Жанр: Электронное издание
kolupaev_rasskaziy
...и или важный эксперимент проводим,
запланированный тематическим планом? - строго спросил Карминский. - Что за
детство?!
- Господи! Что же это делается? - снова сказала Алла.
- Ноль целых девятьсот одна тысячная, - зло сказал Эдик.
- Опять шуточки? У этой шкалы нет тысячных делений.
- Извиняюсь. Ноль девяносто.
- Товарищи! Прошу относиться серьезно.
- Серьезно... Душу у человека выворачивают наизнанку, - сказала Инга. - И все
свои, знакомые. Лучше бы уж совсем чужого человека туда посадить.
- На это есть штатное расписание! - рассвирепел Карминский. - И вообще, когда-то
и тело человека нельзя было выворачивать наизнанку. Я имею в виду
анатомирование. Но от этого человечеству только хуже было.
- Может быть, ускорим темпы? - предложил Иванов. - Время идет, а мы тут дебаты
разводим.
- Молодец, Сергей, - сказал Карминский. - Время - деньги. Кто там у нас
следующий по списку? Гроссет? Выключаем Гроссета.
Мы знали друг друга пятнадцать лет. Странный он был парень. То заговорит,
разорется, руками размахивает, бараньи кудри свои дергает. Доказывает что-то. А
потом вдруг скажет: "Нет, доводов мало", - и замолчит. Если не мог что-то
доказать, сдавался немедленно. Даже на экзаменах. Скажет: "Я не уверен в этом,
давайте сразу следующий вопрос".
Что нас сблизило?
Любовь к музыке? Да. Вначале только это. Хотя само отношение к музыке у нас было
разное. Я признавал в музыке только импровизации, полет фантазии. Он - строгую,
кропотливую работу. Я никогда не задумывался, садясь за мультивокс, что я буду
играть. Это приходило уже во время игры. А Эдик неделями не подходил к
инструменту, что-то тщательно вынашивая в голове. И я часто, очень часто
вынужден был признавать, что его симфонии красочнее, фантастичнее, изящнее моих
импровизаций.
Но главное все-таки было не в музыке. Просто мы понимали друг друга без слов.
Мне нравилось то, что он всегда разный, никогда не повторяющий себя, честный.
Однажды, еще в институте, его побили вместо меня. Я не знал, что меня
подкарауливали. Он знал и пошел один... Мне стало известно это месяц спустя. А
сам Эдик и словом не обмолвился...
Теперь его нет. Есть кто-то по фамилии Гроссет с его лицом и фигурой. Но это не
Эдик. Я чувствую, я твердо знаю это. И пусто, пусто на душе. Как жить на свете
без друзей?..
- Десять, - сказал Эдик.
- Что десять? - переспросил Карминский.
- Процентов.
- Ого! Отлично!
- Что отлично?
- На снижение резко пошло. Скоро закончим... Следующая - Инга Гроссет.
О, счастье мое! Не мое, конечно, а Эдика. На них смотреть - и то счастье. Она
танцевала испанский танец на одном из институтских вечеров. Как танцевала... Они
познакомились. А через неделю решили пожениться. Я сам по поручению бюро
факультета разговаривал с ним - не легкомысленна ли такая скоропалительная
женитьба? Дурак дураком! Как будто дело в сроках. Ведь у них вся жизнь -
переходный процесс. Ничего устоявшегося, стандартного, каждый день все поразному,
по-другому.
- Четыре процента, - сказал Эдик.
- Отлично, - радовался Карминский. - Кто следующий?
- Но почему больше, чем у Марины? - спросила Инга. Все-таки женская солидарность
была в ней очень сильна.
- Разберетесь позже. Иванов Сергей.
- Ноль два. Пять. Три. Ноль пять. Стрелка скачет.
- Зайцы скачут! - заорал Карминский. - Семигайло! Почему аппаратура барахлит?
Аппаратура тут ни при чем. Это мое странное отношение к Сергею. Работать с ним
было одно наслаждение. Все спорилось в его руках. Когда мы еще только
разрабатывали индикаторы счастья, он мог за день изобрести с десяток схем,
спаять и настроить их. И они работали. Правда, повторить их обычно уже никому не
удавалось. Они работали только созданные его руками. И дома, и в лесу, и в
командировках он был таким. Если что-нибудь всем казалось невозможным, он, не
раздумывая, бросался вперед очертя голову. И у него получалось. На мотоцикле он
умудрялся ездить по таким немыслимым дорогам, где даже тракторы вязли. В шахматы
выигрывал в безнадежных позициях. У него был какой-то странный талант везения и
легкая рука.
Десять лет он, Эдик и я были неразлучны. Потом он немного отошел от нас. Это
произошло тогда, когда я понял, что люблю его Нину...
Стрелки индикатора пляшут, и Карминский почем зря ругает Семигайло, который ни в
чем не виноват.
- Все работает нормально, Виталий Петрович.
- Нормально, нормально. Тогда проинтегрируй по времени.
- За какой отрезок?
- Откуда я знаю! За минуту.
- Хорошо... Две и семь.
- Антон Семигайло!
- Ноль.
- Алла Куприна!
- Ноль две.
- Карминский!
- Ноль.
- Филатов! Скрипкин!.. Президент США!.. Директор института! Дежурный
водопроводчик!..
- Ноль, ноль, ноль...
- Где осечка? - спросил Карминский. - Остается двенадцать процентов. Вроде всех
перебрали. И знакомых и незнакомых.
- А здоровье-то забыли! - взревел Антон. - Здоровье - это о-го-го!
- Здоровье!
- Ноль.
- Он же хочет стать знаменитым композитором, - сказал Сергей.
- Сергей, как ты можешь? - прошептала Инга.
- Слава! Признание! Талант!
- Ноль, ноль, ноль...
Карминский устало опустился на стул.
- Ну, что еще позабыли?
- Может, взять толковый словарь и по порядку? - предложил Сергей.
- Вот что, Гроссет. Спроси-ка у него сам. Ему лучше знать.
Они отобрали у меня все. У меня уже ничего и никого, кроме Нины, не было. Эдик,
конечно, знал. Разве это скроешь? И Сергей знал, но не подавал виду. А может
быть, не знал?
Маленькая женщина с черными короткими волосами, которую я и в мыслях-то боялся
поцеловать, потому что потом нужно будет смотреть Сергею в глаза.
- Сашка, - позвал меня Эд.
Я сделал усилие и напряг всю свою волю. Нет у меня ничего и никого! Нет! Один я!
В этом сером, бесцветном и пустом мире.
- Двенадцать процентов, - тихо-тихо сказал Эдик.
- Итого ноль, - заключил Карминский. - Первая половина эксперимента закончилась.
Иванов, давай сюда контейнеры со счастьем!
Сергей ногой подтолкнул ящик. Молча подкинул на ладони полиэтиленовый мешочек с
розовым счастьем и запустил им в ползающую по подоконнику муху. Убить муху
счастьем!
- Кощунство! - укоризненно покачал головой Карминский.
- Вычтите из зарплаты, - тихо сказал Сергей.
- А все-таки странно, - вдруг всполошился Карминский. - Только сейчас в голову
пришло... Существует ведь какое-то отношение к жизни, какие-то убеждения,
цели... Ничего этого мы у Александра не отнимали, а он абсолютно несчастлив!
- Во-первых, убеждения у человека не так просто отнять, - возразил Эдик.
- Да, да, - сразу же согласился Карминский. - Тут методика нашего эксперимента
явно недоработана. Надо еще подумать...
- Все равно ничего не выйдет. Отношение к жизни и мультивокс - это не одно и то
же. Более того, если мы и сможем отнять у него убеждения, то из бокса выйдет уже
не человек... Вспомните народовольца Николая Морозова. Он просидел в каземате
двадцать пять лет, но тюрьма его не сломила.
- Да, но у Александра-то сейчас нуль!
- Сейчас - да. Это потому, что на него все слишком быстро обрушилось. Пройдет
время, и он сам начнет искать выход, то есть начнет выходить из этого состояния
абсолютной опустошенности без всяких пакетов со счастьем. Именно убеждения
человека и дают ему возможность выжить в таких ситуациях. Но эксперимент наш и
без того получается жестоким.
- Методика, методика... - пробормотал Карминский.
А я болтался между горем и счастьем, никому не нужный. И мне никто не был нужен.
В душе и в голове пустота. Абсолютная! Странное состояние. Так, наверное,
чувствует себя камень. Перетащит его река с места на место - хорошо. Не
перетащит - и так пролежит тысячу лет. Но я все-таки не камень! Пожалуй, самой
яркой мыслью была мысль о бесполезности собственного существования... Я
представил себе, как они все сидят там, в лаборатории, вычерчивают графики,
обсуждают результаты, готовятся к продолжению эксперимента. Несчастный
подопытный кролик!
- Убейте меня! - закричал я в микрофон. - Убейте!
Ведь каждый из них мог бы очень просто зайти в бокс и стукнуть меня по голове
табуреткой или чем-нибудь еще. И все... Но нет. Они будут сидеть. Никто и
пальцем не пошевелит, чтобы поднять табуретку! Тоже мне, друзья, братья,
товарищи...
- Не могу! Не могу больше!
2
Года четыре назад нам предложили новую тему. Нужно было разработать индикаторы
счастья. Ох и смеху было в первые дни, когда мы изучали техническое задание!
Неужели серьезно? Оказалось - без всяких шуток.
Нам выдали несколько экспериментальных датчиков, ненадежных, громоздких, которые
определяли общее настроение человека. Первый индикатор нужно было возить на
грузовике. К технической стороне дела мы уже относились серьезно, но к самой
идее - все еще с усмешкой.
Потом наша лаборатория получила ящик полиэтиленовых пакетов неопределенного
цвета. В них находился какой-то газ, вдыхание которого приводило к улучшению
общего настроения. Некоторые пакеты ссохлись, потому что газ улетучился из них
или превратился в порошок.
Карминский, тогда еще ведущий инженер, тщательно изучил инструкцию по применению
и разрезал один пакет. Помню, дело было перед обедом, и мы все хотели есть как
черти. И вдруг... Я почувствовал, что сыт. И не просто сыт, а сыт приятно,
счастливо. Никогда я не получал такого удовольствия от самой еды. Антон лучился
блаженством. А уж он-то любил поесть! Но, видимо, одного пакета сытного счастья
на всех было мало, и Семигайло потребовал вскрыть еще один. Я испугался. Ведь я
сыт по горло, только испортим все.
- А... Экспериментировать так экспериментировать, - сказал Карминский и вскрыл
еще один пакет.
И ничего не произошло. Антон выворачивал пакет. По его растерянному выражению
лица было ясно, что он все еще ничего не понимает. "Что же это, братцы? - как бы
говорил он. - Обман?"
А одна девушка, старший техник Лена, которую почему-то не задело "сытное"
счастье, вдруг удивленно посмотрела вокруг, вся расцвела, высоко подняла голову,
гордая и счастливая.
- А вы не верили! Ведь он же любит меня!
Оказывается, Карминский вскрыл пакет с газом, который мы потом назвали "счастьем
любви". И действительно, Ленка вскоре вышла замуж. Она уволилась, но еще с год я
встречал ее иногда в городе с белобрысым толстоватым парнем, и всегда она
светилась счастьем. Но я почему-то думал, что тот вскрытый пакет не повлиял на
ее жизнь. Это просто было совпадение. Не получи мы тогда этого ящика, все равно
она ходила бы гордая и счастливая.
- Отметим. Другой тип счастья, - сказал Карминский. Он всегда отличался любовью
к систематизации, к раскладыванию по полочкам, хотя часто эти полочки были
покаты.
- Почему без этикеток? - разволновался Антон.
- Потерпи, - успокоил его Сергей. - Скоро обед. Десять минут осталось.
- Макетные образцы счастья, - важно заметил Карминский. - Что с них возьмешь?
Вот когда все это запустят в серию...
Кто-то догадался включить наш тысячекилограммовый индикатор и по очереди
присоединить его к каждому из нас. Что ни говори, а процент счастья был у всех
выше, чем обычно.
Постепенно мы привыкли к своей теме. Действительно, ведь измеряют же температуру
человеческого тела. Значит, медицине это нужно? Почему же не измерять уровень
счастья человека? Может быть, это еще важнее, чем температура.
Больше в отделе никто не усмехался по поводу наших индикаторов. А мы работали не
покладая рук. Нас все время торопили, но и помогали тоже здорово. Новейшее
оборудование, аппаратура, материалы, необходимые штатные единицы - все
появлялось как по мановению волшебной палочки. Макетная мастерская с
молниеносной быстротой выполняла наши заказы.
Удобные индикаторы нужно было сделать во что бы то ни стало. И мы сделали. Весом
в тридцать граммов и размером чуть меньше градусника, который ставят под мышку.
Внешний вид нашего индикатора был, конечно, неважный. Ну, что это такое? Идет
человек по улице, а из кармана пиджака у него выглядывает стеклянный градусник.
Смех да и только! И мы, и наше начальство понимали это. И после массовых летних
отпусков - вот повезло-то всем! - мы снова принялись за работу. Через год мы
демонстрировали уже изящные вещицы. Были индикаторы в виде часов со стрелками,
показывающими проценты и даже доли процентов, индикаторы в виде запонок и
брошек, где процент счастья определялся по цвету и звуку, в виде колец и
браслетов, детских сосок-пустышек и вечных ручек.
Иногда мое воображение разыгрывалось, и я отчетливо представлял, как в
магазинах, киосках и цветочных ларьках вдруг начнут продавать счастье в чистом
виде.
Розовое - семейное, крепкое, непробиваемое, добротное. Голубое - мечтающее,
ищущее, стремящееся к чему-то необыкновенному. Желтое - безумное, не знающее
границ и меры. Коричневое - сытное, приятное, отяжеляющее пузо. Красное -
решительное, бескомпромиссное, прямолинейное и честное. Серо-буро-малиновое -
для шутливых подарков в дни рождения, все переворачивающее вверх дном, смешное,
легкое и быстро забывающееся. Синее - свистящее и резкое, как ветер морей и
странствий.
О! Да разве можно было бы перечислить все цвета и оттенки счастья! Кто знает
это? Может быть, где-нибудь в ведомостях и калькуляциях они и будут перечислены
с точным указанием цен и срока действия. Может быть. Но тогда этот перечень,
наверное, займет тысячи страниц.
Не будет только черного счастья. В принципе и такое вполне возможно. Счастье
лжи, подлости, обмана и клеветы. Но если такой род счастья и будет выведен в
научных целях, то секрет его производства, надо полагать, спрячут далеко-далеко,
за семью замками. А может быть, такое счастье и невозможно? В самом деле, и
ложь, и клевета, и подлость - ведь это же вечный страх. Какое уж тут счастье,
если все заполняет страх? Да и подлец по-настоящему счастлив лишь тогда, когда
его ненароком принимают за благородного человека.
Я представил себе, как в первые недели и месяцы возле магазинов и ларьков
выстроятся длинные очереди. Женщины средних лет будут расхватывать розовое
семейное счастье. И не зря. Некоторые любители спиртного неожиданно протрезвеют.
Чудаки будут брать голубое счастье и становиться еще чуднее, делать странные
открытия, говорить странные речи, совершать необъяснимые поступки, часто
прямиком переходящие в геройство. Идя на какое-нибудь собрание, люди будут
захватывать с собой красные пакетики и потом резко, правильно критиковать себя,
свое начальство и испытывать при этом огромное счастье оттого, что говорят
правду.
Разумеется, коричневое, сытное счастье вначале будут стесняться покупать. Но и
тут найдутся предприимчивые директора столовых, кафе и ресторанов. Прямо на
раздаче будут продавать коричневые пакеты, и взявший их будет съедать невкусный
стандартный обед или ужин, испытывая явное счастье, чувствуя, как тяжелеет
желудок.
Сорванцы вместо того, чтобы потратить пятнадцать копеек на обед в школе, будут
вскладчину покупать синее счастье и воображать себя капитанами дальних плаваний,
космонавтами, отважными землепроходцами и исследователями. Значительно возрастет
успеваемость в школах и институтах, особенно по географии, физике и истории.
Словом, эффект от продажи счастья, как я предполагал, был бы только
положительный. Каждый человек будет теперь считать своим долгом носить индикатор
и тщательно следить за уровнем своего счастья, не допуская, чтобы оно падало
ниже определенных пределов. Появятся новые науки: счастьеоника, счастьеведение,
счастьетехника. В поликлиниках откроются специальные кабинеты счастьепедии.
В свободное время, по вечерам, мы с Гроссетом иногда экспериментировали. И
однажды заметили, что если сложить десять процентов розового, например, счастья
с десятью процентами голубого, то в одном случае получается десять и одна
десятая, а в другом - тридцать два процента. А могло получиться - правда очень
редко - всего пять процентов.
Наверное, это стали замечать и другие. Ведь иногда получить, например, в подарок
букет цветов приятнее на голодный желудок, чем на полный. И чья-нибудь случайная
улыбка может наполнить сердце ощущением счастья гораздо большим, чем при покупке
новенького автомобиля.
Работа есть работа, и мы принялись, снова засучив рукава, выполнять план.
Разработали аппаратуру по "откачке" счастья и методику насыщения счастьем. Для
первого раза нужно было выяснить, можно ли догнать процент счастья у человека до
ста и как это сделать.
Я сижу в испытательном боксе, задыхаюсь от пустоты, которая заполняет мою душу,
мое сознание. Нет в мире ничего, что приносило бы мне счастье, и сам я никому не
даю его.
- Не могу я больше так жить! Вы слышите?
- Слышу, Сашка, - сказал Эдик. Он чуть не плакал.
- Начинаем! - скомандовал Карминский. - Розовое! Один пакет.
Сергей поспешно схватил пакет, пихнул его в пневмотрубу, нажал кнопку, пакет
влетел в бокс. Иванов нажал еще одну кнопку. Острое лезвие ножа вспороло пакет.
Я едва заметно улыбнулся. Жить еще стоит.
И тут они начали напихивать меня счастьем.
Только и слышалось:
- Два пакета зеленого!
- Ноль один процента.
- Отлично! Пятнадцать серо-буро-малинового!
- Ноль два.
- Прекрасно! Коричневого! Синего! В крапинку! Фиолетового! Еще два! Еще
восемнадцать! Прекрасно! Чудо!
- Ноль. Ноль один. Пошел вниз. Еще ноль четыре.
Бедняги. Они запыхались. Исследовать счастье - задача нелегкая. Все суетились.
Там надо было вставить новый рулон бумаги в самописец. Там кончилась фотопленка
в шлейфовом осциллографе. Магнитные барабаны математической машины заполнялись
информацией. Стрелки вдруг начинали бешено биться о края шкал. Нужно было
сделать мгновенное переключение.
- Отлично, старик, - сказал Эдик. - Ты им задал жару!
Гроссет повеселел. Как только мне отвалили голубого счастья, я немедленно вернул
Эдика в свое сердце. Он это почувствовал и теперь радовался. По-моему, ему
сейчас весь этот эксперимент до чертовой бабушки. Сидит, машинально отсчитывает,
строит график, а сам рад, что самое страшное, самое неприятное - предательство
друга, хоть и на несколько минут, хоть и во имя науки, - все же позади.
Я вернул их всех. И Марину. Как я был счастлив, что она есть, Марина. Все, что
было у нас хорошего, давно-давно, всплыло перед глазами. Ведь это потом между
нами установились чисто деловые отношения, простые, понятные, обычные...
Давайте сюда ваше счастье! Я сумею им распорядиться. Режь, Сергей, пакеты, режь,
учись вскрывать счастье!
Я вернул их всех. И Ингу, и Сергея, и свой мультивокс.
Мне стало весело. А у них - заклинило, заклинило!
- Может, бросить? - сказал Сергей. - Толку-то ведь никакого.
- Какого цвета был пакет? - заорал Карминский. - Сколько?
- Двадцать пять, - ответил Эдик.
- Аппаратура что-нибудь?..
- Ерунда! - пробасил Семигайло. - Аппаратура как часы.
- Что он, бездонная бочка, что ли? Ну-ка дайте, я сам с ним поговорю.
Карминский схватил телефонную трубку и заорал:
- Саша, милый! Ну, что тебе надо? Говори! Яхту? Славу? Ну, возьми же, возьми.
Господи, эксперимент же пропадает... Ага, проняло наконец!
Это я открыл сердце свое для Нины.
- Какого цвета был пакет? - заорал Карминский. - Зафиксировали?
- Никакого, - пожал плечами Сергей. - Не было никакого.
- Почему всплеск? На пятнадцать процентов! Напутали, что ли?
- Да не посылал я ему никакого счастья! - обиделся Сергей.
- Странно. Ты объясни, Саша, что произошло. Хоть до девяноста процентов дотяни!
Я тебе все, что угодно. Кто там ближе? Дуйте на склад! Да еще пару ящиков
выпишите.
- Не надо, Виталий Петрович.
- Как не надо? - опешил Карминский.
- Бесполезно, - пояснил Эдик.
- Плевал я на все эти эксперименты, - сказал я. - Пусть Семигайло лезет в бокс.
У него уровень счастья выше нормы. Вот над ним и проводите эксперименты.
- Да ты что! С ума сошел! У нас же план!
- Все! Снимаю этот дурацкий колпак. По плану - нужно провести эксперимент. Его
результаты не планируются. Пусть на первый раз будет отрицательный результат.
- Не допущу! - закричал Карминский и защелкал тумблерами на панели пульта. Я
рванул шлем, да так резко, что ударился головой о стенку. На минуту у меня даже
в глазах потемнело.
- Вот и отлично, - вдруг обрадовался чему-то Карминский. Тому, что я ударился,
что ли? Больно. Чему же тут радоваться?
Я бросил шлем на пол, открыл дверь бокса и вышел на божий свет.
- Парни! - сказал я, хотя среди них было и много женщин. - Парни, я больше не
могу. Здесь нужно специально готовиться. Вы меня простите.
Я чувствовал, что им неудобно. Ведь они вывернули мою душу, мое самое
сокровенное Я.
Все они стали какими-то нерешительными. Даже Эдик не подался мне навстречу.
Впрочем, и я их видел как в тумане.
- Ладно, Александр, - сказал Карминский. - Ты на сегодня свободен. А нам надо
обрабатывать результаты эксперимента.
- Ну и обрабатывайте. А больше вы мне ничего не скажете?
- Сашка... - начал Гроссет. - Ты сам понимаешь, как это было...
А Инга вдруг подошла ко мне, обняла за плечи и поцеловала в лоб, потом в губы.
"Спасибо, Инга, - сказал я про себя. - Инга, ты все-таки человек".
Я понимал, что сейчас их не расшевелю. Нужно было что-то сказать. А в голову
ничего не приходило. И тут выручил Антон.
- А ведь уже обед, - сказал он.
Действительно, время обеда уже подошло.
- Ну, тогда - на обед, - сказал я, и все, как мне показалось, облегченно
вздохнули.
Комплексный обед в институтской столовой состоял из окрошки, куска тушеного мяса
и стакана компота. У раздачи было душно, от кастрюль и баков тянуло жаром и
каким-то соусом с замысловатым резким запахом. Народищу, несмотря на все
старания работников столовой, было много, и очередь рассасывалась медленно.
Антон Семигайло, Эдик Гроссет, Сергей Иванов и я лишь минут через двадцать
отошли от стойки с подносами в руках. Антон, как всегда, взял два вторых. Он
взял бы и три, но ему было неудобно. Я всегда думал, что таким, как он, надо
давать к зарплате надбавку. Получаем мы одинаково, а съедает он, как минимум, в
два раза больше, чем я. Где же справедливость?
Мы сосредоточенно жевали.
- Эх, - сказал Антон. - Ревизором бы пойти, как в кинофильме "Гангстеры и
филантропы".
Каждый раз в обед он начинал разговор, смысл которого сводился к тому, что он не
наедается. Мы уже не обращали на это внимания, и все же кто-нибудь, не
удержавшись, вставлял какую-нибудь едкую реплику. Но Антон не обижался. Он
вообще был не из тех людей, которые, слыша, что они прожорливы и глупы,
обижаются. Он только расплывался в улыбке: ведь надо же, глуп, туп, а достиг.
Достиг! Это главное. Как достиг, уже неважно. Вдвойне приятно, что ты туп и глуп
и тем не менее достиг. Чего? Ну, хотя бы места ведущего инженера, как Антон
Семигайло.
- Ха-ха-ха! - обычно отвечал Антон. - Ваш юмор помогает мне выделять желудочный
сок. Приятно!
Раз желудочный сок выделяется, значит - приятно, значит - счастье. Это закон. И
Семигайло постиг его в совершенстве.
- Послушай, Антон, - сказал я. - Шпарь-ка ты прямо сейчас в испытательный бокс.
Эксперимент-то ведь в этом случае закончится удачно.
- Бросьте вы, - ответил Антон. - Хорошая еда - это половина счастья и без
эксперимента.
Даже Антон иногда врет. Ведь хорошая еда для него - все счастье. Я сидел с ним
рядом и будто нечаянно задел его за рукав. По-моему, его наручный индикатор
показывал процентов девяносто. Исключительный случай! Патологический! Еще две
порции мяса, и индикатор разлетится от перегрузки.
Наконец, с обедом было покончено. Мы вышли из столовой, купили газеты в киоске и
пошли в свою лабораторию.
Карминский переписывал запись результатов эксперимента. Увидев меня, он спросил:
- Что это был за всплеск в конце? Кто или что? Объясни, пожалуйста.
- Идите вы... - ответил я, и он отстал.
Я был груб и понимал это, но ничего не мог с собой поделать. А они сидели и
обрабатывали результаты эксперимента. Молча. Не было оживления, как обычно в
таких случаях. Меня стеснялись. А мне нечего было делать.
Я бы сейчас ушел, но нельзя.
- Поедешь на рыбалку? - спросил меня Сергей. - Одно место есть свободное. Я
домой заезжать не буду. Антон - тоже. Поедешь?
- Нет, - я покачал головой. - И ты не езди. Сегодня у Нины день рождения. Ей
тридцать один.
- А, ерунда. Восемнадцать или тридцать один...
- Ей будет приятно, если ты вспомнишь.
- Значит, не поедешь?
- Нет. И вообще учти, что я хочу поздравить ее с днем рождения. И подарить ей
цветы.
- Ох и клев сейчас на озере, - вздохнул Сергей.
А ведь они с Антоном всегда ставили сети. При чем тут клев? Не то он говорит.
- Сергей, я поеду к ней.
- Зря. Сейчас такая рыбалка.
Я был уверен, что теперь, после того, что я сказал, рыбалка занимает его не
очень. Просто он не хотел поступать так, как не поступал никогда.
Рабочий день кончился. Сергей, Антон и Карминский поехали на озеро. Инга подошла
ко мне и молча уставилась на меня.
- Передай Марине, - сказал я. - Домой не вернусь. Не могу.
- Я понимаю, - сказала она.
Я поехал в магазин и купил гладиолусов и флоксов на все деньги, что у меня были.
Потом сел в автобус и поехал в пригород Усть-Манска. Туда, где жила Нина.
Я должен, обязан был увидеть ее.
Из города я выехал довольно рано, народу в автобусе было немного, и мне удалось
не помять цветы. Больше всего на свете сегодня я хотел сохранить их.
Ее дом был вторым от остановки. Я поднялся на третий этаж, позвонил, и она
открыла мне.
В первое мгновение в ее глазах выразилось удивление. Удивление, которое я больше
всего любил в ней. Потом она машинально спросила:
- А где Сергей?
- Уехал на рыбалку.
Она как-то потухла. Я протянул букет, который до этого напрасно пытался спрятать
за спиной.
- Это тебе, Нина. Поздравляю с днем рождения!
- Спасибо, - сказала она. - Проходи.
И я прошел в комнату. Ее дочь, Наташенька, играла на полу в куклы. Ей было
четыре года.
Нина сразу прошла на кухню, словно меня и не было. Я занялся разговором с
Наташенькой, который в основном состоял из вопросов: "Почему ты есть? Кто ты
такой? А папка еще не пришел? А у Тани головка отпала..."
Я сел прямо на пол. Неудобно играть с деть
...Закладка в соц.сетях
