Жанр: Электронное издание
vlastypodvala
...выпав из узкой дырки, распрямила двенадцать прозрачных
мутно-белых ножек: сначала на один сустав, потом на второй и на третий.
Получилось довольно странное, но очень изящное насекомое, непохожее ни на что,
виденное мной. Оно двигалось очень точно переставляя ножки, и все было
величиной с ладонь.
Когда я вышел из подвала, суматоха уже улеглась. Во дворе было пусто,
лишь ветерок натягивал стенки брошенной палатки. Бандюги не забрали прибор,
похоже, что теперь он был им не нужен. У палатки стояла зеленая печальная
женщина в странной одежде. Видимо, она не знала куда идти.
— Здравствуйте, — сказал я.
Она ответила что-то на незнакомом мне, но очень мелодичном языке.
— Я тоже нездешний, — сказал я.
Она отвернулась и сделала шаг в палатку.
— Постойте!
Я схватил её за руку и удивился тому, что рука была тяжела как камень. В
этом хрупком создании была скрыта такая сила, что женщина просто втянула меня
за собой. Я увидел вокруг темно-красное сияние. Потом сияние погасло и я
оказался в знакомом мне подвале. Кажется, я вернулся на землю. А я ещё даже не
соскучился.
12
Первое, что я заметил, это была многоножка, сидящая у меня на рукаве. Я
вскочил как ужаленный и стряхнул её. Существо довольно быстро, но без спешки
побежало по дивану, потом легко вгрызлось внутрь деревянной ручки. Оно вошло в
дерево как вилка в мягкое масло. За ним осталась норка — такого размера, что
можно было просунуть мизинец. Конечно, вставлять туда палец я не собирался. И
второе — зеленоватая женщина, которая стояла у двери, слегка наклонив голову. Я
уже почти предложил ей сесть, но вспомнил, что она не знает языка. Она стояла
неподвижно, но не столь неподвижно, как могла бы стоять статуя. Я все же сказал
ей несколько вежливых фраз и попробовал объясняться жестами, но кажется, её
ничто не интересовало. Я, насколько смог, рассказал ей, где у меня холодильник
и ванная, а потом ушел в другую комнату, чтобы оставить её в покое. Уходя, я
ещё раз взглянул на ручку дивана. В ручке появилось ещё одно отверстие:
многоножка покинула свое убежище и отправилась странствовать по моей тюрьме.
Это было довольно страшно.
Я не хотел, чтобы в моей ноге тоже осталась дырка. Внимательно глядя под
ноги, я подошел к входной двери. Потом стал колотить в неё изо всех сил. Сил
хватило минут на пятнадцать. «Точно такой же загрыз моего двоюродного братика»
А что, если это не выдумка и не извращенная детская фантазия?
Наконец, дверь открылась и я объяснил уродику, чего я хочу. Он привел
хозяина. Хозяин выслушал меня и осторожно прошел в заднюю комнату. Там он
остановился, в восхищении.
— Это невозможно!.. — сказал он. — Все что угодно, но…
— Не знаю, кто это, — ответил я. — Похожа на Пьету, правда?
— Это и есть Пьета, — сказал он. — Она в другой позе, но та же одежда и
тот же материал, хотя другой оттенок зелени. Настоящая Пьета больше серая, чем
зеленая. Я ведь работал в картинной галерее. Я знаю.
Услышав свое имя, женщина подняла голову и тихо сказала несколько слов.
Последнюю фразу она выговорила сердито — или мне показалось? Затем снова
уставилась в пол. Хозяин выглядел так, будто его ударили обухом по лбу.
— Не может быть. Это что-то вроде робота-имитации?
— Хуже.
— Живая?
— Да.
— Все объяснишь потом. Я хочу посмотреть на неё поближе. Я видел её
только на фотографиях.
Он подошел и стал рассматривать женщину с близкого расстояния. Наши
пристальные взгляды её нисколько не смущали. Она держалась гордо и отрешенно, с
с легким, но величественным достоинством, которое могло бы подойти, например,
принцессе крови. Видно было, что она привыкла к вниманию.
— Она мраморная, — сказал хозяин, — но посмотри на мрамор. Он
просвечивается как воск. Он более живой, чем жизнь. Как его шлифовали,
по-твоему?
— Каким-нибудь мягким абразивом, шлифовальной пастой, — сказал я. — Мало
ли паст.
— Его шлифовали пучками соломы. Ты представляешь, сколько времени на это
ушло? Посмотри, вот надпись на ленте: Michel Angelus Bonarotus Florent
Fasiebat. Это личная подпись Микеладжело, единственная, которую он поставил на
своих творениях. Только на этой статуе.
— По-моему, она одета довольно тепло, — сказал я. — Неужели в те времена
действительно носили такие тяжелые одежды?
— Нет, конечно, это просто драпировка. Настоящая Пьета сидит, а на её
коленях тело бога. Мраморные складки служат подставкой для тела. Очень
уравновешенная композиция. Напоминает пирамиду.
Мрамор, если это только был мрамор, показался мне слишком пятнист, но все
же его фактура и расцветка поражали. На голове у женщины была наброшена
материя, на шее та же материя собиралась в складки чем-то вроде резинки. На лбу
проходила горизонтальная, чуть заметная полоска.
— В 1972 году на эту статую напал сумасшедший, — сказал хозяин, — и отбил
множество мелких кусков. К счастью, все сумели восстановить. Ведь и у Давида
была в свое время отбита рука. Ничего, приклеили. А-аа!
Многоножка вошла в подошву его туфля. Занятые Пьетой, мы не заметили
приближения твари. Существо вышло из вовремя сброшенного туфля и
продефилировало под шкаф.
— Не слабо, — сказал хозяин, — Будем ловить прямо сейчас. Не хватало еще,
чтобы оно испортило мне статую.
На крик прибежал уродик и хозяин приказал ему принести металлическое
ведро. Совместными усилиями мы отодвинули шкаф, причем уродик показал прямо
нечеловеческую силу. Под шкафом виднелась дыра диаметром примерно в сантиметр.
Дыра шла вертикально вниз и Сашенька даже потыкал туда палочкой, проверяя
глубину.
— Там метровый слой бетона, — сказал хозяин. — Оно прогрызает любой
материал. Эта гадость из астрала?
— Оттуда.
— А нельзя бы её обратно загнать в астрал?
— Наверняка можно, только я не знаю как.
— Ну, если ты не знаешь, тогда и никто не знает, — он задумался. — Если
оно не уйдет далеко и не умрет от наших условий, мы его поймаем. Такая штука
может потянуть на миллион долларов, если раскрутить вокруг неё хороший шум.
— Вы оставляете меня с этим?
— Ничего другого не могу сделать. Но, боюсь, оно уже ушло в почву и
никогда не вернется. А оттуда его не вытащишь.
— А если оно размножается?
— Если размножится, вот тогда и посмотрим. Не надо меня запугивать
сюжетиками из фильмов ужасов. Никто здесь размножаться не будет.
— Нужно придумать, что делать с Пьетой, — сказал я.
— Не что, а как.
— Как?
— Я хочу получить эту статую. Эта статуя, если признают её подлинность,
будет стоить столько, сколько даже я не заработаю за жизнь, за десять жизней.
— Но это не статуя, она живая.
— А я сказал, что хочу получить статую. Все живое можно сделать мертвым,
важно только, как ты это сделаешь. На ней не должно быть телесных повреждений.
И черты лица… Лицо должно быть спокойным, а это проблема. Она должна умереть
спокойно. Без боли. Одна только грусть, грусть и бесконечное терпение, смирение
пред великой неизбежностью. Ты возражаешь?
— Да. Совсем недавно я подумал, что если бы человечеству грозила
опасность уничтожения, а я мог как-то помочь, то я совсем не обязательно стал
бы помогать. Я совсем разочаровался в людях. Надеюсь, что временно.
— Ну, конечно. Но даже если я выпущу ещё живой, её убьет кто-нибудь
другой, тот, кто посильнее меня. У неё нет шансов, она слишком много стоит.
Неизвестное творение Микеланджело, пролежавшее почти пять веков неизвестно где,
вариант знаменитой статуи. Я не упущу такие деньги. Это судьба.
— В чем вы видите судьбу?
— В том, что она попала именно ко мне, к человеку, который понимает в
искусстве. Нужно будет заказать каталог и посмотреть перечень её повреждений. Я
помню, что у Христа был отбит и приклеен мизинец, но остального не знаю. Если у
неё будут те же повреждения, что и у настоящей, то наш план провалится. Но я
смотрел внимательно, очень внимательно, и не заметил никаких следов склейки.
В этот Момент Пьета сказала что-то с вопросительной интонацией и
посмотрела на нас.
— Туалет там, — сказал хозяин. — Если он тебе нужен.
Пьета прошла в другую комнату и села на диван. Диван заскрипел так, будто
на него поставили бегемота.
— Ничего, старая мебель, тогда делали крепко, — сказал хозяин. —
Выдержит.
— А вы не боитесь? — спросил я.
— Чего?
— Гнева господня. Она же все-таки Богоматерь.
— Она такая же Богоматерь, как я падишах. Она просто скульптура, которую
вырезали через полторы тысячи лет после настоящей Богоматери, если такая,
конечно, была. Просто кусок мрамора, который нужно превратить в настоящий кусок
мрамора. Только как это сделать?
— Ну, это по вашей части.
— И по твоей тоже. Значит, решаем так. Пока поживешь с ней. Смотри,
наблюдай, замечай. Кушает ли она, если кушает, то что любит. Пьет или нет.
Ходит ли в туалет. Умывается ли. Следит ли за собой. Спит или нет. Снимает ли
материю с головы. Посмотри, мнется ли материя, запутываются ли её волосы.
Посмотри все. Чувствует ли боль. Умеет ли смеяться. Это даст нам ключ. Может
быть, через неё стоит пропустить ток. Или можно будет подобрать яд, который
подействует мягко. Я подумаю. Нам важно не ошибиться. Если ошибиться хоть
немого, то выражение лица будет совсем не то. Я не хочу получить гримасу
смерти, я хочу получить аллегорию смерти. Все ясно?
— Все. Пусть мне принесут несколько гнилых яблок.
Пьета не спала. Конечно, она ведь была существом из другого мира, а спят
только люди и местные животные. Я был уверен, что она никакая не статуя, а
всего лишь поверхностная копия гениального шедевра. Астральное отражение. Или
по-другому: гений нашего мира уловил слабый сигнал оттуда и увидел красоту,
недоступную для смертных и спящих, и воплотил её, насколько смог.
Большую часть времени она стояла неподвижно, иногда ходила по комнатам,
медленно и нигде не задерживаясь, иногда начинала напевать незнакомую мне
плавную мелодию. Мелодия была всегда одна и та же. Я закрывал глаза и видел
перед собой скалы, бесконечные плоскогорья, покрытые травой и редким
кустарником, обрывы, вдали морское побережье, маленькие каменные хижины без
окон, невдалеке колодец и женщину под навесом, которая напевает песню. Музыка
всегда вызывает у меня зрительные образы.
Я не знаю, имела ли она хоть какое-то отношение к тому, что мы называем
богом. Она была прекрасна и совершенна в своем роде, а прекрасное и совершенное
— есть отблеск божественного. Но она заставляла задуматься. Ее постоянная
грусть, нестираемое страдание на её лице, её отрешенность. Зачем в мире столько
страдания?
Когда-то я сказал что мы с богом единомышленники. Но это не совсем верно,
есть несколько принципиальных моментов, в которых мы с ним расходимся.
Во-первых, он считает, что земля наша — юдоль скорбей и несчастий, что жизнь
это что-то вроде каторги, сплошные страдания, что мир плох, ужасен и пропащ.
Что наш мир — это лишь тень истинного мира. Я считаю, что наш мир потрясающе
прекрасен. Что жизнь человеческая есть счастье и каждая её секунда есть счастье
и каждая её секунда бесценна. Представление о мире как о юдоли было хорошо
тысячу лет назад. Сейчас оно устарело. Мир прекрасен; никакие несчастья и
личные страдания не смогут поколебать моего мнения.
Во-вторых, мне не нравится его отношение к половой любви. Это отношение
было хорошо для древних евреев, для которых было самым важным оставить побольше
собственных, именно собственных детей, и оставить им побольше нажитого
богатства. Сейчас времена изменились. Я считаю, что каждый имеет право любить
кого хочет, как хочет и сколько хочет — и просто невежливо кому-то совать нос в
это глубоко личное дело. Ограничителем здесь может выступать только собственная
совесть, но никак не чье-то представление о морали.
В-третьих, возможность рая, как предела блаженства. Предельно блаженное
существо это всего лишь слизняк, у которого предельно активированы все нервы
определенного рода. Счастье — в достижении, в вечном достижении, в вечном пути,
в возможности вечного пути. Любая предельная ситуация означает остановку. Мне
не нужен рай как вечное блаженство; мое вечное блаженство могло бы только
состоять в вечном изменении худшего к лучшему, в преодолении хаоса и страдания.
Отнимите у меня худшее, отнимите хаос и страдание; и я буду несчастен.
В-четвертых, мне не нравятся его, действительно остроумная, но злая и
невежливая затея заменить знание верой. Сколько бы ни говорили нам верующие,
что бог дал предостаточно доказательств своего существования — это не правда.
Ни один суд бы не признал бога существующим, основываясь на таких
доказательствах. Почему ни один человек в стране, кроме сумасшедших, не
признает несуществующим президента или генерального прокурора? Почему нет
такого: один верует, что президент сейчас Иванов, а другой верует, что
президент сейчас Петров? Потому что президент действительно дает доказательства
своего существования. Бог же требует верить, и верить бездоказательно. Ему так
хочется, ну что же. Он не собирается давать нам доказательств, хотя и мог бы
сделать это очень просто. Это его подход к делу и этот подход мне не нравится.
В-пятых, он делает порой остроумные штуки, но слишком жестокие. Он
обманывает для того чтобы быть эффектным, убивает ради того же, ради того же
медлит целые столетия или тысячелетия. Все что он сделал, могло бы быть
достигнуто гораздо проще и меньшей кровью — меньшей человеческой кровью.
А в-шестых, все то, что я думаю о боге, я думаю лишь сегодня и сейчас.
Может оказаться, что я лишь слепец в логическом плену собственных абсурдных
умозаключений. Я ничего не знаю о боге и все, что я говорю, напоминает лепет
младенца, который увидел издалека шагающий экскаватор. Я просто не могу видеть
чужих страданий. Мне хочется что-то сделать, но я бессилен — и мысль бьется как
бьется сердце мертвой лягушки, вырезанное из её бледно-зеленой груди и
помещенное в колбу, на удивление ленивым и беспечным студенткам, не умеющим
даже навести на резкость микроскоп. Увы, мои мысли все так же стоят на вершинах
дальних холмов (причем большинство холмов совершенно пусты); ночь, они не видят
друг друга и лишь вслепую тянут друг к другу тонкие руки, и конечно, не в силах
соединиться через километры пустоты. Нечто, неподвластное мне, выжгло эти земли
будто засыпало их радиоактивной пылью.
Несомненно, что есть некоторая сущность, которая и дала людям идею бога.
То, что многие уверовавшие называют божественными чудесами и откровениями,
могло бы исходить и не от бога, а от совершенно иной сущности. Так, человек
заснувший с сигаретой и устроивший в доме пожар, вначале спит и видит во сне:
горячий пляж, жаркое солнце и, возможно, даже приятных девушек в бикини — но
через минуту его одеяло вспыхнет и тогда ему будет не до иллюзий. Так, не видя
истины, вы выстраиваем завесу правдоподобной нелепости.
Если бог существует, то он находится в том месте, которое слишком сложно
для нашего понимания. Он не на небесах, он и не в других мирах, в чем я
убедился сам. Он где-то еще, но не очень далеко от нас. Порой я замираю и вижу:
вот он, рядом, вокруг меня и во мне, и уже невозможно усомниться в его
существовании, он не добро, не зло, не любовь и не принуждение — он выше всего
этого. Настолько выше, что даже прощает мне любые нелепости, которые я измышляю
о нем. Он понимает.
В тот момент, когда я додумался до этой, довольно приятной, но трусливой
идеи, яблоко заметно покачнулось и откатилось в сторону. Это могло означать
только одно: многоножка вернулась.
Я осторожно подтолкнул яблоко и перевернул его одним пальцем. Точно. Вот
характерное отверстие. Это существо действительно приходит на запах гнилых
яблок. Прекрасно.
За несколько часов ожидания я продумал план до мелочей. Многоножка
прогрызает любые препятствия. Ее можно использовать даже для взламывания
сейфов. А сейчас моя задача проще — мне всего лишь нужно открыть замок на
входной двери. Это нужно сделать вовремя. Я точно знаю, что с семи до девяти
утра уродика за дверью нет. Скорее всего он делает утреннюю пробежку или качает
мускулы. Спит он обычно прямо в коридоре, за дверью. Несмотря на толщину двери,
я иногда слышу его храп. Итак, в семь утра я выпущу многоножку так, чтобы она
прогрызла механизм замка. Если одной дыры будет недостаточно, я снова приманю
её гнилым яблоком и заставлю прогрызть вторую. В конце концов дверь будет
открыта. За дверью маленький коридор и лифт. Лифт поднимается метров на десять
и останавливается в прочной железобетонной будке. Там может быть ещё одна
запертая дверь — и наверняка есть. Поэтому нужно будет обязательно взять
многоножку с собой. Потом выпустить или припрятать где-нибудь в заметном месте
— хотя дольше чем пару дней, гнилое яблоко не сохранится.
Бетонная будка, как я помнил, стояла метрах в двадцати от основного
здания. Все пространство просматривалось. Но за забором овраг и дальше лес. В
принципе, можно уйти. Можно, если повезет. Женщину прийдется оставить здесь.
Она слишком неповоротлива и медлительна в своих одеждах. Да и она скорее груз,
чем компаньон. С таким грузом меня поймают сразу же. Одежда. Моя одежда сразу
бросается в глаза. Добраться до телефона и позвонить. Обязательно найдется
кто-нибудь, кто привезет рубашку и брюки. Но, чтобы позвонить, нужна карточка.
Допустим, дождаться вечера и пробраться в город. Зайти по одному из адресов.
Да, потом взять деньги и сбежать. Если повезет, то все получится.
Я взял яблоко и положил его на ладонь. Червячок внутри пошевелился.
— Я ухожу, — сказал я, — я уходу через десять минут. Прощай.
Она ничего не ответила; она стояла с закрытыми глазами. Кажется, ей было
плохо. Но ведь точно не определишь. Она всегда спрятана за своим горем. Она
всегда как за стеклянной стеной.
Я подошел к двери. Вот замок. Обыкновенный, но очень прочный. Вот здесь
можно сделать первое отверстие. На всякий случай я трижды изо всех сил ударил в
дверь. Так и есть — никого.
Но что дальше? Уехать в другой город, как можно дальше отсюда. Снять
квартиру, возобновить практику. Пройдет год, другой, появятся постоянные
клиенты. Я начну стареть и забывать об опасности. А потом меня снова найдут.
Вот именно это и мучило меня. Бегство не выход, бегство это лишь иллюзия
выхода. Мне нужна победа, а победа дается только ценой борьбы. Я не буду
убегать.
Я отошел от двери и положил яблоко в дальний угол комнаты. Победить
можно, лишь оставаясь здесь. Мы ещё поборемся.
Когда я вошел в зал, она была в облике маленькой девочки лет четырех. Она
сидела на полу и играла заводной машинкой. Машинка смешно гудела и тыркала. Ее
волосы были заколоты так, что торчали вверх.
— Эта прическа называется «дымок», — сказала она, не прерывая игры.
— Я согласен. Согласен стать ангелом смерти.
— Не думай меня обмануть.
— Я же сказал, что согласен.
— Ты думаешь так: — сказала она, — пускай она даст мне силу, а потом,
когда эта сила будет велика, я использую её по-своему. Ты все-таки хочешь меня
обмануть.
— Но это ничего не меняет.
— Это не меняет. Но есть другая вещь, которую тебе нужно знать. Хочешь ты
или нет, а твой мир все равно гибнет. Ты привык к земле и тебе кажется, что ты
её любишь. Допустим, ты озлился на людей, но земля тебе дорога. Но пройдет пару
десятилетий и земли, известной тебе, не станет. А ещё через достаточно короткое
время земля исчезнет вообще. А вместе с нею исчезнут луна, солнце, звезды,
галактики и все остальное. Конец света, мой друг, конец вашего света близок.
— Тогда зачем уничтожать то, что исчезнет само?
— Перед самым концом техника сделает небывалый скачок. Она позволит
многим попасть сюда. И не только сюда. Я знаю, о чем говорю. Ты видел другие
миры. Некоторые из них хороши. Я не хочу, чтобы они наполнились бандитами,
убийцами, жуликами и наркоманами. Люди должны быть стерты до этого момента. Но
не спеши. У нас есть в запасе ещё лет тридцать. Ты знаешь, ведь человек, при
его создании, был задуман бессмертным. Ведь он способен к бесконечному
развитию. В организме человека заложено бессмертие, но оно выключено. Оно
выключено до тех пор, пока люди смогут найти нужную кнопку. Чисто технически
медицина сможет это сделать довольно скоро. Смогла бы. Ведь дело не только в
технике. Слишком мало людей использует те возможности развития, которые они
имеют. Поэтому такая кнопка для большинства из людей не нужна. Если бы не
близкий конец, то люди бы умирали и сменялись лучшими и лучшими поколениями до
тех пор, пока очередное поколение действительно не начало бы развиваться в
бесконечность. Именно тогда была бы найдена и нажата нужная кнопка. Пока ещё
слишком большой процент пьяниц, тупиц, лентяев и негодяев, чтобы дать всему
человечеству шанс бессмертия. Представь себе эту компанию в вечности. Представь
эту компанию здесь. Что бы они сделали здесь, получив возможность
проникновения? Главное, чего не хватает человечеству — хорошее воспитание. И
главное, чем оно должно было заниматься — воспитанием самого себя. Теперь уже
поздно. Теперь уже пошла цепная реакция, которую не остановит ничто и никто.
Поэтому ты очень важен. Именно сейчас должен появиться ангел смерти. Именно ты.
Другого нет.
— А что Пьета?
— Она умерла.
— Она только что была жива.
— Она умерла две минуты назад. Она все равно бы не выдержала у вас долго.
Она была там как рыба без воды. И ты не мог её спасти. Даже я не смогла бы её
спасти… Мне жаль, что исчезнет луна и её свет. Ты так хорошо о нем говорил.
Луна это единственная вещь, на которую стоило у вас посмотреть… ты опять мне не
веришь. Тебе нужны доказательства?
— Я не верю в конец света, — сказал я. — Его предсказывали уже тысячу раз
и никогда он не наступал.
— Я бы могла тебе рассказать, но лучше покажу. Смотри. Просто смотри.
Пространство вокруг меня начало медленно поворачиваться, потом кружиться.
Исчезла сила тяжести и я ощутил что плыву — что захлебываюсь в океане
информации. Образы входили в меня с такой скоростью, что я чувствовал, как
пульсирует и раздувается мозг. Это трудно передать словами. Никто из людей
никогда не чувствовал этого. Те доказательства, которые она мне дала, были
совершенны. Они были превосходны. Я увидел и возникновение вселенной и первых
трилобитов, и первых людей на опушке залианеного, стоящего стеной, леса. Я
видел все таблицы, графики, диаграммы и цифры. Я получил столько доказательств,
сколько мог вместить мой мозг. Информация, которую я получил за несколько
секунд, вряд ли бы вместилась во всех крупнейших библиотеках земли. И все это
доказывало лишь одно: моего мира больше не будет.
Я попробую пересказать вам то, что узнал, то, что мне открылось, хотя это
будет трудно, очень трудно. Многие из виденных мною образов непереводимы в
слова.
Представьте себе бабочку-однодневку. За день она делает и чувствует все,
что положено в её жизни, и умирает. C другой стороны, представьте себе горную
цепь, которая стоит многие миллионы лет, но постепенно сошлифовывается временем
и умирает, превратившись в плато или равнину. Нам кажется, что бабочка живет
мало, а гора долго — но только потому, что мы живем дольше бабочки и меньше
горы. Но, если бы мы жили не восемьдесят лет, а, допустим, всего лишь
миллионную долю секунды, то жизнь бабочки показалась бы нам вечной. За этот
краткий миг мы прожили бы и долгое детство, и робость первой любви, и
ежедневный труд, и искры прозрения, и предчувствие старости, и отвратительную,
животную безнадежность умирания.
Но, если бы мы жили миллионную долю секунды, мы бы не были людьми. Мы
были бы формой чего-то невещественного и не инертного — информации, энергии или
чего-то еще, это не важно. Мы жили бы по совершенно иным законам. А теперь
вернемся к самому началу.
Наиболее вероятно, что наша вселенная возникла 13 миллиардов лет назад.
Во всяком случае, не меньше двенадцати, потому что самый дальний из открытых
квазаров замечен на расстоянии примерно 12 миллиардов световых лет от Земли.
Раз мы его видим, значит свет путешествовал от него к нам 12 миллиардов лет, и
значит, тогда квазар уже существовал. Итак, наиболее вероятная цифра, которую
дают расчеты и измерения — 13 миллиардов. До рождения вселенной не было ни
времени, ни пространства, ни одного из нынешних, вроде бы нерушимых, законов
природы или формул математики. Не было ничего, известного нам. Однако через
мельчайшую, непредставимо малую долю секунды многое уже существовало. Что же
произошло в эту долю секунды?
Космологи сегодняшнего дня пытаются прон
...Закладка в соц.сетях
