Жанр: Электронное издание
Mazin-13
...рейдет.
- Дедко! - перебил ученик. - Разве ж это - доброе? Все ты мне, Дедко, про
нехорошее сказываешь, про порчу да чары злые. А как людей лечить - никогда.
- А ты што ж, лечить хочешь? - сощурился ведун.
- Да не то что хочу... - смутился ученик. - Ты ж лечишь!
- Ха! Ты сперва шесть личин смени да семь сил накопи.
- Это как? - озадачился Бурый.
- А так. Одна у тебя есть. Та, что от страху. Да только одна. И глупый ты.
Сперва умным стань. Пусть людишки под тобой походят. Пусть всё злые их обвычки
твоими станут. А не то не лечить станешь, а мучить. Да сам не заметишь.
- А не врешь ли ты мне, Дедко? - и приготовился увернуться от оплеухи.
Однако ведун не ударил. Поглядел одобрительно и согласился:
- Вру.
У Бурого челюсть отвисла: не ожидал такого ответа.
- А потому вру, - продолжал Дедко, - что ты - дурень. Ну-ко, скажи мне
приговор, чтоб кабан поле попортил.
Бурый задумался, затем начал не слишком уверенно:
- Зверь-зверь-клыкан-веперь-камен нобок-иди-на-лужок-с-лужка-на-дорожку-сдорожки...
- Побежал! - насмешливо перебил Дедко. - Ток не к тебе, а свиней гонять
иль в болото спать! Голос, голос делай! Силы у тебя - сколь у комара в грудке.
Давай снова...
- Товарищ генерал, прибыл начальник выборгского филиала. Примете?
Морри посмотрел на девицу, верней, по годам девицу, а по сути давно уж
нет, угадал в ней пульсацию желания, но она была Морри не интересна. Пустой
мешок. Вот та, с которой он чуть не совершил ритуал, - другое дело. Впрочем,
прерванный ритуал не значит - не совершенный. Пока нить не разорвана. Морриразум
отодвинул желание. Это желание принадлежало его предшественнику, друиду,
изгнанному в нижние глубины Морри-алчущего. Сила. И Власть. Вот то, что понастоящему
важно.
- Нет, - сказал он порченой девице. - Не приму. Выйди.
Морри-разум изучал Каменный Лес, Город. И тут следовало поспешить, пока
Город сам не начал изучать его.
* ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Глеб Стежень
Все, что должно случиться, рано или поздно случается. Иначе говоря, чему
быть, того не миновать. Глаза боятся, а руки делают.
Вместе с Кириллом мы вытащили тело из морозилки, перенесли в погреб и
уложили на стол. Все продумано и взвешено. По эту сторону реальности не должно
быть никаких сбоев и неопределенностей. Хватит того, что с той стороны.
Установленный в погребе кондиционер негромко ворчал. Сейчас, согласно
программе, он держал температуру в минус четыре градуса, по холодному времени
сбрасывая лишнее тепло в змеевик на кухне. Сделав дело, Кир молча ушел наверх.
Он все понимал и, видно, охотно поменялся бы со мной местами. Но не мог. Кир
ушел, а я остался.
Она была в одежде, и это не очень хорошо, поскольку поверхность тела
прогревалась неравномерно. Если не смотреть на лицо, казалось, она просто
свернулась калачиком и спит. Но это если не смотреть на лицо. А если смотреть...
Белая, прихваченная изморозью кожа с темными крупинками налипшей земли...
Неживая... От этого следовало отрешиться, и я отрешился. Навык перешагивания
границы между человеком и телом внедряется в каждого медика еще на первом этапе
обучения. Западный подход, который я всегда порицал. Сравнительно с подходом
восточным. Но нынче это умение мне пригодилось. Мертвое лицо принадлежит телу, а
не человеку.
Рядом со мной - фотография. То же лицо. Только загорелое, счастливое...
Живое...
В последние часы я думал о ней непрерывно. Я представлял ее, слышал ее
голос. Закрывая глаза и даже не закрывая их - видел ее улыбку. Если отрешиться
от печальных обстоятельств, можно счесть ситуацию даже забавной. Полюбить
женщину, которую никогда не видел живой? Причем не пятнадцатилетнему прыщавому
мальчишке, а бородатому, тертому жизнью мужику? Вчера я прокручивал в уме всех
женщин, которых имел счастье любить. Оказалось - не так уж много. Тех, кого
любил, а не тех, кого имел. Это походило на пересмотр жизненных ценностей,
которым в прежние времена мучил меня Сермаль. Но, в отличие от Сермалевых
упражнений, итогом явилось не "очищение сердца", а бесконечная печаль. Спасибо
Тебе, Господи, что в милосердии Своем Ты подарил мне...
...Сбоку, на табурете, стояла колба со спиртом. В спирте висел розовый
растопыренный корень. Помощник.
А в узком фарфоровом стакане плавала в кислом молоке коричневая пыль.
Бессмертный прах. Ключ. Жизнь и смерть. Жизнь и смерть - замерзшей девушке на
столе. Возможно, жизнь и смерть мне, Глебу Стежню...
Кажется, я задремал. Когда очнулся, в подвале заметно потеплело. Я
посмотрел на белое лицо и увидел, что изморозь сошла с кожи. Вместо нее
поблескивали капельки влаги. Сколько прошло времени? Много. На термометре шесть
градусов. Пора. Я встал и отправился в операционную. Следовало еще раз все
проверить. У меня под рукой нет команды реаниматоров. Только пара
полуквалифицированных рук по имени Кирилл. Этого хватит. Если я сам не оплошаю.
Вернувшись, я скальпелем осторожно срезал влажную оттаявшую одежду. Распрямлять
тело не стал, только подложил белый войлочный коврик.
Теперь осталось только помолиться. Я очень надеялся, что Бог не осудит то,
что я собираюсь сделать. Хотя бы потому, что цель оправдает средства. Астральный
воин. Я улыбнулся. Каков ярлычок! Под стать полоумной тетке, начитавшейся
дешевых брошюрок. Лыцарь астральных полей. Не столько рыцарь, сколько
лазутчик... Страшно тебе, Стежень? Конечно, страшно! Но и... любопытно. Каким
оно будет на этот раз?
Ну, все. Я перелил содержимое стеклянной колбы, розовый прозрачный настой,
- в мензурку. Ровно двести шестьдесят граммов, предел даже для моего организма.
Еще раз взглянул на фото. Затем - на белое, скульптурно-спокойное лицо.
"Если все выйдет, полюбит ли она меня? " - прокралась посторонняя мысль.
Я прогнал ее. Решительно. Взял фарфоровый стакан с темной радиоактивной
пылью и выпил в три больших глотка, так и не ощутив вкуса. Затем, точно так же,
ничего не ощутив, проглотил содержимое мензурки, постоял, подумал, надо ли
закрыть глаза? Оказалось, не надо...
Прах нелюдя томился под деревянной крышкой. Тосковал по целому. Бурый
поскреб бороду. Страшно. Да не в страхе беда. Страх - что шпора петушиная. Беда
другая. Не знает Бурый, хочется ль ему с черным огнем века вековать. Вот
главное. А страх... Кто ворожит, тот всегда в страхе. Это у воя есть щит да
броня. У ведуна брони нет. Ошибся - и нету тебя. Токмо ведун ведает, когда
помрет. И Бурый ведал. Одно скверно: ежели заглотит его тварь - так и не смерть
это. Сон. Страшный.
Серая мышка вскарабкалась по ножке стола, наставила на колдуна красные
бусинки: спит? Решила, спит. И сунулась к чашке, привстала на задние лапки... да
так и порскнула со стола на пол и в норку. Малая тварь, а чует.
Ведун вздохнул. "А-а-а... - подумал, - чему быть, тому быть! " И опростал
чашку.
Была бурая дорога, а по обе стороны - неподвижный насторожившийся лес.
Тусклая, будто припорошенная глиняной пылью листва, запах гнили. Стежень бежал.
Бежал и смотрел вниз, на свои ноги в пыльных сапогах, на бугры и впадины, на
прибитую к твердой земле траву. Бежал мерно, враскачку и, кажется, уже очень
давно. Но усталости не испытывал. "Пойдешь налево - коня потеряешь..." Коня у
него не было. И меча-кладенца тоже. Было два ножа: один - за пазухой, второй - в
голенище. И ловчая сеть на плече.
"Ничего нет, - сказал себе Глеб. - Это все - форма. Способ сборки".
Не утро, не вечер. День. А солнца не было. И не должно быть. Как и неба.
Настороженный лес, готовый сомкнуться и пожрать чужака. Бурая дорога, способная
обернуться бездонной пропастью...
"Только способ сборки иллюзии, - сказал себе Глеб. - Я могу бежать вечно,
но бежать - глупо".
Бегущий человек поднял голову, посмотрел вперед... и у видел.
Мгновенный бросок, полет, перенос... Дорога, выгнувшаяся вверх тусклоржавой
гусеницей, серый холм, серый камень, серый замшелый камень стен над
затхлой водой. Взгляд, поймавший трещину наверху, еще более стремительный полет
над черной мертвой водой, расширившаяся до невероятных размеров щель, нет,
расщелина, скольжение вдоль замшелого камня (мох, торчащий высокой густой
щеткой), снова полет, мелькание чего-то далеко внизу, площадка, нет, площадь,
обрывающаяся прямо в бездну, огромные ржавые колонны (мимо них), тень, густая и
страшная... а-ах!
Мир стремительно уменьшился, ноги в мягких сапогах пружиня ударили в пол,
подняв фонтанчики пыли.
"Способ сборки... Ищи, Стежень! Ищи, ты знаешь, кого искать? - Нет, не
знаю! - Знаешь! "
Движение короткими, в пять-шесть шагов, бросками. От арки к арке.
Прозрачные занавесы, прозрачные, как паутина. За ними - тьма и страх. Вечная
тьма и вечный страх. Где-то далеко, в огненном сердце, - обитель соперника. Но
сейчас там пусто. Хозяина нет. (Странствует, изгнан, охотится? ) Пустота, тьма
и... бессловесный шепот:
"Ты, можешь поселиться здесь (Не здесь, а там! ). Ты можешь..."
"Я пришел сюда не за этим! Я пришел за ней! "
Шепот:
"Она твоя. Она - и тысячи других. Они все - твои. Эти и все, кого ты
захочешь..."
Ярость! Стежень прыгает, рвет ближайший занавес, рвет тьму и... НЕТ! Он
отшатывается, смахивает с себя липнущие клочья, бежит, спотыкается, снова
бежит... А-ах!
Глеб сидит на полу и размахивает коротким кривым ножом. И плачет.
"Только способ сборки, Стежень! "
Он прячет нож, развязывает сумку и вынимает маленький круглый предмет. На
нем - лицо женщины. Миниатюра. Желтые волосы, розовые щеки, алые губы... Здесь
не бывает таких цветов. Глеб плачет, но уже не от отчаянья - от счастья. И
встает. И расправляет плечи. И медленно поворачивается. И взглядом сердца
пронзает тысячелетние камни. И идет. ОН ЗНАЕТ!
Паутина-завеса скукоживается, расползается, осыпается трухой. Каменный
желоб. Запах копоти. Неровные плоскости стен сходятся над головой и под ногами.
Она лежит в щели, и тело ее белеет во тьме. Белеет лицо, плечи, груди...
Глеб наклоняется. Губы, ее холодны и мертвы. На них пыль... Глеб берет
окаменевшее лицо в теплые ладони, он прикасается к неподвижным губам и чувствует
языком пыль и прах. Пыль и прах... В груди отчаянно и тонко кричит птица.
"Иллюзия, Стежень. Только способ сборки! "
Глеб разжимает ладони, делает шаг назад, медленно расправляет сеть... и
выпускает птицу на волю!
Ах, как она кричит! Как она рвется вверх, прочь! Глеб осязает ее ужас, но
только туже затягивает сеть. Туже, еще туже!
Она больше не пробует вырваться, только смотрит огромными влажными синими
глазами.
И эта влага и синева значат больше, чем тысячи правильных слов.
Глеб вскидывает ее на плечо и бежит, мерно враскачку, как никогда не бегал
[там]. Он бежит вверх, по коридорам, по лестницам, пока камень не обрывается в
пропасть. Тогда он просто отталкивается от камня и летит. Над камнем, над черной
водой, над бурой дорогой.
Неужели он просто так нас отпустит? Неужели отпустит?
Свобода пугает больше, чем испугало бы появление Брага.
Но освобожденная птица парит надо мной и кажется больше, чем весь этот
проклятый мир. Свобода...
- Глеб!
Я с трудом открываю глаза, вижу Кира и снова смыкаю веки. Сил не осталось
даже на то, чтобы смотреть.
- Глеб! Она умирает!
О Господи!
Я снова открываю глаза, пытаюсь встать и снова плюхаюсь на лежак.
(Операционная? Как я здесь оказался? )
- Помоги же!
Кирилл подхватил меня под мышки, поставил на ноги. Нет, поставил - громко
сказано, скорее, водрузил. Но я смог оглядеться и обнаружил, что она - тоже
здесь. Спокойно, Стежень! Кое-как перебирая ногами (ходьбой это назвать нельзя),
я добрался до холодильника, вынул из бюкса заранее заправленный шприц и
попытался сделать себе инъекцию. Кирилл перехватил мою трясущуюся руку, закатал
рукав и довольно ловко поймал вену. Надо же, не знал, что у него подобные
навыки.
Полегчало практически мгновенно. Мощная штука. Ну, поехали! Я принялся
подключать свой могучий арсенал. Зонды, датчики, иглы... Температура тела -
восемнадцать. Экспресс-анализы... Компьютерный анализ... Рекомендации... "Список
органов, пригодных для трансплантации..." С расценками. Американский юмор!
Выблядки! Кровь... физраствор... Принудительная циркуляция... Искусственная
почка... Кислород... Нет, Кир, не этот, соседний... Анализы... Кровь...
Восемнадцать литров. Хватит, с запасом. Состав... График... Химия...
Термостат... Кир, вторая коррекция! .. Катетер... Анализ... Температура кожи -
двадцать два градуса, ректальная - двадцать четыре. Мало! Кир, еще на два
деления! Так, теперь посмотрим. Чертовы перчатки, ни хрена не чувствую. Спасибо,
Кир! Ага, теперь порядок!
Я закрываю глаза и очень медленно перемещаю ладони. Поля нет, пустая
оболочка. Очень трудно... Ага, вот он, позвонок... Канал вроде цел, без
смещения... Физраствор... Мертвая вода... "Окропи мертвой водой - и зажили все
раны..." Как раньше было просто (Шутка! )... Температура тридцать три градуса...
Оболочка, пустая мертвая оболочка... Господи, помоги!
Анализ... Физраствор долой. Кровь. Гормоны... Температура - тридцать
четыре градуса... Химия... Сосуды. Клеточная... Что ты говоришь, Кир? Что?
- Поцелуй ее!
- Что?
- Поцелуй ее!
Кир смотрит мне в глаза, и я понимаю.
Как просто! Шаман плясал три дня. Три дня - и восемь литров водки...
Господи, помоги! Ты сотворил этот мир! Ты творишь его каждое мгновение!
Пожалуйста, Господи, я ничто, я никто... А Ты можешь все! .. Я люблю ее,
Господи!
Закрыв глаза, я прикасаюсь к раскрытым губам, сбоку, чтоб не задеть
трубок. Губы теплые и мягкие... Как живые. Господи, помоги!
Сеть рвется. Освобожденная птица стрелой взмывает ввысь... Я люблю тебя!
Птица бьет крыльями, кричит... и падает! Мне больно! О Господи! Больно!!!
Нет, не могу!!!
Невероятная, нестерпимая боль! Голое, скользкое тело бьется под моими
руками, рвется из паутины проводов, трубок... Я сжимаю ее! Я тоже кричу!
Безумная боль! Кир! Держи меня!!! А-а-а!!! ...
Первое, что я вижу, очнувшись, - довольную бородатую рожу.
- Полегчало? - спрашивает.
- Что?
Тут я вспоминаю, и меня начинает трясти! Как мне было больно! До смерти
помнить буду! И тут я соображаю, что это была совсем не моя боль! Господи!
Я рывком поднимаюсь... и Кирилл ловит меня и укладывает обратно. Но так,
что я могу ее видеть, респиратор. Розовое лицо в красных точечках сыпи. Заметный
отек. Сердце...
- Сердце? - спрашиваю.
- Да. - Кирилл улыбается. - Бьется. - Угадав следующий вопрос: - Нет,
само. Но твоя техника трудится вовсю, качает в полный рост. Искусственную почку
я тоже не отключал. Правильно?
- Угу. Мне надо встать.
- Успеешь. Компьютер говорит: состояние тяжелое, но непосредственной
опасности нет. Правда, он еще много чего выдает, но, извини, я ваших терминов не
понимаю, даром что по-английски. Сердце бьется, легкие работают без
принудительной циркуляции, зрачки реагируют... Лежи! Не то тебя самого
откачивать придется.
Он прав. Незачем мне вставать. Могу и отсюда посмотреть, она ведь живая...
Живая!
Волна невероятного счастья накатывается на меня, перехватывает горло.
Жива!
Удивительно, но я даже думать не хочу о том, к а к такое могло случиться.
Благодарю Тебя, Господи! Она жива! Она спит. Ей не больно!
Трудно дышать. Нет, это ей трудно дышать! Какая ерунда! Поправим! Теперь
все поправим, залечим, зарастим. Теперь - пустяки. Жива... Множество нитей
соединяют нас. Мы - одно. А я даже не знаю, как ее зовут...
- Кто ты?
Молчание.
- Кто ты?
Он спит. Я знаю его. Он - тот, кто приносит боль... Кажется... Его руки
пахнут травой. Отравой...
Сердце мое - красная медь.
Голос его - пламя.
Увидеть... Что? Не помню. Увидеть... и умереть...
Под ангельскими... нет. Под этими вот руками... Он открывает глаза.
- Кто ты? Птица?
- Нет... Нет!
- У тебя есть имя?
- Да... Нет... Не помню... А у тебя?
- Глеб...
- Обними меня, Глеб! Мне страшно!
- Ты спятил, Стежень!
Кто-то хватает меня за руки, отрывает... Я сопротивляюсь...
- Глеб!
Рык Кирилла заставляет меня открыть глаза.
Я лежу на холодном кафельном полу операционной. А рядом... Запрокинув
голову - обрывок кислородной трубки прилеплен пластырем к щеке - глядя в потолок
остановившимся взглядом - она.
О Господи! Секунду я тупо смотрю на раскачивающуюся, роняющую капли иглу.
Потом, чисто рефлекторно - на ее руку. На небольшое красное влажное пятно -
кровь.
И тут меня словно пробивает!
Оттолкнув Кирилла, я поднимаю ее обратно, укладываю. Грелка, где грелка? А
вот она! Пульс... Блин!
Кир смотрит на меня встревоженно, это потому что я загнул трехэтажным.
- Плохо?
Я гляжу на него... и вдруг начинаю ржать. И не могу остановиться. Слезы
текут по щекам. В глазах у Кирилла сомнение. Думает - истерика или нет?
Прикидывает: не дать ли мне по роже? Я мотаю головой... Пытаюсь что-то
сказать... Слова лезут идиотские.
- Уверенный, - говорю. - Хорошего наполнения... Пульс...
Кирилл пялится на меня... и тоже начинает ржать. Басом. Так, что в шкафу
начинает звенеть стекло. Полная шиза! Стоят два здоровенных мужика, трезвых
причем, и гогочут, как жеребцы!
- Капельницу... - сквозь смех выговаривает Кирилл. - Капельницу поставь...
- На хрена? - тоже сквозь смех бормочу я. - На хрена эта капельница?
Тут Кир обрывает смех и глядит на меня так, что я тут же замолкаю.
- То есть? - тихо говорит он.
- Что это ты? - удивляюсь я. И с опозданием понимаю, что...
- Спокойно, - говорю. - Все нормально. Девочка в порядке. Больше, чем в
порядке.
И начинаю отсоединять всю свою автоматику. Ту, что еще не отсоединилась
сама.
- Ты вовремя прибежал, - говорю. - Почувствовал?
- Угу. Все это, - кивок на приборчики, - так орало, что мертвый бы
поднялся. Понятно. Молодцы американцы.
- Значит, все хорошо? - спрашивает.
- Лучше не бывает.
- А почему она так смотрит? И не двигается?
- Если бы я тебе заправил все, что закачал в нее, даже такой слон, как ты,
лежал бы пластом и ловил кайф.
Въехал. Но видом изобразил неодобрение. Пришлось пояснить.
- Ей было больно. Очень больно!
- И ты не мог снять? - спросил с недоверием.
- Такую - нет. Даже иголками. Ты хоть представляешь, что мы сделали, урод
толстый?
- Представляю, - ворчит. - Тебе помочь? - и хватается за катетер, который
как раз надо оставить.
- Сядь, - говорю. - Не маячь.
Покорно усаживается.
- Сам-то как? - спрашивает.
- Счастлив, - говорю. - Ну-ка, отвернись. Фыркает, но отворачивается.
Я наклоняюсь, целую теплые шершавые губы.
- Все хорошо, - шепчу. - Все хорошо, любимая.
Конечно, она меня не слышит.
* ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Господин Шведов изволили сердиться. Господина Шведова не допускали к его
жене. Поэтому господин Шведов, в промежутках между телефонными разговорами, не
особо выбирая выражения, выражал свой гнев, а Грошний, которого, кстати, тоже не
допускали к сестре, с удовольствием подкалывал зятя. По глазам Шведова было
видно: он с огромным удовольствием пристрелил бы наглого шурина. А еще в
гостиной, поигрывая янтарными четками и улыбаясь добродушно и вкрадчиво, как
сытая кошка, расположилась Елена Генриховна Энгельгардт. И как бы гневно ни
звучал голос Шведова, бизнесмена и мужа, но глаза Шведова-мужика то и дело
скашивались на обтянутые колготками бедра.
- Дима, - лениво проговорила Лена, - прекращай скоморошествовать.
Утомляешь.
Тут в очередной раз запиликал телефон.
- Я! - рявкнул Шведов в трубу. - Мать вашу! Я сказал! Так делай, бля!
Делай! Что не хочет? Уволен! Не ты, мать твою! Пушкин! Другого найдешь, чтоб
подписывал, а не муму пялил! Всё. Я сказал - всё!!!
Шведов сунул телефон в карман. Казалось, брызни на него сейчас водой -
зашипит.
- Виктор, - тем же ленивым голосом произнесла Елена, - тебе совсем не
обязательно быть тут. Мальчики вполне управятся. Тем более здесь теперь охрана.
Хочешь, я буду тебя сопровождать?
- Это еще зачем? - сварливо спросил Шведов. Но в глазах мелькнула
заинтересованность.
- Чтобы кое-кто тобой не позавтракал.
- С чего вдруг такая забота? - недоверчиво поинтересовался Виктор.
- Может быть, я сама хочу тебя съесть... - Елена распрямила ноги и
потянулась.
Виктор промолчал.
Елена Генриховна Энгельгардт
Душке он нравится. Мужик, этого не отнимешь. Но дурачо-о-ок! .. Опять
ширинка топорщится. Ноги мои его возбуждают. Если б он не под юбку, а в глаза
мне так усердно заглядывал, я, может, и пожалела бы дурачка. Дала бы. Просто
так, без Душкиного участия. Нет, перебьется. Мысленно он уже сто раз меня раком
поставил. Скучно. Тип "сунул, вынул и бежать". По делам бизнеса. От меня бы ты,
медовый-сахарный, не сбежал. А уж от Душки тем более. И не сбежишь, котик. Мы с
тобой еще поскачем. Только не здесь. Здесь - не могу... Свет мой Глебушка,
видишь, как я гордость твою берегу? В твоем доме - ни-ни. Потому что я тебя
люблю, Глебушка. Потому что ты единственный из нас, Сермалевых, у кого я не
спала на груди. Потому что с тобой я - как глупая девчонка... Ишь, ногу на ногу
закинул, чтоб незаметно было. То-то. Я тебе не шлюшка надомная, а ведьма с
лицензией, ха-ха! Димка развлекается. Молча. Не любит зятька. А сестренку любит,
хотя совершенно пустая баба. Баба - она баба и есть. Занятно, что наши мальчики
надумали вытащить ее оттуда. Душке это не нравится. А мне - нравится. Потому что
- дерзость. Как раз по Глебу. Обидно только, что без меня. Я бы его прикрыла...
"Тебе не скучно здесь? "
"Нет. Когда ты приходишь".
"Не огорчайся. Осталось недолго".
"Я не огорчаюсь. Глеб..."
"Что? "
"Ты спрашивал, как меня зовут? "
"Да? .."
"Я не помню".
- Это мое право! - заявил Шведов, поднявшись. - И я желаю ее видеть.
Немедленно!
Стежень тоже встал. Прищурившись, он в упор глядел на Шведова, и взгляд
этот не сулил ничего хорошего. Но Виктор никогда не стал бы тем, кем стал,
останавливайся он на половине шага.
- Немедленно! - повторил он. - Или, мать вашу, через час здесь будет не
трое, а три десятка бойцов. И разберут по бревнам не только твой дом, но и весь
сраный поселок! Ясно?
Стежень усмехнулся холодно.
- Нет, - сказал он. - Не ясно!
- Ну все! - негромким, но дрожащим от ярости голосом процедил Шведов. -
Пеняй на себя! - и взялся за телефон.
Неуловимое движение - и обломки раздавленной трубки осыпались на ковер с
ладони Стежня.
Выматерившись, Шведов отскочил назад и полез за пистолетом.
- Глеб, не надо! - быстро произнес молчавший до этого момента Кирилл.
Стежень даже не оглянулся. С той же ледяной усмешкой он ждал, когда Шведов
достанет оружие. Но Виктор опомнился, пистолет так и остался в кармане.
- Господа, - внушительным басом пророкотал Игоев. - Не стоит обострять.
Виктор, обещаю, что через два часа вам привезут новый телефон. Глеб, мне
кажется, можно разрешить господину Шведову повидаться с женой. То же касается и
Дмитрия. Конечно, ты врач и последнее слово за тобой, но, мне кажется, твоей
пациентке уже лучше.
Стежень посмотрел на друга, вздохнул... "Это была твоя идея..." "Да, моя.
Прости".
- Лучше, - нехотя подтвердил Глеб. - Но ей нужен абсолютный покой. Ладно.
Можете поглядеть на нее и сказать пару слов. Пару, не больше. И никаких эмоций.
Никаких, понятно? Малейший нажим - и ее психика будет травмирована. Необратимо.
Шведов пристально посмотрел на Глеба. Без гнева, скорее - с грустью.
- Я понял, - сказал он. - Можешь не беспокоиться... доктор.
Небольшая комната, желтый свет, мягкая клавесинная музыка. Бледное лицо
женщины. Темные ободки вокруг закрытых глаз. Волосы, разбросанные по подушке,
кажутся желтыми от снежной белизны наволочки.
Они вошли вчетвером: Стежень, Игоев, Грошний и Шведов.
Стежень выключил магнитофон, и сразу стало слышно ровное гудение приборов
и жужжание кондиционера. Стежень наклонился к изголовью, щелкнул тумблером, и
верхняя часть кровати приподнялась на несколько градусов. Женщина открыла глаза,
увидела Глеба, попыталась улыбнуться...
- К тебе гости, - негромко сказал он. - Ты не против?
- Нет... - тихий-тихий голос, почти шепот. Стежень кивнул Шведову, тот
приблизился.
- Марина...
Женщина посмотрела на него, потом на Глеба...
- Марина... - прошептала она. - Это я, да?
Сцепленные за спиной пальцы Шведова сжались так, что покраснели костяшки,
но лицо он удержал.
- Да, - сказал он. - Это ты. А меня помнишь, Марина?
Глаза женщины заблестели.
- Нет, - прошептала она. - Нет, я...
Грошний не выдержал, шагнул вперед, встал по другую сторону кровати:
- Маринка, сестренка, не плачь, я с тобой...
Женщина посмотрела на Дмитрия, губы ее задрожали...
- Кто? .. Я... Глеб, пожалуйста...
Стежень тут же оказался рядом, оттеснив Грошнего. Правой рукой он прикрыл
ее глаза, а пальцами левой, легкими прикосновениями, начал поглаживать бледный
влажный лоб. Женщина вздохнула, с всхлипом, как ребенок. Лицо ее расслабилось,
дыхание стало ровным. Глеб убрал руку - Марина спала.
Щелчок - и кровать вернулась в прежнее положение. Снова заиграла музыка.
Стежень мотнул головой: уходим.
Уже в гостиной он негромко сказал Шведову:
- Спасибо.
- Не за что, - так же тихо отозвался Виктор. - Глеб, это пройдет?
Стежень ответил не сразу, но ответил честно:
- Не знаю.
Шведов больше ничего не спросил, просто кивнул и отошел.
Этот человек начинал нравиться Стежню. Скверно.
- Я их не знаю, Глеб, и не хочу их знать!
- Тише, маленькая, тебе нельзя волноваться. Дима - твой брат...
- Мне не нужен брат! Мне никто не нужен, только ты!
- Хорошо, хорошо, счастье мое! Не плачь, я здесь, с тобой...
Елена Генриховна Энгельгардт услышала хруст, непонимающе посмотрела на
сломанную заколку...
А, это руки, сами...
- Глебушка... - прошептала она. - Глебушка, что мне делать? Что мне
делать, если я тебя люблю? Если я не могу быть единственной, если я не могу
избавиться от этой... Пусть я буду третьей, хоть рядом, я привыкну, я даже
научусь у тебя ее любить... Пожалуйста, пусть так будет! Иначе я не выдержу...
Пожалуйста...
Слезы текли по ее нежным атласным щекам, хрустальный кулон на груди
пульсировал в такт ее прерывистому дыханию.
За окном шумел ветер.
* ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Человек в черной рубашке почтительно глядел на Морри. А Морри-алчущий был
в ярости. У него, у него отняли! М
...Закладка в соц.сетях
