе родины, а огромная черная собака. Я
собираюсь разыграть кое-что похлеще чем «собака Баскервилей». Трагедия будет
ничуть не менее интересной. А он ещё сказал, что я не сумею зарезать цыпленка.
Конечно, я не собираюсь доводить дело до смерти. Ни в коем случае. Никто и
никогда не заслуживает смерти. Это главное ограничение моей профессии. Те силы,
с которыми я вступаю в контакт, могут убить больше народу, чем ядерный взрыв.
Поэтому обращаться с ними нужно так же осторожно, как с ядерной кнопкой. Я
никогда не занимаюсь политикой, судьбами человеческих масс, устранением
конкурентов. В этом мой небольшой профессиональный кодекс чести.
Телефонный звонок. Не жди ничего хорошего, если тебе звонят в половине
второго ночи.
— Это Элиза. Меня помните?
— К сожалению. У вас снова проблема?
— У вас, а не у меня.
— Со своими проблемами я разберусь сам. До свидания.
— Подождите.
Мне не нравился её тон. Она снова не просила, а приказывала. Таким тоном
говорит малолетняя сволочь с первыми пупырышками грудей в компании пьяных
мальчиков с уголовными мордами. Мальчики вдоволь поиздевались над какой-нибудь
несчастной жертвой и отпускают её. Жертва уже собирается сбежать, но малолетка
орет: «Стоять! Сюда!» Именно такая интонация, хотя и очень разбавленная
ситуацией. Похоже, что она просто не умеет по-другому. Она умеет только
приказывать и заставлять и никогда не пробовала понять, простить или попросить.
Насилие как стиль жизни.
— Почему я должен ждать?
— Вспомните ту женщину, которую вы оживили. Она умерла.
— Я так и думал. Но вы ведь получили то, что хотели.
— Нет. Она нас обманула. Она дала неверные сведения.
— И что?
— Денег нет.
— Я вас предупреждал. Никто не может нарушить закон возмездия.
— Мне нужны эти деньги.
— О какой сумме мы говорим?
— Семьдесят тысяч долларов.
— Так мало? Я думал, что речь идет по крайней мере о семи миллионах.
Семьдесят тысяч вас не убьют.
— Зато вас убьют. Если вы не вернете эти деньги в течение месяца, я
удваиваю ваш долг. Если вы не вернете деньги и после этого, то не доживете до
сентября.
— Я думаю, дело обстоит по-другому, — сказал я. — Если ВЫ не вернете долг
за месяц, то сумму удвоят. А если ВЫ не вернете и после этого, то ВЫ не
доживете до сентября. Я прав?
— За тобой все равно прийдут раньше, …….
Оборот речи, которым она завершила разговор, был просто потрясающ.
Когда они вошли, ничто не предвещало беды. Впрочем, мои предчувствия
всегда обманывали меня: все важное происходило без всяких предчувствий, а самые
мрачные и самые светлые предчувствия никогда не оправдывались. Не верьте
предчувствиям, змея всегда ужалит вас неожиданно. Это я говорю вам как
профессионал. Итак, они вошли.
Троллейбус был набит почти до отказа. Дышать было нечем. Двое
разместились на ступеньках, а двое вплотную ко мне. Я терпеть не могу наглых
подростков, но это не предрассудок — просто я не выношу вида той умственной и,
главное, моральной тупости, в которой они постоянно и с удовольствием
пребывают. Они нежатся в ней как свинья в грязной луже. Некоторые из них станут
людьми, но сейчас от них просто несет нравственным идиотизмом. Мне не нравится
этот запах.
— От это самый клещ! — говорил один, — Тут такой понт, я выплываю из-под
воды и прямо сразу пяткой ему в хавальник. Он сразу откинулся.
— Ну ты царь! — поддержал беседу другой. Третий в это время задумчиво
размазывал по своей шее жвачку, первоначально прилепленную за ухом.
После этого они стали отпускать друг другу оплеухи и довольно
чувствительно при этом содрогаться. Троллейбус все-таки был полон.
— Вы, педики, хватит до меня дотрагиваться! — довольно спокойно сказал
мужчина, стоявший неподалеку. Двое самых дерганных стояли как раз между ним и
мной. Мужчине было около сорока. Довольно красив, слегка необычен. Что-то
странное в лице, сразу не поймешь. Вначале мне показалось, что он не русский,
вроде помеси с цыганом, но потом я понял, что ошибся. Скандал потихоньку
раскручивался. Я отвернулся к заднему стеклу. Равномерно убегала дорога, едва
смоченная недавним дождем. Дождь не смягчил жару.
Он вышел на довольно пустой остановке и сразу повернул в сторону
бульвара. На бульваре сейчас не было вообще никого, хотя обычно здесь
выгуливали собак. Четверо подростков вывалили вслед за ним. Их намерения были
ясны. Я не большой любитель уличных драк, но, раз на то пошло, мне пришлось
выйти тоже.
Как только троллейбус отъехал, я понял, что ошибся. Из передней двери
вышли ещё четверо. Теперь их было восемь против двоих. Всем лет по пятнадцать.
Трое худые и длинные, остальные бесформенные, с наплывами жира в разных местах.
Судя по мордам, маменькины сынки. В трусах и майках, со спортивными сумками.
— Папаша, а мы тебя не звали, — тонко намекнул один.
— А я тоже не люблю педиков, — ответил я.
Место было отличным, как будто специально выбранным судьбой. С трех
сторон плотные деревья и кусты, с четвертой дорога, на которой никого. Даже
если кто-то появится, он не станет вмешиваться.
Последний раз мне приходилось драться дет двадцать назад и я совсем забыл
как это делается. Удары посыпались градом, но я не столько разьярился, сколько
удивился тому, что удары почти не причиняют мне боли. Их кулаки и кроссовки
были как будто ватными. Просто они ещё были детьми и привыкли драться с такими
же детьми. Я примерился и влепил одному из них отличный удар куда-то в область
носа. Нос сразу расплющился и на губе появилась отличная кровоточащая ссадина.
Удары сразу прекратились. Кулаки все ещё летали в воздухе, но не приближались.
Стая почувствовала страх.
Один из них удалился и поднял кирпич.
— Ну и что, ты умеешь этим драться? — спросил я. — Иди, иди сюда!
С древности людям твердили: познай себя да познай себя. Познать себя
невозможно. Я взрослый человек, который ещё минуту назад был уверен, что знает
о себе все, теперь понял, что ничего не знает. Мне понравилось. Это было
чувство какого-то полузвериного, полубожественного наслаждения, и высокого и
мерзкого одновременно. Мне хотелось, чтобы драка длилась, я хотел получать
удары и наносить удары, я хотел боли и хотел причинять боль. Синие молнии
ярости. Оранжевый океан гнева — я вдруг почувствовал себя таким сильным, что
смог бы броситься в бой с вдвое большей стаей — и победить. Сейчас я мог рычать
как зверь и рвать глотки зубами. Сейчас я был способен на любое безумие — и,
кажется, они прочли это в моих глазах.
И вдруг все закончилось.
Они исчезли.
Остался только человек, лежащий на дороге.
Он приподнялся и сел. Он прижимал рукой рубашку на животе. Рука была в
крови.
— Ничего, — сказал он, — только кружится голова. Если я сейчас отключусь,
слушай главное: никаких врачей. Никого не зови. Это не смертельно, это заживет.
Можешь бросить меня здесь, брось меня здесь, положи и уйди. Я…
И он упал на спину.
Он оказался довольно тяжел. Я приподнял его, чтобы отнести к ближайшей
скамейке, но потом передумал. Я смог бы его только тащить. Начал расстегивать
рубашку, но пальцы не слушались, пришлось оторвать пуговицы. Рана на животе
слегка сочилась кровью; я пытался её вытирать его собственной рубашкой, но не
успевал. Материя уже насквозь пропиталась кровью и больше не впитывала. Я не
мог определить, насколько рана глубока. Крови становилось все больше и больше.
Если бы поблизости был телефон, я бы все-таки вызвал скорую. Но телефона не
было, как не было и людей, потому что дождь все усиливался. Дождь пошел
неровно, какими-то прядями. Я надеялся, что кто-нибудь выйдет из троллейбуса.
До остановки было всего лишь метров сто пятьдесят. Можно было бы крикнуть и
позвать на помощь. Проехал автобус и не остановился. Сгущался вечер.
Разумеется, никаких фонарей.
Наконец, я понял, что крови слишком много, значит, есть ещё одна рана.
Вторая рана была на бедре; мне пришлось расстегнуть ремень и разорвать брюки.
Кровь текла равномерно и уверенно, как из крана. К этому моменту я уже овладел
собой и стал действовать четко и быстро. Снял его рубашку — то, что от неё
осталось, — оторвал рукав, скрутил жгутом, обвязал вокруг бедра, вставил палку
и закрутил. Сухая палка сломалась, я быстро выбросил обломки и оторвал
подходящую ветку от каштана. Только сейчас я увидел, что мои руки все в
ссадинах и порезах. К счастью, мне хватило ума, чтобы не вымазаться в крови,
как мясник.
Рана на животе сейчас либо почти не кровоточила, либо дождь смывал кровь.
Она показалась мне неглубокой: нож прошел по касательной и разрезал в основном
жировую складку и, может быть, мышцы. Кусок кожи можно было просто приподнять
пальцами; разрез явно не шел в глубину. Это успокаивало. Я поднял голову и
огляделся, собираясь с мыслями. Дождь гудел стеной. Гремело со всех сторон.
Град весело скакал по асфальту, но, несмотря на это, мне было жарко. По дороге
неслась вода вровень с тротуаром. Вдалеке бежала старуха, накрытая клеенкой.
Сейчас ей ни до чего не было дела.
Я оттащил человека к кустам и встал. В принципе, он попросил оставить его
здесь. Но после града станет холодно; если он останется лежать здесь всю ночь с
такой потерей крови, то не выдержит. Меня беспокоила столь долгая потеря
сознания. Это означало кому или что-то вроде того, и значит, могло быть
действительно опасным. Если я позволю ему умереть, то буду виновен — и в
моральном, и в уголовном плане. Я решил вызвать скорую.
До метро было минут пятнадцать ходу. Вначале я быстро шел, потом начал
бежать. Отчего-то у меня начала кружиться голова. Подо любом будто бы включился
крошечный зудящий моторчик и пытался раскрутить юлою весь мир вокруг меня. Вид
человека, бегущего под проливным ливнем, никого не удивлял. Впрочем, никого и
не было. Несколько машин окатили меня водой так, что я чуть не захлебнулся. В
метро я вставил карточку и стал набирать номер телефона. И только на пятой
цифре я понял, что набираю не 03.
Это был номер, весь день крутившийся у меня в голове. Человек смутной
национальности примерно месяц назад попросил моей помощи в одном щекотливом
деле, и я действительно ему помог. Его фамилия была Хараджа, а с виду он был
похож и на грека, и на индуса, и на грузина. Вобщем, не разберешь. Сегодня
утром я встретил его, точнее, он сам меня увидел, остановил машину и предложил
подвезти. Он так меня благодарил, что мне даже стало неловко. В конце концов он
сказал, он так и сказал: «если у вас какие неприятности, можете обращаться ко
мне.» И дал телефон, который я не записал, а запомнил. Именно этот телефон
кружил в моей памяти до сих пор. Именно этот телефон автоматически стали
набирать мои пальцы. А почему бы и нет?
Дело, в котором я ему помог, было очень сомнительного свойства. Его
занятия наверняка столь же сомнительны. И уж точно, он не похож на
законопослушного болвана, который сразу же бежит звонить в милицию. В нашу
милицию бегут только болваны. Однажды подросток напал на старуху, а когда мы
сообщили об этом милицейскому патрулю, те подонки просто развернулись и ушли в
другую сторону. Зато когда их не просят… Пожалуй, когда он говорил о
неприятностях, он имел ввиду случай вроде моего.
Я не надеялся, что Хараджа согласится мне реально помочь, но он мог
помочь советом. Честно говоря, я оказался совершенно неподготовленным к такой
ситуации, я не представлял, что делать — все варианты казались мне
проигрышными. Что бы ты ни сделал, ты будешь неправ. Мне нужно было время —
чтобы сосредоточиться, обдумать положение и найти выход. Но времени не было. К
счастью, Хараджа оказался человеком решительным.
— Ждите меня у остановки через тридцать минут, — сказал он. — И никакой
личной инициативы.
— На что вы надеетесь? — спросил я.
— На то, что пациент уже ушел или хотя бы уполз. Так будет лучше для нас
и для него. Если он умер, я вам не помощник.
— А если нет?
— Разберемся на месте.
Я не засек точное время, но мне показалось, что машина подъехала гораздо
быстрее, чем за полчаса. Дождь уже прекратился, небо перетекало из лилового в
черное и лишь последний отсвет красного угадывался над крышами. Громадные лужи
отражали воздух и деревья, причем так величественно, что казались горными
озерами в миниатюре. Из машины вышли Хараджа и непомерно толстая старуха с
чемоданчиком. Ее тело, довольно рослое, было почти одинаково в высоту, толщину
и ширину. Однако двигалась она так проворно и легко, что я все время не мог
отделаться от впечатления, что она просто надута воздухом. Мне даже хотелось её
потрогать. Толстуха оказалась врачом.
Когда мы подходили к кустам, оттуда кто-то выскочил и побежал. Так
быстро, что мы не успели его рассмотреть.
— Это он? — сердито спросила старуха.
— Нет, конечно.
— Без «конечно». «Нет» уже достаточно. Меня звать Марфа Павловна. Будешь
слушаться и делать все что надо. Иголку держать умеешь?
Мужчина лежал в той же позе. Вначале мне показалось, что он мертв, но
Марфа Павловна ничего такого не сказала и я успокоился. Она работала быстро и
очень профессионально, на мой взгляд. Она ощупала живот, оттянула веки и
посветила фонариком, измерила давление, сделала ещё что-то во многих местах,
скорее всего измерила температуру, каким-то плоским датчиком.
— Давно?
— Что давно?
— Давно наложил жгут?
— Примерно часа полтора.
— «Примерно» это больше или меньше?
— Не знаю. Больше.
— Тогда молись богу. Я снимаю.
— Может быть не надо?
— Я лучше знаю что надо. Если жгут не снять через два часа, возможна
гангрена. Если кровотечение возобновится, то прийдется везти в больницу. Без
операции не выживет.
— А если вы?
— Операцию? Молодой человек, я не шизофреничка.
Она ослабила жгут, подождала немного и снова ослабила.
— Дай мне руку.
Она все-таки не могла встать без посторонней помощи со своего раскладного
стульчика. Я подал руку. Вес был такой, как будто я тащил гиппопотама.
— Ну как?
— Вы здорово работаете, — польстил я.
— Ну, тем живу. Значит, есть хорошее и есть плохое. Внутреннего
кровотечения нет, брюшная полость не прободнена, все органы целы, насколько я
могу судить. Была разрезана вена, но кровотечение прекратилось. Эмболии нет. Ты
знаешь, что такое «эмболия»?
— Примерно, — сказал я.
— Примерно не годится. Разрезанная вена иногда засасывает воздух. Когда
этот воздух дойдет до сердца, оно окажется пустым.
— Да.
— Не «да», а в тридцати семи процентах случаев летальный исход, даже в
клинике. Но здесь дело не в этом. Здесь дело в том, что он не приходит в
сознание. Его раны — это просто большие порезы, я, кстати, их
продезинфицировала, сейчас подержишь, пока я буду бинтовать. Для комы нет
никаких причин.
— Может быть, его ударили по голове? — предположил я.
— Мозг не поврежден.
— Как вы можете знать?
— Молодой человек, не нужно соваться не в свое дело.
— Хорошо, не буду, — согласился я.
— У человека столько рефлексов, что по ним можно проверить все что
угодно. Мы устроены как электронная плата: если грамотно тыкать тестером…
Только грамотно. Рефлексы в порядке, мозг не поврежден. Значит, вот что я
советую. Ничего не советую. Я думаю, что он все-таки очнется. Когда очнется,
пусть лежит. Через неделю сможет ходить не хромая. Но если он не очнется, то у
вас будут большие неприятности.
— Что это все-таки может быть?
— Да все что угодно.
— Все-таки?
— Я не буду гадать.
Сделав перевязку, она ушла, не захотела ехать на машине. Ее насквозь
мокрые и малюсенькие, как у Золушки, туфельки ухитрялись нести громадный вес.
Может быть, в юности она была стройна как былинка. Может быть, она осталась
такой же в душе.
— Она работает в больнице? — спросил я.
— Работала.
— На пенсии?
— Нет. Когда вместе работают один талант и десять тупиц, к тупицам люди
не идут, а им тоже хочется иметь свое место под солнцем. Отсюда их ответные
действия. Это называется демократия.
Всю дорогу к моему дому мы ехали молча и лишь один раз он сказал:
— У вас, оказывается, опасная работа.
— Иногда.
— Дальше будет хуже. Человеку с вашим талантом не дадут жить спокойно… Я
помогу вам занести его в квартиру, наденем плащ и возьмем с двух сторон, в
крайнем случае сойдет за пьяного. Но на этом моя помощь заканчивается. Моя
фамилия Хараджа, а не Гасан Абдурахман ибн Хоттаб.
Когда-то меня спросили, точнее, я сам вызвался назвать четырех величайших
людей человечества. Почему-то тогда у меня было особенное мнение на этот счет.
Я назвал Сократа, Канта, Леонардо и Толстого Льва. Сейчас, спустя примерно
двадцать лет, я бы не включил в список величайших ни одного из них. Сократа за
его диалог о государстве; Канта — за то, что его мысль объемна и тяжеловесна
как вычислительная машина на вакуумных лампах; Леонардо — за то, что
разбрасываясь всю жизнь, он так и не создал ничего настоящего, кроме нескольких
картин; Толстого — за вторую половину его жизни. Я попытался сегодня ответить
для себя на тот же вопрос и не нашел ответа. С одной стороны, чем больше ты
понимаешь в жизни, тем меньше становится четких ответов на вопросы, а с другой
стороны, я чувствую, что четырех величайших просто не существует, хотя многие
назвали бы Христа или что-то близкое лично им. Великие люди истории
многочисленны. Они так многочисленны, что просто составляют толпу — это такая
же толпа, как и любая другая. Так стоит ли растворяться в этой толпе?
Кое-что из того, что мне удалось открыть, могло бы поставить меня в один
ряд с великими. Вычисление периода везения это уже очень сильная штука. Но я
сделал большее — я научился создавать чудо и применять его. Это несложно, это
доступно каждому, это доступно, например, вам. Сейчас я дам вам главную идею.
Для чуда нужно всего лишь две вещи: правильное настроение и регулярная
тренировка. Но самое важное — это настроение. У вас случалось так, что вы легко
заговариваете с девушками, вы умны, остроумны, легки, вы можете выдумывать
рифмы или созвучия, вы можете отгадывать карту или то, какой стороной выпадет
монета? Конечно случалось, хотя бы изредка. Я называю это настроение
настроением импровизации: ты уверен, что у тебя получится, и поэтому
получается. Только в этом настроении чудо становится доступным. Одинаково важны
два компонента: уверенность в результате и безразличие к результату.
Напряженность заменяется свободной радостью игры.
Но как этого достичь, спросите вы. В детстве человек похож на асфальт
сразу после того, как прошел дождь игры — он весь в игре — где больше, где
меньше, — в зрелом возрасте он похож на сухой асфальт, на котором только
местами вода собралась в лужи. Чем старше человек, тем труднее ему отдаться
игре. Для большинства взрослых чистое настроение игры или импровизации
недоступно.
Однако я нашел способ устойчиво создавать это настроение или вариант его.
Оказывается, что оно прекрасно известно религии — это именно то состояние, в
котором оказывается человек, посвящающий себя богу и возлагающий на него
руководство своими поступками по принципу: тебе сверху виднее, — прошу тебя,
сделай как лучше и, даже если я не пойму тебя, то я все равно верю, что ты
действуешь на благо мне, а я только исполнитель твоей воли на земле. Это сильно
расслабляет в том смысле, что снимает волнение и ответственность за результат.
Полная уверенность в результате: результат все равно будет наилучшим, каким бы
он ни казался моему несовершенному глазу. Ненапряженность, отсутствие любых
зажимов. Свободное действие — что бы я ни делал, я делаю правильно. Подобное
настроение может возникнуть после искренней молитвы. Безразличие — почти — к
результату, из-за того, что ты оказываешься проводником вышей воли и твой
маленький результат слишком ничтожен, хотя и интересен как доказательство
высшего руководства.
Несложно провести эксперимент — помолитесь, слова несущественны, важен
сам факт отдачи себя высшей воле — помолитесь искренне, очень искренне
чему-нибудь. Однажды я играл в теннис и мой противник, проигрывая, помолился
богу — и выиграл. Причем выиграл он не хорошей игрой, а нес
...Закладка в соц.сетях
