Жанр: Электронное издание
kolupaev_rasskaziy
...анасий показал
рукой куда-то за костер и чуть правее. - Вон там сейчас один не выдержит. И его
убьют. - Он сказал это спокойно.
И тотчас же в той стороне, куда он показывал рукой, раздался пронзительный крик,
который отчетливо прозвучал даже среди этого рева обезумевшей от злобы толпы.
Там, за костром, толпа пришла в движение. Потом от нее отделился человек, упал,
вскочил, снова упал и пополз. Десятки рук схватили его за одежду, удерживая. Но
он продолжал ползти, волоча на себе других. На какую-то секунду ему удалось
вырваться, и он достиг костра, выбрасывая из него полуобгоревшие книги. Чьи-то
руки рванули его назад. Через несколько секунд толпа чуть отступила от костра.
На асфальте осталась лежать неподвижная фигура.
- Он уже умер, - сказал Афанасий. - Что же ты не показываешь свою коллекцию?
- Я не могу.
- Не можешь! - Афанасий встряхнул меня. - Не можешь! Начинай! Какая разница,
сейчас или в другой раз. Начинай!
И я вспомнил улыбку Андрея... Я заставил себя это сделать. Грустную, но живую,
чистую, умную улыбку Андрея.
Мне показалось, что лица людей, бросавших мысли, жизни, надежды и чувства в
огонь, чуть просветлели. На мгновение сбился ритм движения их рук. Но нет...
Улыбка отскакивала от них. Она была ненужной, чужой, мешающей, вредной. Они даже
не замечали ее, увлеченные своим делом. А потом вдруг один из них поднял с земли
автомат и, не целясь, дал короткую очередь. И улыбка умерла, издав чуть слышный
стон.
- Ты видел?! - крикнул мне Навагин.
Я все видел. Убили улыбку!
- Теперь ты понял, почему я ненавижу улыбку? Она делает человека сильным! Убей
улыбку и тогда можешь делать с человеком все, что захочешь! Ха-ха! Смотри, что
они сделают с твоими улыбками! Ты проиграл!
Тысячи больших и маленьких радостей, чувств и мыслей мог бы я подарить им.
- Ты вернешься отсюда. Вернешься опустошенным! И тебе уже никогда больше не
захочется улыбаться! Ты возненавидишь улыбку, так же как и я! Смотри
внимательно! Почувствуй свое бессилие...
Убили улыбку. Убили выстрелом в упор!
Я вспомнил Андрея. Его любовь, его ненависть, его музыку. И улыбки веером
разлетелись по толпе.
И я увидел, как их ловили, чтобы бросить на землю и топтать ногами. В них
стреляли, давили руками, тащили к костру и с размаха бросали в огонь.
Человеческие беззащитные улыбки. Я видел, как несколько улыбок все же появилось
на лицах людей. Одни со страхом пытались сорвать их, срывали и отбрасывали куданибудь
подальше, чтобы никто не успел увидеть. Другие, растерянные, не знали,
что делать. Третьи старались спрятать их, но делали это робко и неуклюже.
Замеченная на лице улыбка срывалась с человека теми, кто стоял рядом. Срывалась
с кожей, с кровью, с криком разорванного рта.
У меня не было больше улыбок Андрея.
Нет, люди не могут так поступать, не могут не понять. И я отдал им улыбки Ольги,
Любы, Светки, Толи Крутикова, Игоря. Улыбки встреченных мною когда-то прохожих.
Улыбки знакомых. И еще бессмысленные, такие беззащитные улыбки моей маленькой
Бекки.
И все-таки я привел их в смятение. Я видел, как, пряча под пиджак книгу, исчез в
толпе человек. Я видел, как многие поспешно расходятся, как в бешенстве топают
ногами перепуганные насмерть мещане, слабые даже с оружием в руках.
У меня осталась только одна улыбка. Улыбка Энн. Она была слишком горькая, чтобы
отдать ее им. Но она была и слишком жаждущая жить. И я отдал им последнюю
улыбку. Я заметил, как испуганно вскинула брови стоящая неподалеку девушка и
спрятала что-то на груди. Я уверен, это была улыбка Энн.
Они еще жгли книги, но толпа уже бросилась прочь от костра. И ни крики, и ни
выстрелы не могли ее удержать.
И тогда Афанасий указал на меня пальцем.
Дальше я ничего не помню...
9
Я очнулся лежащим на полу лаборатории на чьих-то пиджаках.
- Где Афанасий? - спросил я.
- Какой Афанасий? - удивленно спросил Игорь. - Что там произошло?
- Где Афанасий Навагин?
- Успокойся. Успокойся. О каком Афанасии ты говоришь?
- Афанасий, который слишком тщательно изучил свое "подшефное время". Где он? - Я
вскочил на ноги.
- У нас не было никакого Афанасия. Ты что-то перепутал.
В лаборатории было очень много людей. Все они смотрели на меня чуть-чуть
испуганно и непонимающе.
- Афанасий ненавидел улыбку! Разве вы не помните?
- Такого у нас не было.
- Ну хорошо, об этом позже. Как я выбрался оттуда?
- Тебя вытащил Андрей, - сказал Игорь. И такая боль почувствовалась в его
словах! Светка плакала. Слезы... - Он умер. Его уже увезли.
- Умер! - закричал я. - Почему?
- Его убили выстрелом в спину, когда он спасал тебя.
Прошло несколько дней. Я стараюсь ни с кем не встречаться. Я понимаю, как трудно
сейчас со мной людям...
Дальнейшие эксперименты отложены на неопределенное время. Никто не помнит
Афанасия Навагина. Его не было. Он не родился. Значит, все же где-то в прошлом
что-то изменилось так, чтобы Афанасий не родился.
Может быть, та девушка, что спрятала улыбку Энн, оттолкнула от себя какого-то
предка Афанасия. Может быть, он, увидев эту улыбку, сам не посмел подойти к ней.
Как бы то ни было, но Афанасий не родился.
Значит, этот эксперимент сделал людей хоть чуть-чуть, но лучше.
Ведь Афанасия нет.
Но нет и Андрея.
Неужели каждый раз, чтобы не было такого, как Афанасий, должна появляться могила
такого человека, каким был Андрей?
У меня больше нет улыбок. Я не могу улыбаться. Меня все понимают и стараются
чем-нибудь помочь. Все, кроме Бекки. Ей я еще ничего не могу объяснить. Это
ужасно - стоять над кроватью дочери и не иметь сил улыбнуться.
В газете я прочел одну статью. Кто-то открыл закон "отталкивания улыбок". Такой
закон открыл когда-то и Афанасий. Значит, он не один. Далеко не один. Их еще
много.
Ко мне приходят друзья. Я часто вижу Ольгу. Они улыбаются мне осторожными
бодрыми улыбками, как тяжелобольному.
Не бойтесь!
Мне нужны улыбки. Детские и взрослые, несмышленые и глубокомысленные, радостные
и горькие, счастливые и печальные. Мне нужны улыбки, идущие от самого сердца, из
самых светлых уголков души.
Люди, мне нужны ваши улыбки!
Я снова вернусь к тому пылающему костру.
Люди, мне нужны ваши улыбки...
На асфальте города...
На проезжей части дороги собралась толпа прохожих, какая обычно возникает, если
кого-то сбило машиной. "Вот вам и еще пример, - подумал Игнатьев. - Очистить
надо улицы от машин. Автострады можно строить и под землей". Игнатьев
возвращался с трудного совещания, и в голове у него гудело, а тут еще солнце
жарит, как в тропиках. Он возглавлял областную комиссию, которой было поручено
изучение вопроса о переносе дорог и автострад для машин под землю. Сам он был
ярым сторонником такого мероприятия, но, являясь председателем, старался
воздерживаться от эмоций. Все учла комиссия: и стоимость предстоящих работ, и
уменьшение загрязнения воздуха, и количество автокатастроф. Все "за" и "против"
были взвешены, и воображаемая стрелка решения застыла где-то около нуля. Нужен
был еще какой-то факт, какая-то мелочь, нюанс, чтобы сдвинуть стрелку с мертвой
точки.
Игнатьев поровнялся с толпой и вдруг услышал крик своей младшей дочери:
- Папочка!
Папочка мгновенно перепугался и врезался в толпу, тоже негромко выкрикивая:
"Танечка! Танечка!"
Перед ним расступились. Сначала он увидел темно-вишневую "Волгу", затем своих
дочерей. Всех четверых живых и невредимых. Они стояли перед автомобилем,
обнявшись за плечи. За ними было пустое пространство, круг, в который никто из
прохожих почему-то не вступал.
Шестилетняя Танечка отчаянно трусила. Это было заметно. Она бы и убежала давно,
но старшая, десятилетняя Ира, крепко держала ее за плечо. Рядом стояли Оля и
Марина, близнецы, им недавно исполнилось по восемь лет.
Старшая, конечно, понимала, что нет ничего хорошего в том, что они собрали такую
толпу. И по ее глазенкам было видно, что она лихорадочно ищет выхода из этого
неприятного положения.
Близнецы поглядывали исподлобья и были полны решимости. Первой увидела папу
Танечка, резко вырвалась и с плачем (теперь, раз папа был близко, можно было и
зареветь) бросилась к нему.
- Мы тут игра-а-а-ли...
- Ох, сейчас начнется, - вздохнула Ира.
- Все равно мы не пустим их, - сказала Оля.
- Поиграть и то негде, - вздернула носик Марина и отвернулась в сторону.
Но все трое не сдвинулись с места.
Папа прижал к себе Танечку, растерянно спрашивая:
- Что тут у вас произошло? Что опять натворили?
Пора бы ему и привыкнуть к беспокойному характеру дочерей, а все не может. Все
еще кажется, что недавно научились ходить. И когда только успели вырасти?
- Послушайте, дорогой товарищ Игнатьев, - дверца машины открылась, на тротуар
вышел слегка взбешенный товарищ Чичурин, начальник отдела строительства при
горисполкоме, оппонент Игнатьева по проблеме подземного транспорта. - Хоть ты и
одержим своей прекрасной идеей, но по улицам еще разрешается ездить на
автомобилях. И потом, с каких это пор взрослые стали брать себе в союзники
маленьких детей, да еще своих собственных?
- Дети, - строго спросил Игнатьев, - что вы тут делали?
И только сейчас он прислушался к шумевшим вокруг него людям. Говорили о его
дочерях неодобрительно, слышалось даже слово "безобразие". Многие не знали, что
здесь происходит, но на всякий случай останавливались. А один студент
художественного училища сначала присел на корточки на асфальте, потом выпрямился
и сказал:
- Это же искусство!
- Да что тут происходит? - спросил папа.
- Встали вот твои дочери поперек дороги и не дают проехать. Что прикажете
делать?
- Ира, вы зачем здесь безобразничаете? Ведь это дорога!
- Во-первых, здесь очень редко ездят, - начала Ира.
- Мы здесь город строим! - сказала Оля. - Вот так!
- Да-а, а разве по домам ездят? - взбунтовалась Марина.
- Папочка, папочка, этот дядя разрушит наши домики! - Танечка уже перестала
плакать, хотя еще боялась оторваться от своего папочки.
- Ну, Игнатьев! - вспылил Чичурин.
- Хоть бы разошлись, что ли, - вздохнул Игнатьев, устало оглядывая
собравшихся. - Ничего ведь не произошло. Сейчас мы разберемся. Товарищи,
расходитесь, пожалуйста.
Собравшиеся стали расходиться.
- Закурим, что ли, - предложил Мичурин. - Все равно опоздал. Хотел на седьмой
объект съездить. Не успею теперь... Ну и дочери у тебя. С характером.
- Да, этого им не занимать. Всегда вместе, вот у них сил, баловства и чудачеств
всяких получается в квадрате. А почему они тут выстроились-то?
Трое девочек стояли, не сходя с места. Немного сердитые, но нисколько не
испуганные и даже радостные, потому что отстояли свое, не испугались ни "Волги",
ни только что окружавших их прохожих.
- Еду я, - сказал Чичурин. - А они на асфальте на коленках ползают. Рисуют чтото.
Я сбавил скорость. А сам думаю - разбегутся сейчас. А они словно и не
замечают. Я даже просигналил им, благо тут автоинспекция редко появляется. Не
услышать меня они не могли. Нет, ползают, словно не замечают. Сигналю еще.
Поднимается твоя средняя...
- Олька?
- Она самая. Встала и руки в стороны расставила. Кричит что-то. Я остановился.
Пока вылезал из машины, они уже все четверо...
Какая-то светящаяся стрела-молния беззвучно пронеслась мимо них. Потом раздался
негромкий хлопок. Двое взрослых вздрогнули от неожиданности. А лица девочек
словно засветились каким-то торжеством, каким-то детским превосходством над
взрослыми.
- Сейчас еще один цветочек будет, - сказала Танечка и посмотрела снизу вверх на
папу, словно ожидала одобрения или поддержки.
- Здесь скоро все будет засеяно цветами, - сказала Оля, упрямо сдвинув брови.
- Ага! Чтобы их машинами давили? - поджав губы, спросила Марина, обращаясь,
конечно же, к взрослым.
- Ох эти взрослые, - вздохнула Ира. - Разве они поймут.
- А ну-ка, помолчите минутку, - строго сказал папа и добавил, обращаясь к
Чичурину: - Ну и что дальше?..
- Ну, вылез я. А они говорят, что дальше дороги нет. Дальше начинается город.
- Что еще за город?
- Город на асфальте. На асфальте город. Значит, машинам ездить нельзя. Вот ведь
как рассуждают. Полюбуйся.
- Мел где взяли? - полюбопытствовал папа.
- В магазине купили, - ответила Ира.
- В классе взяли, - отвернулась Оля.
- У девочки у одной, - пожала плечами Марина.
- Папочка, папочка, а мне Ира дала один кусочек, - заторопилась, проглатывая
буквы, младшая дочь Игнатьева.
- В классе брать нельзя, - отрезал папа. - Нехорошо это.
- Знаю, - сказала Ира. - Не будем больше.
Папа и Чичурин сделали несколько шагов. И вдруг папа чуть не упал. Прямо перед
ним, не более чем в метре, из асфальта вытягивался стебель какого-то растеньица.
Он достиг высоты сантиметров в двадцать. Уже и листочки были на нем, густозеленые
с темноватыми прожилками. На конце стебля возник бутон, и через десять
секунд перед потрясенным папой расцвел цветок. Мраморно-белый, сочный, с пятью
лепестками, необычный и очень-очень красивый.
- Вот и расцвел цветочек! - крикнула Танечка и выпорхнула из-под папиной руки.
Трое других девочек перестали изображать живую стену и тоже подошли к цветку,
стараясь не наступать на белые линии мела на асфальте.
- Ой, какой красивый, - прошептала Оля. - Такого еще не было. Правда ведь,
девочки?
- Был, - уверенно сказала Марина. - У сто первого дома позавчера такой
распустился.
- Все-то ты знаешь, - вздохнула Ира. - Энциклопедический ум.
- Вы что, серьезно, что ли, хотите сказать, что цветы вот так из асфальта и
вырастают? - спросил папа.
- Папочка! - испуганно крикнула Таня. - Ты на домик наступишь!
Папочка поспешно сделал шаг назад.
- Я что-то тоже не слышал, чтобы из асфальта цветы лезли, - поддержал Игнатьева
Чичурин.
- Так ведь здесь не слушать, а смотреть надо, - сказала Оля и исподлобья
взглянула на взрослых: как расценят ее дерзость?
- Это космические корабли маленьких человечков, - пояснила Ира.
- Что же им, и не приземляться теперь? - недовольно спросила Марина.
- Ах, корабли звездных пришельцев, - с облегчением рассмеялся папа.
А в это время по воздуху опять чиркнула белая молния.
- Еще два домика нужно строить, - сказала Ира.
- Мы им вчера концерт устраивали, - качала Оля. - Они очень любят музыку.
Просили сегодня вечером еще раз сыграть. Ты, папочка, дашь нам большой
аккордеон?
- Это кто же такие "они"? - переспросил Чичурин.
- Маленькие человечки, - сказала Ира.
- Папа, разве ты их не видишь? - спросила Оля.
Папа внимательно посмотрел на асфальт. Ну что ж. Его дочери умели рисовать.
Особенно старшая. А фантазии хватает у всех четверых. На асфальте были
нарисованы дома, около десяти домов. Одноэтажные и двухэтажные. Из кирпича и
бревен. С резными наличниками, крылечками, трубами, палисадниками, дорожками.
Городок был цветной. Фантазия девочек странно и причудливо трансформировала
привычные представления об архитектуре городов. Нечего было даже и пытаться
понять стиль этого разноцветного городка. Это был особый детский стиль. Здесь
одна стена могла быть выше другой, а крыша покрывать только половину дома, труба
смешно заваливалась набок. Цветок мог быть выше дома, а маленькие смешные
человечки...
Папа вдруг страшно удивился. Вот человечки-то были нарисованы не детской рукой.
Фигурки застыли в самых разнообразных позах. Вот женщина, развешивающая
занавески на окнах потешного домика. Садовник, поливающий клумбу. Бабушка в
окружении внучат. Мужчины, собравшиеся в кружочек. Выписана была каждая морщинка
на лице, каждая складка одежды. Выражения лиц были схвачены предельно
реалистично. И хотя фигурки напоминали сказочные персонажи, в их изображении
чувствовалась рука художника.
- Да, я вижу, - вымолвил наконец папа. - Город у вас получился красивый. Хороший
город. А кто рисовал маленьких человечков?
- А ведь действительно красиво! - воскликнул Чичурин. - По такой красоте ездить
колесами было бы как-то неудобно. Чего только не навыдумывает подрастающее
поколение.
- Папа, ну а цветы-то хоть ты видишь? - спросила Оля, глядя исподлобья. Видно
было, что она уже начинает сердиться на непонятливость взрослых. - Ведь их за
последнее время столько распустилось на асфальте.
- Постойте! - перебил Чичурин. - Я что-то припоминаю. Что-то мне последнее время
мешает ездить по дорогам. Какое-то препятствие. Красное, синее, белое. В общем,
цветное. Приходится руль чуть вправо, руль чуть влево поворачивать. Ну а что это
такое, разглядеть нет времени.
- Это и есть цветы, - радостно сказала Ира.
- Папа, тут кругом цветочки. - Танечка снова вцепилась в локоть отца.
- Где уж взрослым обратить внимание на цветы! Они и другую-то цивилизацию не
видят, - с гордым видом сказала Марина. Недаром ее называли энциклопедическим
умом. Детским еще, конечно.
Папа оглянулся, заставил себя на несколько секунд забыть и свою комиссию, и
совещания, и подготовку материалов к отчету, и всю эту ежедневную суету. Суету,
необходимую, нужную, но все же не позволяющую ему вот так взять и просто
оглядеться.
Что-то делалось вокруг!
Асфальт во многих местах горел, переливался, сверкал, искрился цветами. Самых
разнообразных форм и линий. Все цвета радуги, казалось, собрались на асфальте.
Глядя на Игнатьева, повернулся на месте и Чичурин. Вдруг он заторопился,
поспешно распрощался с Игнатьевым и его дочерьми и бросился к автомобилю.
- Поехал я! Через пять минут не выберешься отсюда! А дочери твои не дадут смять
ни одного цветка. Что делается...
Его автомобиль осторожно развернулся и на самой маленькой скорости, делая
зигзаги и иногда даже сдавая назад, выкатился из переулка на автостраду.
- Эти цветы нельзя мять, - голосом учителя, сказала Марина.
- Ну, конечно, конечно, - поспешно согласился папа.
- Папка, - сказала Оля, - мы ведь серьезно говорим.
- Этот цветок можно срезать и унести домой, но на его месте тотчас же вырастет
другой, - сказала Ира.
- Это волшебные цветочки, - объяснила Танечка. Для нее еще многое было
волшебным.
- Папа, ведь уже все, все ребятишки знают, что на Землю прилетели маленькие
человечки, - сказала Ира.
- Встретились две цивилизации, а взрослые ничего не замечают. Ну надо же, -
удивилась Марина.
- Они добрые, веселые, они любят музыку! А как они танцуют! - с восторгом
выпалила Оля.
- Только им негде жить, - огорченно заметила Танечка.
- Постойте, постойте, - остановил их папа. - Давайте не все сразу, а по очереди.
Ну хоть ты, Ира.
- Уже целую неделю на Землю прилетают корабли маленьких человечков. Когда они
летят, их нельзя видеть. Только вот такие стрелы, как молнии. - Папа зажмурился,
потому что в метре от него пронеслась огненная стрела, и на асфальте распустился
ярко-оранжевый цветок. - Это их корабли, - продолжала Ира. - Так мы думаем.
Когда они выходят из корабля, он превращается в цветок. Они хорошие, эти
человечки. Они как будто нарисованные. А как они радовались, когда мы нарисовали
им домики!
- Это рисунки и есть, - заикнулся было папа.
- Нет, нет, папочка, - перебила его Оля. - Они живые. Они двигаются, они
разговаривают с нами. Это все они сами рассказали нам. А прилетели они с другой
звезды, потому что там им негде стало жить. Их города раздавили автомобилями.
- Так они еще и двигаются? - удивился папа.
- Конечно, - сказала Марина. - Как они могут не двигаться, если они живые.
Только они очень боятся взрослых и особенно автомобилей и замирают сразу.
- Сказка какая-то, - прошептал папа. - Скажите же им, чтобы они меня не боялись.
- Улиас, Мелла, Эльва! - крикнула Танечка. - Не бойтесь! Это наш папа!
И маленький городок ожил, наполнился движением, веселым шумом, какими-то
непонятными звуками и восклицаниями. Плоские, двумерные маленькие человечки
ожили в разноцветном сказочном двумерном городке.
- Они спрашивают, - перевела Ира, - позволят ли им жить здесь. Не раздавят ли
их, как случилось с ними уже однажды?
- Я думаю, что не раздавят. Ведь вы не позволите?
- Нет, нет! - в один голос закричали девочки.
- А еще они просят нас устроить им концерт, - сказала Оля. - Так мы возьмем
большой аккордеон?
- А донесете? - усомнился папа.
- Донесем! - снова хором закричали они.
А Танечка добавила:
- Мы же вчера донесли.
Папа только покачал головой.
- Мы над ними шефствуем, - сказала Марина. - Все девочки и мальчики рисуют им
города. А потом мы посмотрим, чей будет лучше.
- Почему я ничего не понимаю из их разговоров?
- О! Этому и мы не сразу научились, - сказала Ира. - С час, наверное, времени
ушло.
- Ну так мы пойдем за аккордеоном? - нетерпеливо спросила Оля.
- Пойдем. Ну и чудеса!
- Ура! Сейчас концерт для вас будет!
В двумерном городе бурно радовались маленькие плоские человечки.
Папа и его четыре дочери помахали человечкам руками и направились Домой.
Ребятишки всего двора рисовали смешные домики. А взрослые, не особенно вникая,
отчего так тихо во дворе, просто радовались этой вечерней тишине.
Все пятеро с шумом ввалились в квартиру.
- Тише вы! - крикнула им из комнаты мама. - Тут по телевизору экстренное
сообщение передают.
Папа приложил палец к губам.
- Передаем экстренное сообщение, - взволнованно говорил диктор. - Многие
радиостанции Земли приняли сообщение от неизвестных разумных существ. Разумные
существа, именующие себя двумерцами, просят разрешения поселиться на нашей
планете и предоставить в их распоряжение города, в которых они могли бы жить.
Двумерцы откровенно заявляют, что несколько планет их уже не приняло, и в случае
отказа они немедленно покинут солнечную систему. В настоящее время создается
комиссия, которая вступит с пришельцами в контакт и представит на рассмотрение
всему человечеству проект. Просим всех высказывать свои мысли через радио,
газеты и телевидение. Предполагается, что комиссия закончит работу через пять
месяцев.
- А вы носитесь бог знает где, - сказала мама. - Тут такие события происходят.
Садитесь есть живо, а то вдруг еще что-нибудь передадут интересное.
- А мы уже... - начала было Танечка, но три сестры и папа так на нее посмотрели,
что Танечка замолчала.
- Берите аккордеон, барабан, маленький аккордеон и пошли гулять, - скомандовал
папа.
- Это еще что такое! А есть кто будет?
- Потом. Успеем, - успокоил ее папа.
- Пошли! Там интересно!
И мама согласилась.
Они стали собираться. Диктор снова начал читать экстренное сообщение, повторяя
его в который уже раз. Взрослые во всем мире прильнули к телевизорам. А дети во
всем мире, не слыша сообщения диктора, рисовали на асфальте города. Маленькие и
большие, цветные и одноцветные, многоэтажные, каменные и из тростника. С
клумбами, лесами, холмами и реками.
И короткие белые молнии время от времени разрезали небо, и тогда на асфальте
расцветали фантастические цветы.
Но ребячьи города на асфальте все же были еще фантастичнее.
Билет в детство
Этот вокзал не был похож на все другие. Здесь никто никого не встречал и не
провожал. Никто не суетился, не спешил и не опаздывал. Здесь не было камер
хранения и носильщиков, потому что никто из пассажиров даже на одно мгновение не
захотел бы расстаться со своим багажом, состоящим из воспоминаний о прошлом и
мыслей о будущем.
Сюда приходили после глубоких раздумий. Одни - предчувствуя приближающуюся
смерть; другие перед тем, как навсегда улететь с Земли; третьи - чтобы полнее
осознать сущность своего "Я", сравнить себя с эталоном, на который еще не
налипли комья сомнений, страха, зависти, пошлости и себялюбия, который еще не
согнулся под тяжестью повседневных забот и волнений.
Были и такие, что приходили сюда от безделья. Но вокзал не прощал людям насмешек
и оскорблений. На них страшно было смотреть, когда они возвращались, так
стыдились они своего настоящего. Но этих было мало, или они просто не решались
появляться здесь.
Я уже давно ощутил потребность встретиться с самим собой, задать самому себе
несколько вопросов и самому же на них ответить. Эта потребность росла во мне с
каждым днем, и однажды я не выдержал и пошел на вокзал.
- Билет в детство, пожалуйста, - сказал я и окошечко кассы и через пять минут
уже сидел в жестком вагончике допотопной конструкции, с нетерпением ожидая
свистка паровоза.
В купе рядом со мной оказалась старушка с корзиной фруктов и конфет. Волнение, с
которым она поминутно перебирала ее содержимое, могло рассмешить кого угодно, но
только не в этом поезде. Ее можно было понять. Ведь она ехала к маленькой
девочке, в свое детство, наверняка давно и прочно забытое. Дети любят сладкое -
только это она и помнила из всего, с чем ей предстояло очень скоро встретиться.
Напротив сидел мужчина с поседевшими висками и старик. Я знал этого мужчину по
его портретам из журналов. Это был известный пианист. Перед каждым концертом он
ездил в свое детство. Утверждали, что именно это делает его концерты
неповторимыми, удивительными, но я слабо верил в эту версию. Многие музыканты
ездили в свое детство, но что-то мало среди них было гениев.
Старик сидел, положив руки на массивную трость. Он вез в подарок своему детству
только мудрый взгляд своих уставших глаз.
Поезд тронулся... Мимо проносились телеграфные столбы, размеренно стучали
колеса, изредка раздавался свисток паровоза. Кто-то в соседнем купе потребовал у
проводника холодного пива и потом долго ворчал, возмущаясь плохим обслуживанием.
Прошел грустный и задумчивый час. Вдали за поворотом уже можно было различить
платформу.
- Приехали. Станция, - объявил проводник.
Все начали торопливо собираться и сбились в проходе.
- Суздаль! - удивленно сказала моя соседка.
Это был Загорск. Для меня это был Загорск. А для нее - Суздаль. Для старика -
Пенза или Сызрань. Каждый приехал в город своего детства. Я уже видел золоченые
купола Троице-Сергиевской лавры. А кто-то видел тайгу, стремительное течение
Енисея, ленивую гладь Онежского озера.
Загорск... А я даже и не знал, что это мой город. Я не помнил своего детства.
Вагон быстро опустел. Старушка увидела в толпе встречавших пухленькую девочку,
замахала ей платком и заплакала. Пианист положил руку на плечо мальчугану, и они
пошли к виадуку, очень серьезные и сосредоточенные.
...Закладка в соц.сетях
