Жанр: Электронное издание
kran4r1
...альчик виновато ойкнул.
Он уперся коленями в узкую подоконную доску, грудью лег на край опущенной
рамы и по плечи высунулся из окна.
Увешанный спасательными кругами дебаркадер уходил назад. Берег отодвигался.
День был теплый, но почти без солнца. Лишь изредка желтые проблески
вылетали из-за мягких серых облаков. Сварливо перекликались чайки.
Мальчик медленно вздохнул - то ли от каких-то переживаний, то ли просто от
речного воздуха. Вздыхать было неудобно: рама давила на ребра. Стоять было
тоже неловко: острый край подоконной доски резал колени. Но мальчик стоял
долго. Влажный воздух шевелил у него волосы, летел через плечи в каюту,
качал занавеску, и она щекотала мальчику шею.
Берег сделался выше, и пристань исчезла за мысом.
...Пассажир вдруг сказал:
- Голубчик, если нетрудно, подвинься немного в сторону. Читать будет
посветлее.
Мальчик торопливо сдвинулся в окне, прижался плечом к его краю. Так он
стоял еще минуту. Затем прыгнул с трубы, потер коленки, подумал и шагнул к
стулу. Достал из сумки растрепанную пухлую книжку.
Пассажир укрывался за развернутым номером "Огонька". С обложки улыбалась
девица в оранжевой каске строителя. Мальчик полувопросительно сказал девице:
- Моя койка, наверно, верхняя...
- M-м?.. Если не возражаешь, - отозвался Пассажир и опустил журнал. - Мне с
моими суставами карабкаться как-то не с руки... Вернее, не с ноги.
Мальчик никак не отозвался на шутку. Присел и стал расшнуровывать кеды.
- Но с другой стороны... - Пассажир, кажется, забеспокоился. - Ты не
свалишься оттуда?
Мальчик сердито распутывал на шнурке узел.
- Я и в вагоне-то не падал никогда, а там полки в два раза уже...
Он задвинул кеды под стул и по привинченным к стойке ступенькам забрался
наверх. Койка была застелена шерстяным одеялом, в изголовье лежала твердая
подушка в синеватой казенной наволочке. Мальчик повозился на одеяле,
постукал подушку ребром ладони и притих с книгой.
В каюте стало тихо, только Пассажир изредка шелестел журналом. Под палубой
ровно вздыхала машина, за окном бурлила под колесами вода, с кормы
доносились голоса и негромкий перезвон струн.
Потом занесло в окно комаров - их в этот пасмурный теплый день было много
над берегами и водой. Комары тонко запели. Но Пассажир не обращал на них
внимания. И лишь когда отошла опять и заскрипела дверь, он отложил журнал.
Медленно встал.
Верхняя койка оказалась у Пассажира на уровне груди. Он взглянул на
мальчика. Мальчик не читал. Раскрытая книга съехала к самому краю койки, а
мальчик спал. Воздух из окна шевелил его волосы. Нижняя губа смешно и
сердито оттопыривалась, к ней прилипло семя одуванчика, влетевшее вместе с
комарами.
Пассажир осторожно шагнул к двери, запер ее, скрипучую, на щеколду и
вернулся к мальчику. Тот повозился, хлопнул губами и слизнул семечко.
Подтянул и обнял коленки (на них все еще краснели рубчики от подоконной
доски). На мятых шортах оттопыривался карман, из него тополиным листиком
выглянул угол новой трехрублевки. Пассажир мизинцем вдвинул твердую бумажку
в карман, прогнал с мальчишкиной ноги двух комаров и оглянулся на окно: не
поднять ли раму? Но передумал, снял свою парусиновую куртку и укрыл
мальчика от пяток до плеч.
Потом взял книгу. Это было старое, тридцатых годов, издание романа Гюго
"Человек, который смеется".
Пассажир полистал, постоял, словно что-то вспоминая. Закрыл книгу и положил
поближе к мальчику. Затем он, морщась и постанывая, лег на нижнюю койку.
Навзничь. И кажется, заснул.
2
Сколько прошло времени, трудно сказать. "Кобург" успел приткнуться к
пристани Косари, постоять полчаса и двинуться дальше. Пассажир или проспал
это событие, или не обратил на него внимания. Когда он открыл глаза, все
так же плескалась вода и поскрипывали на проволоке кольца занавески. На
потолке змеились длинные живые блики: значит, облака поредели. Блики были
неяркие, желтые - видимо, вечерело.
С верхней полки опустилась и закачалась нога в полинялом голубом носке. На
пятке была дырка размером с копейку, а к середине ступни прилип
расплющенный высохший паук.
- Выспался? - спросил у ноги Пассажир. Нога исчезла, с края свесилась
голова с темными нестрижеными прядями.
- Ага... Это вы меня укрыли?
- Естественно... Комары зудят, вот и укрыл.
Мальчик почему-то вздохнул:
- Меня комары не трогают... Хотя если сплю, то, наверно, могут... - Он
опустил куртку. - Спасибо.
- Если не трудно, повесь у двери.
- Ага... Спасибо, - снова сказал мальчик и прыгнул вниз.
Вернувшись от вешалки, он боком устроился в кресле, перекинул ноги через
подлокотник. Поболтал ими.
- Можно посмотреть журнал?
- Да ради Бога...
Мальчик полистал "Огонек", но почти сразу отложил. Поскучнел и стал
смотреть в окно.
- Неприятности? - вдруг тихо сказал Пассажир.
Мальчик не удивился. И не оглянулся. Так же тихо спросил:
- Почему вы решили?
Пассажир не то усмехнулся, не то вздохнул. Объяснил:
- Я такую примету знаю с детства: если паука раздавишь, обязательно что-то
нехорошее случится. А у тебя паук на носке.
Мальчик быстро подтянул ногу и с минуту сидел в позе известной итальянской
скульптуры. Называется "Мальчик, вытаскивающий занозу". Разглядывал ступню.
Взял останки паука за лапку, отнес к окну, дунул.
- Нет, он уже дохлый был, когда я наступил... Это я в чулане веревку искал,
разутый, чтобы не топать зря... На живого зачем наступать?
- Но если случайно...
- И случайно не наступлю. Потому что чувствую.
Мальчик вернулся в кресло, забрался с ногами. Встретился с Пассажиром
взглядом и поморщился. Взялся за нижнюю губу.
- У тебя что-то болит?
- Не... По-моему, это у вас болит, - нерешительно сказал мальчик. - Только
не пойму что. Будто везде...
- А! Ты угадал... - Длинное тело Пассажира болезненно шевельнулось. - Эта
штука называется "остеохондроз". Не слыхал?
Мальчик свел брови и качнул головой.
- Между позвонками нарастают хрящи и зажимают нервы. И боль отдает в самые
неожиданные места, от пяток до мозжечка... Потому как старость, дорогой
мой...
Все так же, со сведенными бровями и держась за губу, мальчик проговорил:
- Если позвоночник, то главная боль в спине... Да?
- Ох... пожалуй...
- Тогда... я, наверно, могу...
- Что? - Пассажир приподнял голову. - Что ты можешь, дружок?
- Ну... полечить, если вы хотите. Я немного умею...
- Неужели?
- Ага... Я так уже делал. С одним человеком. И получалось... Только вам
надо вверх спиной лечь.
- Гм, это задача... Впрочем, попробую... А что ты предлагаешь? Массаж? -
Пассажир глянул на худые мальчишкины руки в коротких рукавах.
- Да не-е... - Мальчик спустил с кресла ноги. - Я не буду касаться. Или
чуть-чуть. Вы не бойтесь...
Пассажир коротко, с прикашливанием засмеялся и стал переворачиваться на
живот.
- Уверяю, что не боюсь. Хуже не будет...
Мальчик принес к постели стул. Сел верхом, грудью навалился на спинку.
Втянул и закусил губу. Худая спина Пассажира закаменела под синей с белыми
полосками рубашкой.
- Вы не напрягайтесь так, - осторожно попросил мальчик. - Не натягивайте...
все жилки.
- Ох, ладно... - Спина обмякла, даже подтяжки ослабли.
Мальчик сощурился, протянул руки, ладонями провел вдоль спины. Шепотом
сказал:
- Ой-ей...
- Что? - выдохнул в подушку Пассажир.
- Сколько всего у вас... Ну, от которого боль...
- Да? Уже во всем разобрались, уважаемый доктор?
- А вы не дразнитесь, - строго сказал мальчик.
- Ох, извини. Молчу.
- Не, молчать не надо. Лучше про что-нибудь разговаривайте. - Ладони
мальчика то замирали, то плавали над синей рубашкой.
- Но я, право, не знаю... Видишь ли, я как-то не имею опыта бесед в...
таких ситуациях.
- Значит, сильно болит? - Мальчик говорил с некоторым напряжением. Он
грудью сильно налегал на спинку стула.
- Болит? M-м... пожалуй, меньше. Ты не беспокойся, я привык терпеть. В
жизни всякое бывало...
- На войне?
- И на войне, и после...
- А вы кто? Ну, профессия у вас какая?
- Профессии были разные. Последняя - совсем не романтическая. Ревизор в
системе "Плодоовощторга"... Но это так, мимикрия.
- Что? - удивился мальчик.
- Маска для души... В душе человек далеко не всегда тот, кто он в жизни.
Впрочем, тебя это не должно волновать.
- Ну почему же, - уклончиво сказал мальчик. И другим голосом, оживленней,
спросил: - А вы до какой пристани плывете?
- Сейчас, этим рейсом? До Якорного поля.
- Даже и не слышал про такую... Это поселок?
- Это заповедник. Там у меня... друг юности.
- А далеко это поле?
- Ну... после Краснодольска.
- У-у... Я раньше сойду, в Жукове. А оттуда - в Черемховск.
- И к кому же ты туда направляешься?
- Домой.
- А та... дама, которая тебя провожала? Родственница?
- Не-е... Знакомая отца. Вернее, его мамы, бабушки моей.
- Понятно...
Мальчик, двигая ладонями, вздохнул:
- Нет, вам, наверно, непонятно... почему мы так с ней расстались.
- Признаться, да... Но любопытствовать не смею. Чужие секреты...
- Да никакие не секреты. Просто у меня лопнуло терпение... Я у нее жил две
недели, меня папа туда устроил. Ну, вроде как погостить и заодно немецким
позаниматься. У меня с этим языком никак не ладится. В этом году в шестом
классе экзамены по иностранному языку сделали, дак я еле выплыл...
- О... ты, значит, шестой класс закончил? Солидно.
- Ага. Я только ростом не очень, а вообще мне уже скоро тринадцать.
- Как и ему...
- Кому?
- Что?.. Ох, это я так, отвлекся... Ну и как ты жил в Лисьих Норах?
- По-всякому жил. Анна Яковлевна эта... Ну, она со своим характером. Вся
такая, будто из прошлого века. И с меня стала требовать, чтоб всегда
поглаженный, причесанный... Вставать по часам, ложиться по часам. С десяти
до одиннадцати, каждый день, зубрежка немецкая... И всегда "извините" и
"пожалуйста"... И вилкой не брякать... о старинные тарелки...
- Просто как Гек Финн и вдова Дуглас, - вздохнул Пассажир. - Помнишь?
- Ага... Ну нет. Наверно, все-таки не совсем так, я зря наговаривать не
хочу. Она ведь в общем-то неплохая, наверно... С ней иногда интересно было,
она про прежние времена много рассказывала... И по немецкому меня подтянула.
- А из-за чего же конфликт?
- Да так, накопилось... Сперва мне вовсе и не трудно было, я к ее режиму
быстро приспособился. Ну, не то чтобы по правде стал таким... совсем уж
воспитанным, а просто сказал себе: "Терпи, так надо". Помните, вы про маску
говорили?
- Да-да... Значит, ты "принял правила игры"?
- Ага! Вот именно, будто играть стал! И даже интересно сделалось... Да там
и хорошего было много! Книг у нее полным-полно, журналов старых про
путешествия... И я же не все время с ней дома сидел. А Лисьи Норы - городок
интересный, мы там с ребятами везде лазили, исследовали. И всякие игры
устраивали.
- Любопытно. И какие же игры у... нынешнего поколения?
- Ну, например, мы акваплан сделали. Знаете?
- М-м...
- Большой кусок фанеры с веревкой. Он к моторке цепляется на буксир... У
одного мальчишки есть старший брат, у него моторная лодка. Ну вот, на
фанеру встанешь, за веревку держишься, будто за вожжи, и моторка тебя
тащит. Быстро так, будто летишь над водой.
- Как на водных лыжах?
- Ага. Только это проще. Можно почти без тренировки, это даже у самых
маленьких получалось... И здорово так!.. Ну вот, из-за этого акваплана я с
ней и поругался.
- Не разрешила кататься?
- Да не в том дело. Я с ее часами в воду булькнулся... У меня часов нету,
она мне дала свои старые. Чтобы я к обеду в точности приходил. А я же их на
руке носить не буду, дамские. Вот в кармане и таскал и забыл выложить на
берегу...
- Так ты что же, одетый на этом акваплане ездил?
- А чего такого? Только босиком... По ногам брызжет, а выше колена и не
замочишься. Мы с отмели стартовали и туда же обратно приезжали. Кто
научился, тот никогда не свалится...
- Однако же булькнулся.
- Потому что мотор заглох! Это первый раз случилось, никто даже не
ожидал... Ну и ладно бы, самому-то высохнуть недолго. Да только часы
остановились наглухо, вода в них попала. Ну и началось: "Ах, какой ужас, ты
не только часы испортил, но и сам мог утонуть". И еще: "Аккуратный и
собранный человек не позволит себе попадать в такие ситуации..." Я не
удержался. "Знаете, - говорю, - как надоело быть аккуратным и собранным! Вы
меня, будто канарейку в клетке, воспитываете..." Она, конечно: "Как ты
можешь так говорить, я за тебя волнуюсь..."
Мальчик шумно подышал и сильно заскрипел стулом.
- Ну, тут я и сказал: "Вы не за меня, а за часы волнуетесь. Вы не бойтесь,
папа заплатит за ремонт..." Может, я зря такое брякнул, да назад не
проглотишь... Она села, помолчала так выразительно и говорит: "Такого я,
признаться, от тебя не ожидала... Ты, конечно, мальчишка, но и мальчишкам
не все позволено..." А потом: "Одно из двух - или ты немедленно и как
следует извинишься, или мне остается проводить тебя на вокзал..." А чего я
буду извиняться, если я правду сказал...
Пассажир с осторожным интересом спросил:
- А признайся, голубчик: ты уверен, что сказал ей правду?
- Ну... насчет часов я, кажется, зря. А насчет канарейки... Да и вообще...
Так обидно сделалось. Как тут извиняться?.. Она губы поджала и давай
звонить на вокзал, про расписание. А тот поезд, который нужен, уже ушел. С
автостанции сказали, что билетов на автобус нет. Тогда она на пристань
позвонила, а тут этот "Кобург". Она говорит: "Я иду за билетом, а ты уложи
чемодан и ступай за мной..." А я сумку только взял с книжкой, а чемодан не
стал собирать. Пускай назло ей останется...
- А может, решил, что она еще передумает?
- Вот уж нет... - Мальчик взялся за спинку стула и утомленно откинулся
назад. - Такие, как Анна Яковлевна, ничего не передумывают... А я тоже... А
спина у вас, по-моему, уже не болит. Да?
- Что? - Пассажир приподнялся на локтях. - Не может быть... В самом деле...
- Он осторожно пошевелился.
Мальчик улыбнулся и согнутым локтем провел по лбу.
- Сейчас болеть не будет. По крайней мере, до утра... Я вас нарочно
разговором отвлек, чтобы легче было боль убрать.
- Ох, спасибо... Как же это у тебя получается?
- Получается... иногда. - Мальчик встал и серьезно сказал: - Только потом
все тело гудит и есть ужасно хочется.
МЫС ГОРОД
В конце короткого коридора была буфетная дверь. За дверью оказались три
липких столика (за ними никого не было) и прилавок с хмурой полной теткой в
кокетливой кружевной наколке.
Мальчик взял у буфетчицы две котлеты и стакан теплого чая. Разменял
хрустящую трешку - свой дорожный запас. Буфетчица сказала, что рублей нет,
и дала сдачу одинаковыми монетками по пятнадцать копеек.
Гарнир из вареных макарон отдавал тухлым, но котлеты все же пахли
котлетами, и мальчик сжевал их, помазав горчицей. Проглотил чай. К тарелке
с хлебом нахально шел крупный рыжий таракан. Мальчик повернул к нему,
словно зеркальце, прямую ладонь. Таракан попятился, встал на задние лапы,
ощетинил усы, кинулся на край стола и спрыгнул.
- То-то же, - сказал мальчик. И ушел на корму.
Здесь, под косо подвешенной лодкой, расположился небольшой студенческий
табор. Кто-то спал, привалившись к рюкзаку, кто-то тихо разговаривал и
смеялся. Похожий на цыгана парень сидел на стопке рыжих спасательных
жилетов и трогал струны гитары. Мальчик встал у перил с проволочной сеткой,
поразглядывал стройотрядовцев и стал смотреть на реку.
Небо совсем очистилось. Солнце уже пряталось за кромку леса на высоком
берегу и лишь изредка стреляло красноватыми лучами из-за верхушек елей.
Другой берег, низкий, луговой, был покрыт оранжевым светом. На нем хорошо
видны были деревни с почерневшими рублеными избами и деревянными
церквушками, которые еще не разобрали и не свезли в заповедники.
Потом выплыло из-за поворота село. Уже не с одной, а с несколькими
церквами. Главная была каменная, белая и ярко светилась под наклонными
лучами. Золотисто-зеленый берег, желтый плес, темные и светлые колокольни,
купола, маковки...
- Ну, прямо Углич, что на Волге, - сказал кто-то среди студентов.
- А и так почти Углич - Уголичи-Северские. Давний оплот здешних староверов.
Даже Цари ничего не могли поделать...
- Этакая Русь рядом с Западом...
- История, чего ж тут...
Девушка в синей аэрофлотовской пилотке подняла от рюкзака голову и спросила
гитариста:
- Миша, а ты песню про Углич помнишь?
Тот прихлопнул струны.
- Ту, что Димка Ярцев сочинил? А как же. Мы ее и там... помнили. Правда,
командиры косились, не в жилу, мол. Но все равно...
- Эх, Димка, Димка... - сказали за грудой рюкзаков. - Главное, перед самым
дембелем...
Гитарист переливчато перебрал струны, откинул волосы, посмотрел на
Уголичи-Северские... Голос у него оказался высокий, почти как у девушки.
Раскалил закат на небе угли
И с размаха на реку обрушил.
И глядится в воду древний Углич
С темно-красной церковью-игрушкой...
Парни и девушки начали подвигаться к певцу, окружили. Мальчик его уже не
видел. Но голос звенел.
...А игра была - не на свирели,
У крыльца толпой бояре стали.
"Покажи, царевич, ожерелье..."
И по горлу - с маху острой сталью...
Вот и все. Легенда или сказка...
От заката взгляды поднимите:
Виден в небе храм в багровой краске -
Жил да был на свете мальчик Митя...
Мальчик вспрыгнул на планшир, ухватился за трубчатую стойку фонаря. За
головами и спинами опять увидел гитариста. Тот наклонился над струнами,
голос у него как бы потемнел:
Жил да был... Над Волгою затишье.
Не спеша звезда в закат упала...
И вдруг с плачущим, чисто цыганским вскриком, со взмахом отброшенных волос:
...А за что во все века мальчишек -
Топорами, пулями, напалмом?!
Мальчик вздрогнул и соскочил на палубу. И услышал уже из-за голов:
Тонкий крест стоит под облаками,
Высоко стоит над светом белым.
Словно сам Господь развел руками,
Говоря: а что я мог поделать?
Тихо стало, и в плеске забортной воды, в бледнеющем оранжевом свете
Уголичи-Северские медленно проплывали мимо "Кобурга", который к этой
пристани почему-то не причаливал...
Мальчик постоял еще на корме. Песен больше не было. Да и слушать другие
после этой, про Углич, не хотелось. Он ушел на середину парохода, сел на
скамейку из крашеных реек, у стенки с каютными окнами. Здесь палуба была
совсем узкая - от скамьи до бортового поручня не больше метра.
Прошел пассажирский помощник капитана. Мальчик подтянул ноги, поставил
пятки на скамью. Помощник сказал равнодушно:
- Один, значит, едешь? Гляди не балуйся.
Мальчик обнял колени, ткнулся в них подбородком.
За высоким кожухом вертелось и расталкивало воду гребное колесо. Сквозь
этот шум слышен был миролюбивый звон комаров.
Вверху на мостике сказали:
- Иван, флаг сыми, видишь, солнце ушло.
Оранжевый свет угас, небо стало зеленоватым. Мальчик знал, что потемнеет
оно не скоро. Время белых ночей давно кончилось, но до осеннего
равноденствия было еще далеко, и над здешним речным и лесным краем подолгу
стояли белесые сумерки.
Появился на палубе Пассажир. Присел на край скамьи. Помолчал. Сказал
неловко, но бодро:
- Да, голубчик, ты меня прямо воскресил.
- Вот и хорошо, - вздохнул мальчик. Не обернулся, смотрел, как наплывает
высокий и почти черный мыс.
Это был крутой полукруглый холм. Лесистый, сумрачный. С обрывистым выступом
над водой. Выступ напоминал забрало рыцарского, колючим гребешком
украшенного шлема. Кромка "забрала" была без леса - ломаный гранитный край
с редкими деревцами. От него до воды - метров сто, наверно.
И вот эта махина двигалась на пароход. Видимо, фарватер проходил недалеко
от обрыва. Там ярко горела красная капля бакена, отражалась дрожащей
стрункой.
Пассажир спросил:
- Спать не собираешься?
- Рано еще. Да и днем выспался.
- Это верно. Я тоже подремал... Все как и должно быть.
- Что "должно быть"? - отозвался мальчик. Без особого, впрочем, любопытства.
- Это я так... Извини, я хочу спросить... Допускаю, что выгляжу назойливым,
но все-таки... Мне кажется, что тебя что-то беспокоит. Грызет, как иногда
выражаются... Не могу ли я помочь?
Мальчик не удивился. Сказал, все так же глядя на мыс:
- Но меня ничего не грызет... Думаете, будто я боюсь, что дома попадет?
Ничуть.
- Нет, я не про это... А может быть, тебе просто зябко? Возьми мою куртку.
- Не... мне тепло. Если надо, у меня безрукавка в сумке есть... Из козьей
шерсти, домашняя вязка.
- А, это хорошо... Мама, наверно, вязала?
- Нет, не мама... Смотрите, там кто-то стоит!
Мыс придвинулся почти вплотную, обрыв нависал над пароходом. Кромка
"рыцарского забрала" открыла за собой лесистую вершину холма. Черный
неровный край рисовался на светлом небе, над ним висела голубая несмелая
звездочка. А левее звездочки виден был неподвижный силуэт. Маленькая тонкая
фигурка со склоненной головой и опущенными руками.
Конечно, ничего особенного в этом не было. Мало ли туристов на здешних
берегах. Какой-нибудь пацаненок улизнул из палатки и глядит с высоты на
окрестности...
Но беспричинная тревога толкнула мальчика - так же, как во время песни об
Угличе. Он крепче обхватил колени и прижался теменем к дрожащей стенке
каютной рубки.
- Стоит... - с непонятной интонацией отозвался Пассажир. Он тоже смотрел,
запрокинув лицо. - Стоит. Да...
Звездочка прошла за плечами мальчишки на обрыве. Силуэт шевельнулся. В это
время заскрипели доски расшатанной палубы. С носа шла, переваливаясь,
буфетчица. Пассажир подвинул ноги под скамью, а сам все смотрел вверх.
Буфетчица прошла, и от ее передника пахло макаронным гарниром. Мальчик
придержал дыхание. В эту секунду на досках звякнуло. Денежка! Светлое небо
отразилось в белом кружочке. Пассажир быстро повернулся к мальчику. Тот
сбросил со скамейки ноги, нагнулся.
Однако проворнее всех оказалась буфетчица. Неожиданно легко обернулась,
присела, накрыла монетку ладонью.
- Это моя!
- Почему вы решили, что ваша? - с непонятной злостью сказал Пассажир.
- А чья еще? - Буфетчица сжала находку в кулаке, встала. - Карман-то
дырявый на фартуке, всю мелочь растрясла. Ох ты, пропади оно все
пропадом... - И пошла прочь походкой вороватой утки.
- Вот ведь с... сытая жадюга, - с болезненной досадой произнес Пассажир.
Мальчик отвернулся. Всегда неловко, если в симпатичном человеке открывается
неприятная черта. Пассажир, кажется, смутился. Закашлял.
- Наверно, она правда из кармана денежку выронила, - сказал мальчик.
- Да нет. Это не ее... - вздохнул Пассажир.
- Ваша?
- Да нет... - Он опять сумрачно вздохнул. - Скорее твоя...
- А! Может быть... - Мальчик встал, подергал шорты, в кармане забрякало. -
Я сегодня три рубля разменял, сплошь пятнадчиками. Наверно, один выскочил.
Ладно, не разорюсь!
- В буфете разменял? - поинтересовался Пассажир.
- Ага.
- А завтра туда пойдешь?
- Не... Там противно. Как-нибудь дотерплю, утром моя пристань. А оттуда до
дома полчаса на автобусе.
- Утром ты едва ли доберешься, - ворчливо сказал Пассажир. - Машина еле
дышит, я в этом деле понимаю... Боюсь, что ночью мы застрянем с ремонтом.
- Это плохо, - обеспокоенно сказал мальчик.
- Так что без буфета нам, голубчик, не обойтись.
- Но котлеты я больше есть не буду. От них до сих пор в желудке тошно.
Лучше уж вафли с чаем.
- Это не важно, - тихо сказал Пассажир. - Главное, чтобы все вернулось на
круги своя...
- Что?! Пароход в Лисьи Норы вернется?
- Да нет, это я о своем... Не обращай внимания.
Мальчик послушал, как работает машина. Не уловил в ее ритме сбоев, решил,
что опасения напрасны, и опять устроился с ногами на скамейке, посмотрел
вверх.
Темная фигурка по-прежнему рисовалась на зеленоватом небе. Неподвижная... И
вновь мальчик ощутил беспокойство. Словно тому, кто стоял на обрыве, что-то
грозило.
Мыс уже отходил назад. Край обрыва менял очертания. Квадратный зубец
сближался с силуэтом, грозя через полминуты закрыть его. Звездочка была
теперь далеко в стороне.
Мальчику хотелось, чтобы стоявший на кромке ушел оттуда раньше, чем скала
скроет его из виду. Но тот не шевелился.
- Стоит и стоит... - прошептал мальчик.
- Стоит, - неожиданно громко отозвался Пассажир. - Куда же ему деваться...
- Почему "куда деваться"?
- Это же бронза. Скульптура.
- Да?! - удивленно и с облегчением сказал мальчик.
- Многим кажется, что просто человек на обрыве...
- Мне даже показалось, что он шевелился. Будто рукой махнул... Перед тем
как тут эта пошла, из буфета.
- Издалека да в сумерках что не почудится...
Темный выступ на обрыве наконец плавно закрыл скульптуру.
- А я-то думал... - сказал мальчик. - Будто мальчишка там.
- Ну, так и есть. Бронзовый мальчик, ростом с тебя.
- Значит, там парк? Или пионерский лагерь?
- Нет, место глухое. Но раньше был город...
- Как это... был? А куда девался?
- Обезлюдел понемногу, разрушился. Остатки война сровняла... А памятник вот
сохранился.
- Памятник?
- Да, памятник мальчику. Жителю этого города... Кстати, место до сих пор
так и называется - мыс Город. Только об этом не все знают... Ты ведь не
знал, верно? - Вопрос прозвучал странно, с вкрадчивой интонацией.
- Я не знал, - насупился мальчик. - Я первый раз тут плыву. В Лисьи Норы я
на поезде ехал... И вообще мы в этих краях недавно, а раньше в Тюмени
жили...
- Про город на мысу и местные-то жители почти не помнят.
- Значит, он древний?
- Отнюдь...
- Тогда почему не помнят?
- Слишком заняты собственными делами.
- А этот памятник... то есть мальчик, он кто? Герой?
- Герой? Возможно... в какие-то моменты. Чтобы судить об этом, надо знать
его историю.
- А вы знаете?
- Мне ли не знать, - сухо отозвался Пассажир. И наступило молчание. У
Пассажира - непонятное, у мальчика - слегка обиженное. Мальчику казалось,
что он имеет право услышать подробности. Но расспрашивать он не стал.
Пассажир наконец сказал:
- У ревизоров "Плодоовощторга" тоже бывают странности... Я долго собирал в
этих местах разные истории. И подлинные случаи, и легенды... И одна из них
как раз об этом городе.
- Легенда?
- История, голубчик... Подлинная, хотя и малоизвестная... Я по канцелярской
привычке все, что узнавал, записывал в тетрадки. Написал и про этот
город... Упаси Господи, я
...Поділитися у соцмережах
