Жанр: Электронное издание
vlastypodvala
...нужно отдавать хорошую, радостную и полноценную
жизнь, а не серость и боль — так аргументируют они. Не нужно отдавать богу то,
что не нравится даже тебе самой. Монахиня с самого начала учится обходиться без
рук — она ест прямо ртом, а разные операции выполняет пальцами ног. Те, кто
решил стать монахиней, очень настойчиво развивают растяжку и чувство
равновесия, так что ногой они могут даже залезть в карман или щелкнуть
зажигалкой. В конце концов они отдают себя богу полностью — они входят в печь
сами и при этом славят господа. В наше время при такой процедуре употребляются
сильные анальгетики потому что богу не нужна ваша боль. Богу нужна вся ваша
жизнь без остатка, но жизнь полноценная и счастливая. Никто не заставляет вас
делать это — это ваш сознательный выбор. До него нужно дозреть и доступен он не
каждому.
— Я чувствовала, — рассказывала Тая, — что часть меня ушла безвозвратно,
очень дорогая и большая часть меня. Я знала каждую черточку на своих пальцах,
форму каждого ногтя, несколько маленьких шрамиков, которые остались с детства;
я умела играть на пианино, рисовать, заплетать волосы, стучать на пишущей
машинке, играть в бадминтон, кататься на велосипеде. Теперь все это сгорало и я
видела как горят мои руки. Я не чувствовала освобождения, мне было очень
грустно как при расставании навсегда с любимыми людьми. Но понимание пришло
лишь потом.
— Но ведь это дико, — сказал я.
— Это не более дико, чем ваши обычаи. Мне даже кажется, что ты все
выдумал, все забыл и специально выдумал, чтобы меня шокировать. Как можно
заточать себя на всю жизнь, носить черную одежду, отказываться от пищи и любви?
— Но остается любовь к богу.
— Но это больная любовь, это любовь несчастного, который бросается куда
попало — я же тебе об этом говорила. А меня не гонят никакие несчастья; я не
выбираю между скорбью мира и благодатью господа; я выбираю между одним счастьем
и другим — и я ухожу к богу. Так кто из нас любит бога сильнее? И стоит ли так
мучать себя?
— Но это ты мучаешь себя.
— Ничуть. Никакой физической боли. И никаких других неудобств, нужно
только привыкнуть.
Мне так и не удалось её отговорить.
— Ты просто не можешь понять этого, — говорила она. — Сколько бы я тебе
ни рассказывала, ты не понимаешь. Потому что тебе не открылась истина. Поэтому
ты несчастен. Всю твою жизнь, каждую минуту и секунду ты ищешь. Но ты ищешь не
родину и не женщину, которую бы смог полюбить. Ты ищешь истину. Это значит, что
истины у тебя нет. И все вы, непонимающие, ищете истину. Но истина вот она,
рядом. Посмотри на меня и последуй моему примеру.
Несмотря на свои убеждения, она не была фанатичкой. Я рассказывал ей об
догматах земной религии и она обсуждала их без всякого предубеждения. Однажды
утром она пригласила меня на церемонию полного сожжения. Вначале я отказался.
— Но я хочу пойти с тобой, — сказала она. — Это моя хорошая подруга. Я
много о тебе рассказывала. Если ты не прийдешь, она обидится.
— Как она может обидеться, если её не будет?
— Она останется в боге и она останется в нас всех. Я хочу, чтобы она
осталась также и в тебе. Это ты понимаешь?
Это я понимал.
7
Церемония уже началась. Сжигательную печь разместили недалеко за городом,
в поле. Место очень напоминало известную картину Босха «La cura della follia»
на которой хирург в жестяной шапке делает трепанацию черепа больному, чтобы
изгнать из того злого духа. На картине все происходит на природе и никакой,
разумеется, антисептики. Больной обречен. Тем не менее, он в полном сознании и
в его глазах заметно понимание и принятие происходящего. Несмотря на солнечный
день, все вокруг напоминало коричневатый и тусклый колорит той картины.
Невдалеке было болото и меня жалили комары. Кружили два белых аиста, мирных,
как детские сны; поочередно взмахивали крыльями. На горизонте виднелись
городские шпили.
— Ты говоришь, что ваши монахи отдают жизнь на постижение господа, —
сказала Тая, — но ведь постижение господа бесконечно. Я тоже постигаю его, но
по-своему. Как ты можешь знать, кто из нас ближе к истине? Этого нельзя
сказать, потому что лестница бесконечна и, на какой бы ступени мы не стояли, мы
бесконечно далеки от полного понимания. Как можно сравнивать между собой
бесконечности? Нельзя сказать кто из нас лучше понял бога — я, они, или даже ты
с твоей полуверой, четвертьверой.
— Я этого не принимаю.
— С непривычки, всего лишь с непривычки.
Сжигаемая была одета в зеленый сарафанчик, довольно милый и открытый.
Дело лишь портили блестящие пряжки прикрывающие те места, откуда должны расти
руки. Она деловито поговорила с кем-то в красном, потом произнесла маленькую
речь. Все, что она сказала, я уже слышал от моей подруги. Печь уже была
смонтирована. Она представляла собой что-то вроде большой рыбы с открытой
пастью. По окружности пасти были размещены мощные газовые горелки. Во время
речи их несколько раз включали и выключали — то ли для того, чтобы
продемонстрировать нам пламя, то ли для того, чтобы просто проверить. Горелки
громко гудели — как земные паяльные лампы. Печь вибрировала и накалялась — было
видно, как струится над нею нагретый воздух. Меня тошнило от всего этого.
Сколько я ни старался, я не мог ощутить ни малейшей святости происходящего.
Наконец, сжигаемая вошла в печь.
Я закрыл глаза и услышал гул горелок. Гул заглушили возгласы восторга. В
нескольких местах сразу начали петь гимны, вразнобой и мешая друг другу. И
вдруг — тишина. Горелки погасли. Зеленый сарафанчик и волосы уже обратились в
пепел, а тело, все ещё живое, но уже обжаренное со всех сторон, как куриный
окорочек, выпало из пасти рыбы и каталось в пыли. Тело молча извивалось в
судорогах и судороги так изгибали спину, что, казалось, должны переломить её
пополам. Несколько секунд все были в оцепенении, затем первые ряды бросились
вперед. Меня придавили так, что я оказался всего в двух шагах от извивающегося
тела.
— Что-то сломалось в машине? — спросил я.
— Конечно.
— Нужно её скорее наладить.
— Нельзя, — сказала Тая, — богу не нужна наша боль, ему нужно только наше
счастье, как ты не понимаешь? Ее нельзя сжигать снова.
— Она будет жить?
— Если будет, то в таком виде. И когда она умрет, бог не примет её. Все
напрасно.
— Что напрасно?
— Напрасно дело всей жизни.
Тело дернулось в последний раз, жареная кожа на груди лопнула и потекла
кровь, красная и совершенно живая с виду.
— Слава богу, она кажется умерла, — сказала Тая.
Но с меня было достаточно. Я оставил толпу и пошел по первой попавшейся
дорожке. Зачем я задержался здесь так долго? Ведь с самого начало было ясно,
что это не может быть моим миром, моей родиной, моей страной. Я соскучился по
дружбе, по душевному теплу и мне показалось, что Тая, несмотря на её наивность
и извращенную веру, дает мне и то и другое. Но я ошибся. Когда никого нет,
бросаешься на кого попало… Сейчас я хотел уйти.
Вдалеке виднелись городские постройки; до них было километров пять или
семь. Я никуда не спешил, поэтому решил пройтись. К тому же, я не собирался
возвращаться к этой толпе сжигателей и самосжигательниц. Что случилось с этим
телом, только что таким прекрасным и юным? Разрушение. Любое разрушение есть
зло, даже если это разрушение во имя всех высших целей вместе взятых. Быстрое
разрушение или разрушение постепенное, как в нашем мире — оно не может быть
оправдано ничем. А душа? Бессмертна ли душа? Здесь нужен подход. Бессмертие
тела или души в любом виде не есть настоящее бессмертие. Если можно представить
наше тело неподвижным, застывшим в возрасте вечной молодости, то эта картинка
непреложима к душе. Душа постоянно стареет, не дряхлея при этом, а просто
переходя в новое состояние. Бессмертие моего тела означало бы, что тела
детства, младенчества, юности все же умерли навсегда. Бессмертие души означало
бы, что бесконечное количество её возрастов, поколений, переходящих друг в
друга продолжают умирать. Каждый год моя душа меняется и в чем-то я становлюсь
другим человеком. И уже не вернуть свежести чувств и восприятий, но зато
приходит мудрость — как взгляд с высоты, неспособный различить детали.
Настоящее бессмертие души означало бы бессмертие всех её возрастов, накопление
их и возможно соединение — что было бы это? — огромная библиотека с стеллажами
душ? Нонсенс.
А бессмертны ли части души, которые мы вкладываем? Я имею ввиду душевное
тепло. Если я сделал рисунок и при этом старался; я нарисовал кошку для
маленького ребенка. Он смотрит на рисунок и улыбается. Я что-то вложил в этот
листочек. И листочек живет некоторое время как живое существо — его любят. Но
проходит время и его забывают и выбрасывают. Куда делось то что я вложил —
маленькое отщепление, отросток души? Умер ли он или перешел в другое состояние?
Философствуя так, я едва не пропустил первый удар. То, что я издалека
принял за мирных аистов, было совершенно иными существами, вроде небольших
зубастых птеродактилей, покрытых пухом. Промахнувшись, тварь уже заходила на
второй виток. В медленном полете она до совершенства напоминала обычную птицу,
но когда бросалась, двигалась как большая летучая мышь.
Но я уже добрался до городской черты; здесь деревья расли гуще и милой
птичке было неудобно маневрировать. Она вскрикнула несколько раз и поднялась на
большую высоту.
Город был окружен кирпичной стеной, через которую пришлось перелазить.
Вскоре я нашел то, что искал. Это был переход из одного мира в другой: широкий
мрачный бульвар; мрачный, потому что со всех сторон возвышались серые
цементированные стены почти без окон, черная земля стояла без единой травинки
(не попадает солнечный свет) и очень старые деревья растопыривали высокие кроны
похожие на спицы обезумевших зонтиков; деревья были полумертвые, но все равно
создавали полумрак. Посредине бульвара — бетонный желоб, внутри которого стоймя
стоял замусоренный ручей. Я спустился в желоб и начал быстро бежать. Мне не
хотелось, чтобы кто-нибудь увидел меня, застал за этим занятием. Бежать было
неудобно, потому что приходилось широко ставить ноги — на две стороны желоба.
Но приспособиться можно. Постепенно с обеих сторон появилась молодая поросль,
она становилась все гуще и, наконец, кроме неё уже ничего не стало видно.
Здесь я остановился передохнуть. Наверняка критическая точка где-то
рядом. Может быть, всего за шаг или за два впереди. И никогда, больше никогда я
не смогу вернуться сюда. Я не смогу увидеть этих, в сущности доброжелательных,
людей. Я никогда не увижу её. Вобщем-то, она мне никто. Но есть магическая сила
в этом слове «никогда». Это философский камень мира слов — он все превращает в
золото. Никогда больше — её молодых веселых глаз (есть ли что-нибудь банальнее
и сколько миллионов других молодых веселых глаз я ещё увижу); никогда больше —
её манеры откидывать волосы или ронять руки на стол; никогда больше — а ведь
время, проведенное с ней, ещё минуту назад ничего не значило. А что до религии
— так ведь они меня не трогают. Я прекрасно смогу прожить здесь много лет. Что
гонит меня? Какой ветер? Какая сила? Какая цель? Зачем мне родина, которой я
никогда не видел и, возможно, никогда не найду? Почему бы не остановиться
сейчас? Ведь следующий мир может быть гораздо хуже, страшнее, свирепее, чем
этот. И не похож ли я на сегодняшнюю монахиню, которая ушла навсегда, повинуясь
своей сумасшедшей, уродливой идее? Зачем мне тоже уходить навсегда из этого
гостеприимного мира? Все эти мысли очень быстро пронеслись сквозь меня;
несколько секунд я балансировал на грани, потом все же медленно двинулся
вперед. Бежать дальше было уже невозможно.
Поросль становилась ещё гуще и выше, молодые стволы закрывали небо и
приходилось двигаться будто в туннеле. Ручей уже высох и можно было удобно идти
по его дну. Потом растения сблизились и вот они уже со всех сторон, можно
только раздвигать их плотные ветки. Уже нет направления, ни впереди, ни сзади.
Под ногами всякие коряги, на некоторых листья. Их становится больше — вот уже
деревья и под ногами. Из последних сил я раздвинул ветки и оказался в кроне
невысокого дерева. Деревья стоят полукругом, очень плотно, а все пространство
впереди до видимой бесконечности заставлено торчащими из земли бетонными
конструкциями в один-два этажа. Преобладает вертикаль. Все выкрашено в
коричневый цвет и покрыто каплями росы. Небо сразу же над моей головой
переходит в молочно-зеленый туман и как таковое отсутствует. Мне сразу же не
понравился этот мир.
Прежде чем спуститься с дерева, я записал все, что со мной произошло в
тот день. Потом дважды перечитал старые странички. С памятью пока был порядок,
за исключением одного: в неё уже вливались правила и законы нового и ужасного
мира. Так мутная река вливается в океан.
Это был мир смерти, возможно худший из миров.
В этих пространствах нужно убивать. Убиваешь любого, кто слабее тебя,
даже если тебе это не нравится. Если много людей встречают одного, его убивают.
Если семеро встречают троих, они расправляются с ними. Если ты можешь догнать
собаку, ты её убиваешь, если собака может догнать тебя, она убивает тебя. Здесь
осталось ещё довольно много собак и все сильные и хищные, маленьких уже
перебили.
Убивать здесь нужно для того, чтобы жить. Каждый человек здесь имеет
несколько жизней и несколько смертей. Убив другого, он прибавляет его жизнь к
своим. Чем больше ты убил, тем большее количество раз могут убить тебя самого,
при этом ты воскресаешь. И лишь тогда, когда ты имеешь последнюю жизнь, тебя
можно убить окончательно. Вся времяпровождение здесь состоит из одних лишь
убийств и умираний — как в худших вариантах компьютерных игр.
Я знал, что сейчас за мной гнались трое вооруженных охранников: я увел их
от охраны склада, чтобы можно было взломать двери и проникнуть внутрь. На моем
счету пока было плюс три смерти, это означало, что три раза я могу выскочить из
смертельной ситуации сам. Чем больше ты убьешь, тем больше шансов на жизнь. Но
шансы эти условны. Я помню, как толпа мальчишек семнадцать раз подряд убила
какого-то недоростка с кошачьим взглядом — и лишь на восемнадцатый раз
окончательно.
Я спустился с дерева и огляделся. Мое тело уже приобрело звериную
гибкость и какую-то мерзкую вязкую силу, которая чувствовалась во всем вокруг.
Я стал частью этого мира. Мне даже начинало это нравиться.
Итак, за мною гнались. Но в таких преследованиях у меня немалый опыт. Я
побежал так, чтобы они не отставали — тогда они будут ждать, что я устану, или
погонят меня к какой-нибудь ловушке. Они не будут применять оружие, чтобы не
тратить патронов и потому, что вручную убивать приятнее. Я подбегал к реке и
уже собирался броситься и переплыть на ту сторону, как увидел за камышами
старуху, стиравшую белье. Не было никакого оружия, чтобы убить её быстро, ни
камня, ни даже приличной палки. К счастью, она хотя бы не успела побежать. Я
начал её душить и попробовал быстро сломать шею. Мои преследователи
приближались и я сейчас не мог терять ни секунды. Шея гнулась как резиновая. Я
старался изо всех сил, но старуха не умирала. Она вращала глазами и скалила
рот. Пришлось тащить её с собой. Я нырнул в реку и утопил её. Ну, неё не было
дополнительных шансов, здесь мне повезло. Но, пока я старался, меня сильно
снесло течением, к порогам. На камнях сидели несколько собак и высматривали для
себя жертвы. Я ещё раз нырнул и проплыл мимо них. Один раз меня так грохнуло о
камень, что я сразу потерял два шанса — это значило, что смертельное
повреждение было в двух местах. Когда я вынырнул, две овчарки плыли за мной и
целая стая неслась по берегу. У меня оставался последний шанс и я его
использовал: я создал дополнительную низкую скобу на стальной стойке моста,
мимо которого меня проносило течением, схватился за неё и выбрался на мост.
Теперь у меня оставалась лишь последняя жизнь и жизнь утопленной старухи.
От своих преследователей я оторвался довольно далеко. Я сел на краю моста и
оценил шансы: с одной стороны мост был разрушен взрывом, значит, по суше собаки
не смогли бы до меня добраться, а переплывать реку у них не хватит ума. Я полез
в карман и похолодел. Вместо записной книжки в моем кармане была лишь бумажная
жижа. Мне оставалось совсем немного времени до полной потери памяти. Еще
чуть-чуть — и я окончательно и навсегда срастусь с этим миром. Нужно что-нибудь
записать. Чем-нибудь и на чем-нибудь. Буквально через минуту или две может
наступить амнезия. Стоит мне чуть отвлечься, обратить внимание на новые вещи,
как я сразу же забуду о старых — так, как будто их и не существовало. Так наша
душа не помнит своих прошлых воплощений и считает себя обитательницей
подлунного мира — но никто не знает так ли это.
Я поднял ржавый болт и нацарапал на грязной стали моста свое имя. Что
еще? Что-то очень важное, такое, чего нет в этих мирах. Луна, как бледное
пятно, сквозь тучи мрачные желтела, и ты печальная сидела… В этих мирах нет
луны. Закончив писать, я с удивлением прочел собственную надпись. Мне
потребовалось несколько минут, чтобы понять содержание. Наконец, я вспомнил.
Закончив с этим, я пошел по мосту. Нужно было выработать план действий. Главное
— не оставаться здесь. Но что, если следующий мир будет ещё более ужасен? Мне
стало плохо и я присел прямо на влажную траву. Что-то происходило в моей
грудью: она судорожно вздымалась и опускалась. Кружилась голова. Кожа на моих
руках посинела, я чувствовал, что не могу вздохнуть. Сердце билось быстро, как
у кролика. Я упал на спину и увидел как надо мною переворачивается
мутно-зеленое небо.
— Уже лучше, — услышал я женский голос. — Вот здесь, посмотрите на
монитор.
— Где?
— Эти зубцы. Он возвращается к жизни. А веки. Его веки дрогнули.
— Хорошо. Теперь мы останемся одни.
— Еще не все.
— Я сказал, оставьте нас.
Шаги и скрип двери. Шаги, как удары молоточком. Я открыл глаза. Уродик
сидел на полу и сосредоточенно сжимал кистевой эспандер. Хозяин вглядывался в
экран монитора. Два представителя породы «человек».
— Что здесь? — спросил я, — почему?
— Это я хочу спросить что и почему. Ты был в коме четыре дня.
— Всего четыре?
— Тебе мало?
— Я предупреждал, что буду выходить в астрал.
— Твой прибор гудел так, что подвал чуть не развалился. Но, как мы ни
старались, оживить тебя не удавалось. У тебя была клиническая смерть. Пришлось
делать укол прямо в сердце. Я все это затевал не для того, чтобы получить труп.
Поэтому я хочу объяснения.
— Это был просто несчастный случай, — сказал я. — Моя работа опасна.
— Нужно было предупредить. Я буду держать врача наготове.
— Здесь есть врач?
— Трое. Моя работа тоже опасна. Сейчас тебя осмотрит врач, а потом
получишь первое задание.
— Я ещё не в форме.
— Ничего. Дело срочное и ты постараешься.
Врачом оказалась высокая старая дева дет сорока пяти, высохшая как
таранка и злющая как скорпион. Еще один экземпляр породы «человек». Стоило лишь
взглянуть на её костлявое лошадиное лицо, как сразу пропадала охота иметь дело
с медициной. К счастью, осмотр был недолгим. Напоследок экземпляр высказался в
том смысле, что, раз я давно не был у врача, у меня наверняка куча болезней и
среди них несколько смертельных. От этой фразы она получила явное удовольствие.
Затем настал черед задания.
Для начала мне нужно было всего лишь доказать свою силу и преданность
хозяину. Доказать так, чтобы это увидели другие. Хозяин принес с собой пачку
фотографий. Отобрал несколько.
— Эту щелкнули только вчера, — сказал он.
— Где это?
— На курорте, в Тунисе.
— Вы вчера были в Тунисе?
— Прилетел только сегодня и сегодня же возвращаюсь. Смотри сюда. Меня
интересует этот человек. Он начинает зарываться и его нужно, как бы это
сказать, слегка успокоить. Поставить на свое место. Вот здесь его паспортные
данные, номер машины и все остальное.
— Это не нужно, если есть фотография.
С фотографии глядела на меня типичная бессовестная жирная морда — из тех,
что могут выйти из машины в семейных трусах, с мобильником на поясе, зайти в
продуктовый и взять бутылку водки, не обращая внимание на очередь. Хотя сейчас,
кажется, водку берут в специальных отделах. Бритый. Голова неправильной формы.
На макушке шрам. Толстые ноги стоят в раскорячку. По-колени в воде. Рядом
белокурая девочка с длинными волосами.
— Имеет троих детей, — продолжал хозяин. — Старший сын меня не
интересует, он живет с матерью в Израиле и сейчас служит в армии. Младшему сыну
девять лет, компьютерный тупица. В девять лет едва умеет читать и совсем не
умеет писать. Все что он делает — играет на компьютере. В школе за два года
появился только один раз, первого сентября, там подрался и набил морду кому-то
из старших. С тех пор не учится. Третья — девочка, эта, которая рядом.
Двенадцать лет, физически выглядит на четырнадцать. Ничем не интересуется,
очень глупа, хотя считает себя умной и способной. Старательно учится в школе,
но ничего не знает и ничего не может. Девочку он любит больше всех.
— Начать с нее? — спросил я.
— С нее. Вчера был такой случай. Видишь, какие у неё волосы. Белые,
длинные и очень гладкие. Как у куклы. В Тунисе таких не бывает. Местные негры
думают, что эти волосы ненастоящие, но все равно им очень нравится. Они просят
потрогать её за волосы и она разрешает. Вчера один негр гладил её по голове а
потом предложил сбежать вместе с ним.
— Негр молодой? — спросил я.
— Старый.
— Тогда не страшно.
— Не страшно. Я даже не перевел его слов. Просто прогнал. Но может ведь
появиться ещё и молодой негр, который будет настойчив.
— Как там, в Тунисе? — спросил я. — Жарко?
— Ужасно. От самого моря начинается пустыня. Цены в отеле вздули
десятикратно, а стоит что-нибудь купить на местном рынке, как сразу нарываешься
на скандал. Верблюды воняют. В море купаться нельзя. Вода такая соленая, что
стоит чуть поцарапаться и она сразу разъедает ранку. Мы обычно купаемся в
бассейне.
— А зачем ехать на море и купаться в бассейне?
— Это не просто отдых. Это деловая поездка. Значит, что мне нужно:
главное, чтобы быстро. Не тяни времени. Все должны остаться живы. Кроме негра,
негр меня не волнует; делай с ним, что хочешь. Девочка пусть попадет в
больницу. Может быть, всякие вывихи, кровоподтеки, сотрясения мозга. В общем,
результаты насилия. Но так, чтобы все обошлось. Это должно выглядеть как
предупреждение.
— У меня может не получиться.
— Тогда Сашенька тебя поучит и ты попробуешь ещё раз. Сашенька остается
здесь за главного, а я буду только звонить.
— А не проще ли, — спросил я, — не проще ли взять и нанять негра,
заплатить денег и пусть делает что надо?
— Мне не нужен негр. Мне нужно доказать всем, что у меня есть ты и что ты
можешь очень больно укусить. Мне нужна демонстрация силы. И я эту демонстрацию
получу. Правда, Сашенька?
Сашенька невозмутимо сидел на полу и продолжал сжимать эспандер.
Идея с изнасилованием мне совсем не нравилась. Хотя вся эта тупая семейка
не пробуждала во мне ни малейших добрых чувств. Не эта неприятность — так
другая. Не сейчас — так потом. Их все равно наколют на какой-нибудь вертел. И,
вообще говоря, я не понимал образа жизни этих людей. Какой во всем этом смысл?
Деньги? Но зачем деньги, если ты не можешь жить нормальной жизнью и никогда не
уверен в завтрашнем дне? Зачем деньги, если завтра, послезавтра, через месяц
или год тебя убьют? Зачем деньги, если твой друг организует изнасилование твоей
дочери? Лучше быть нищим, но счастливым. А ещё лучше не быть нищим и быть
счастливым. Есть тысячи путей к этому. Наверное, деньги просто гипнотизируют, а
большие деньги сильно гипнотизируют. Ты просто живешь в трансе и не понимаешь
что ты делаешь.
Но что-то нужно было предпринимать. Все это можно устроить иначе:
продемонстрировать свою силу, но мягко, гораздо мягче и гораздо внушительнее,
чем привыкли делать эти монстроиды. Но это не так-то просто сделать. О форме я
не заботился: все детали действия выберет Кси, причем случайности обязательно
сложатся неожиданным и красивым узором. Главной проблемой было составить текст
заклинания. В этом случае текст получится довольно длинным. Но, чем длиннее
текст, тем больше вероятность непредусмотренной трагедии. Раньше я никогда не
пользовался заклинаниями длиннее четырнадцати слов. А тут дай бог поместиться в
двадцать восемь.
К сожалению, у меня не было словаря, хотя бы этимологического. Я
попробовал объяснить уродику чего хочу и д
...Закладка в соц.сетях
