Жанр: Электронное издание
kolupaev_rasskaziy
...лов всегда не хватает. Да и работы много. Ведь счастье не в
одной любви. Многое нужно для счастья. И каждому - свое.
Вот сейчас Игорь был с нею согласен.
- Понятно... А как идут дела вообще? На всей Селге? Все, как и предполагалось?
Аномалий по-прежнему нет? Вчера я еще сомневался. А сегодня уже нет.
Найя промолчала. Гел, сосредоточенно глядя на свои кулаки, сказал:
- Все это очень сложно. И всего не предусмотришь. Появились непредвиденные
исходы. Даже не то чтобы непредвиденные... Просто процент их оказался выше, чем
предполагалось.
- И какой же?
- Около пяти.
- Значит, проблема не решена.
- Нет. Но мы и не надеялись решить ее сразу. Вряд ли это возможно вообще.
- Что же делать с теми, у которых не получилось?
- Не знаю. Но есть уже кое-какие мысли. Да и они сами...
- Что они сами?
- Сегодня был случай, - сказала Найя. - Одна молодая женщина попросила, чтобы мы
сделали ее близнеца для ее же мужа. И чтобы он этого не знал. Она его больше не
любит. Вчера у мужа тоже появился близнец, и с ней, с этой женщиной,
произошло...
- Ее имя?
- Я не знаю. Не помню. Но могу узнать. Для тебя. Хотя это тайна.
Найя вышла из комнаты.
Значит, все-таки он не один. Но это не принесло облегчения. Напротив. Ему стало
очень грустно.
В это время из экрана появился доктор Сарапул и... Найя. Ни за что на свете
Игорь не отличил бы ее от той, которая только что вышла из комнаты. Правда, на
ней было другое платье. И еще... она была с этим ученым стариком.
Игорь встал.
- Игорь! Как я тебя хотела увидеть! - Она даже обняла капитана. - Ты ведь знаком
с моим Реем?
Она сказала; "с моим Реем", а не "с доктором Сарапулом".
- Да, немного.
- А-а-а! Это тот молодой человек, который без разрешения входит в экран. -
Доктор весело расхохотался густым басом. И вообще он показался Игорю очень
симпатичным человеком. - Как вам у нас нравится?
- Очень нравится. - Игорь улыбнулся.
В комнату вошла первая Найя. Они обе кивнули друг другу как ни в чем не бывало.
Для Игоря это было уже слишком.
- Прощайте! Мне нужно на космодром. И не надо слов и речей. Прощайте же! - Он не
оглядываясь направился к выходу.
- Я узнала ее имя, Игорь, - сказала Найя, когда он поравнялся с ней.
- Не нужно. Ничего не нужно. - Он чуть тронул ее за руку. - А ты та самая
Найя? - И, не дождавшись ответа, выскочил из домика. Вышла на крыльцо и Найя.
- Да, та самая.
- Это теперь невозможно доказать.
- Возможно. Ведь я все еще немножечко люблю тебя... Прощай!
- Прощай! - Игорь бросился к авиетке.
- Ее звали Айра! - успела крикнуть Найя. - Айра!
Авиетка свечой взвилась вверх.
На космодроме было многолюдно. Игорь подошел к диспетчеру, чтобы узнать, когда
ему можно будет стартовать. Тот ответил, что в пять утра. Игорь вышел на крышу
здания и опустился в шезлонг. Спать не хотелось.
"Айра! Ее звали Айра!" Это дошло до него только сейчас. Не может быть! Неужели
это она? Где она сейчас? Значит, там, в институте Статистики, он видел уже не
ее. Найти! Нет, поздно. Да и зачем?
Незнакомый калейдоскоп звезд висел над головой. У этих звезд тоже были названия.
И, наверное, красивые... Айра. Как переводится это имя? Нет, искать ее сейчас
просто бесполезно. К Сэту она не возвратится. Где же она может быть?
Игорь не выдержал и вскочил. Бегом спустился на второй этаж, где стояла
справочная космовокзала. На ходу вытаскивая фотографию Айры из кармана, он
подбежал к машине, сунул карточку в приемную щель испросил, еле выговаривая
слова от волнения:
- Ее зовут Айра. Сегодня... она не стартовала на каком-нибудь корабле с этого
космодрома?
- Нет, - ответила машина, и Игорь облегченно вздохнул.
- Она есть в списках пассажиров?
- Да. Корабль "Фреантина". Старт в два часа одиннадцать минут.
Оставалось полтора часа.
На просьбу явиться к справочной, объявленной по местному вещанию, Айра не
пришла. Он нашел ее на крыше космовокзала метрах в ста от того места, где
недавно сидел сам.
- Айра, - тихо позвал капитан.
Она не ответила, не открыла глаз, не вздрогнула. Это ее не касалось.
- Айра, - он дотронулся до ее плеча. - Я ищу тебя второй день. Я все знаю. Кроме
одного. Можно мне спросить у тебя?
Она позволила одним движением век.
- Почему тебе было плохо там, в зале?
Айра перестала раскачиваться в кресле-качалке. В ее больших глазах было столько
страдания и терпения, что на миг он пожалел, что задал этот вопрос.
- Откуда ты знаешь?
- Я был там. Я все видел. И тебя и Сэта. Обоих Сэтов. Я был сегодня у тебя и
говорил с той, второй Айрой. А потом случайно узнал, что это была не ты. Так
почему?
Айра долго молчала, а Игорь не задавал больше вопросов. Наконец Айра заговорила:
- Я не люблю его... И поняла я это там, в зале... Слишком поздно. Но если бы он
был один, я, наверное, этого никогда не узнала бы... А что говорит Айра, которая
осталась?
- О! Она будет любить своего Сэта вечно!
- Да, они научились это делать.
- Но для чего? Ведь проблема любви все равно не решена. И разве можно ее решить
с помощью науки, техники, близнецов или каких-нибудь таблеток? Каждый должен сам
решать ее и по-своему.
- У них этого никто не отнял. Они решают одну проблему за другой. Когда-нибудь
должна была прийти и очередь любви. Вот она и пришла.
- Почему ты говоришь: у них?
- Потому что "Фреантина" стартует менее чем через час.
- Но ведь эксперимент не совсем удачен.
- Я занималась статистикой и поэтому знаю, чего они сумели добиться в эти два
дня. О! Селга когда-нибудь станет счастливейшей из планет. И уже скоро.
- Тогда почему ты ее покидаешь?
- Я не люблю Сэта, и мне кажется, что здесь я все время буду попадать в
исключения. А их будет все меньше и меньше.
Наконец-то Игорь понял все. И себя, и Айру, и Найю, и Гела, всех их. Кажется,
Шекспир сказал, что любовь - всегда исключение. Появилось два Сэта, и Айра
поняла, что она уже не любит своего Сэта. Не стало исключения. Теперь Сэтов,
абсолютно одинаковых, может быть и пять, и десять, и сто. Одинаковых в мыслях, в
поступках, в чувствах, в чертах лица. Какое уж тут исключение! Нет исключения -
нет любви. Потому Айра и бежит с Селги. И Сибилла, маленькая голубая девчонка с
чудным низким голосом, тоже не выдержала бы, если бы ее Данов стало два. Когда
она говорила о празднике Счастья, в ее лице было что-то чуть-чуть испуганное. И
ее песня... Нет, она любит Дана, пока он такой, какой есть, пока он один, пока
он составляет для нее исключение.
Ну а другие? Найя, Гел? Наверное, они находят исключение в чем-то другом, чего
Игорь так и не понял. Они другие. Не похожие на него, Айру и Сибиллу. Они будут
счастливы и на Селге.
- Но почему ты хотел узнать, что произошло со мной? Этого у меня никто не
спрашивал. Даже Сэт. Меня только успокаивали и убеждали, что это пройдет. А это
не прошло.
- Не знаю, - сказал капитан. - Я еще не знаю... Но если ты когда-нибудь попадешь
на Землю, спроси там Игоря, капитана "Громовержца".
- Хорошо. Я обязательно спрошу.
Диктор объявил посадку на "Фреантину".
- До свидания, Игорь.
- До свидания, Айра.
А утром, едва забрезжил рассвет, Игорь стартовал на своем "Громовержце". Груз в
трюме был надежно упакован. Система телепортации - это хорошо. Улицы на Земле
все равно не опустеют. Но систему, что разработана в институте Счастья Селги, он
не возьмет на борт своего корабля никогда. Пусть это делают другие, если им
нужно.
"Громовержец" шел ровно.
Мама!
Что знаем мы, двадцатилетние, о войне? Мы, ни разу не видавшие разрывов бомб, не
слышавшие свиста пуль, никогда не голодавшие, не знавшие, что такое похоронная,
безногий отец, в тридцать лет поседевшая мать.
Что знаем мы о войне?
...Близилась экзаменационная сессия. Около Университетской рощи нельзя было
пройти, не захлебнувшись запахом цветущей черемухи. Днем уже было жарко. Вечером
- прохладно. Проспект Ленина от Дворца Советов до Лагерного сада заполняла
шумная, смеющаяся толпа. Время вечерних и ночных гуляний.
Я учился в Усть-Манском политехническом институте на факультете операторов машин
времени. Мы гурьбой шли с лекции по теории прогнозирования будущего на
лабораторные занятия в десятый корпус.
- А вы знаете, - сказал Валерий Трубников, - эта лабораторная - практически
зачет по прогнозированию настоящего.
- Ну да! - ахнула идущая рядом со мной Вера и схватила меня за локоть. - Это
правда?
- Правда, правда, - Трубников утвердительно закивал в ответ.
- Откуда ты взял? Откуда ты знаешь? - загалдели вокруг.
- Знаю - и все. Сами увидите.
Нельзя сказать, что его заявление нас обрадовало. Все знали педантичную
скрупулезность старшего преподавателя Тронова, который вел лабораторные. Его
любимой фразой было:
- С временем шутить нельзя.
Он выжимал из нас все. Он заставлял нас думать так, что голова раскалывалась на
части. Его не устраивали витиеватые, эмоциональные рассуждения и доказательства.
Ему нужна была строгая логика. Только логика.
После яркого солнца легкий полусумрак коридоров был даже приятен. Кабины учебных
машин времени располагались в правом крыле здания в аудитории N_307. Все
лабораторные я делал вместе с Верой. И в группе уже перестали шутить на эту
тему. Привыкли.
Старший преподаватель Тронов вошел в кабину и положил на стол конверт.
- Если кому-нибудь станет плохо, нажмите вот эту кнопку, - сказал он. - Это
случается.
- Почему? - спросила Вера.
- Война... Что вы знаете о войне? - Тронов пожал плечами.
- Знаем, и многое, - сказал я. - Брест, Ленинград, Майданек.
- Сталинград, - подхватила Вера. - Хиросима.
- Люди, в первую очередь люди, - тихо сказал Тронов и вышел из кабины.
- Значит, мы будем участвовать в войне? - сказала Вера. - Ой, как здорово!
- "Участвовать", - передразнил я ее. - Смотреть со стороны. Кино.
- Ну да. Кино... Это не кино. Это действительно было.
Мы прочитали задание, набрали на пульте машины координаты пространства и времени
и включили ее.
Пронзительно завизжали тормозные колодки, и поезд остановился. Из теплушек как
горох посыпались люди. Над головами на бреющем полете пронеслись один за другим
три самолета. Горели два соседних вагона. Люди скатывались с насыпи и бежали в
степь. Женщины и дети.
Эффект присутствия был ошеломляюще полным.
Рядом со мной упала женщина. Она была в сером тяжелом платье, черном платке и
кирзовых сапогах. Девчушка лет пяти раза два дернула ее за руку, говоря: "Мама,
мама". Потом, поняв, что мама уже не поднимется, закричала страшно, захлебываясь
слезами и тряся маленькими кулачками:
- Ма-а-ма!
Рядом, оставляя за собой полоску крови, ползла женщина к краю воронки, где еще
что-то шевелилось, бесформенное, полузасыпанное землей, что было ее ребенком,
мальчиком или девочкой.
В открытом поле смерть настигала людей быстро и безжалостно. Горели уже почти
все вагоны. Обезумевшие люди бегали по полю, падали, зарываясь ногтями в землю.
Пахло горелым. Пахло цветами. Это смешение запахов было настолько
неестественным, диким, что хотелось кричать, чтобы криком разбить эту страшную
картину крови и летней степи, детей и пулеметных очередей.
Все это навалилось на нас так внезапно. Смерть, смерть кругом. После солнца и
весны, после запаха черемухи...
Какой-то офицер, еще почти мальчишка, пытался навести порядок в этом кричащем
мире, приказывая лежать или бежать к балке, видневшейся метрах в трехстах, в
зависимости от того, где были самолеты.
Вера стояла на обгоревшей траве рядом с воронкой.
- Ложись! - крикнул я, хватая ее за руку и рывком пытаясь бросить на землю. -
Ложись!
Она вырвалась и бросилась к сидевшему метрах в пяти ребенку, спокойно
подбрасывающему комья земли. И когда земля, рассыпаясь, летела ему в лицо, он
смеялся и смешно отплевывался, пуская пузыри. Рядом с ним возникли бурунчики
пулеметных очередей. Это его не испугало. Для него еще не существовало понятия
"война".
Вера бросилась к нему и вдруг в полуметре, широко расставив руки и навалившись
грудью, как бы уперлась в твердую стену воздуха, не пускающую дальше. Она
стучала о невидимую преграду кулачками и что-то кричала, пока, обессиленная, не
сползла вниз, к траве.
Я на ощупь нажал кнопку возврата... Панели пульта управления, высокие стойки
аппаратуры, мягкий приглушенный свет, букетик цветов в стакане на столе.
Скорченная фигура Веры в углу кабины, возле самого входа. Я бросился к ней и
приподнял, думая, что она потеряла сознание. Но она широко открытыми глазами
посмотрела на меня, вдаль, в пустоту и осторожно высвободилась. Подошла к столу,
села, уронив голову на ободранную столешницу. Я знал, что творится в ее душе.
Знал ее чувствительную натуру. И если я наверняка не выдержал бы еще нескольких
минут, то что сейчас происходило с ней?
Так она сидела минут пятнадцать, и я не смел потревожить ее. Потом она подняла
голову и сказала:
- Все сначала.
- Можно отказаться от этой работы и попросить другую.
- Другой такой не может быть. Я выдержу.
...Пронзительно завизжали тормозные колодки, и поезд остановился... Мы стояли на
краю воронки. Ветер, смешанный с дымом, рвал волосы.
Плача и размазывая слезы по грязным щекам, кричала девочка:
- Ма-а-а-ма!
Играл сухой обгоревшей землей ребенок. Он был еще настолько мал, что нельзя было
понять: девочка это или мальчик. Бурунчики пулеметных очередей возникли почти
рядом с ним, и он, смешно переваливаясь на крохотных неокрепших ножках, затопал
к этому месту, неумело повторяя: "Мма... мма... мма..."
Через секунду он был убит.
Страшный эпизод далекого прошлого на мгновение смазался, и изображение исчезло.
- У нас мало времени, - сказала Вера. - Начнем моделирование. - Ее глаза сухо
блеснули, встретившись с моими. - Ничего, Сергей. Мы успеем.
Нам нужно было проследить судьбу малыша в предположении, что он останется живым.
И мы делали десятки таких предположений, выбирая наиболее вероятный вариант его
будущей жизни. Логическая машина, используя информацию о прошлом человека, о
людях, которые его окружали, событиях, выбирала наиболее возможный вариант, и мы
его видели. Вся трудность заключалась в том, чтобы учесть наибольшее количество
существенных, главных факторов, отыскать их среди, может быть, на первый взгляд
более бросающихся в глаза, более эффектных. Эта работа требовала железной
логики, умения мыслить строгими логическими категориями, подавлять в себе
эмоции, обязательно возникающие при этом. Эта работа требовала обширных знаний о
том времени.
И вот мы увидели, как маленький человечек неуверенно сделал шаг к своей смерти,
покачнулся и упал, не дойдя до нее двух шагов. А через минуту самолеты,
израсходовав весь свой боезапас, скрылись за горизонтом.
Вокруг плакали, перевязывали раненых, искали родных и знакомых и находили их
лежащими в неестественных позах смерти. Смерть всегда неестественна.
Потом вереница людей потянулась вдоль насыпи на восток. Ребенка несла на руках
чужая старуха, почерневшая от горя, сухонькая, маленькая. Как она только его
несла? Мальчик, это оказался мальчик, попал в детдом, окончил школу, Томский
университет. В сорок лет он разработал математическую теорию раковых
заболеваний. Это почти на год раньше, чем произошло на самом деле. Кто-то другой
сделал это на год позже. На год позже... Сколько жизней не удалось спасти из-за
этого.
Второй человечек, тот, который грязным комочком еще шевелился на краю воронки,
работал бы простым учителем истории в каком-то захолустном уголке, где, может
быть, еще и сейчас нет учителя истории.
Ну что ж. Мы выполнили задание лабораторной работы. Как всякая лабораторная, она
не имела практической ценности.
До звонка оставалось не более трех минут, когда Вера сказала:
- Я хочу изменить судьбу девочки. Пусть ее мать останется живой. Хоть краем
глаза я хочу посмотреть на это.
Я молча кивнул.
Сначала мы увидели то же, что и раньше. Женщину, лежащую с запрокинутой головой,
и девочку. Услышали ее крик:
- Ма-а-ама!
Потом то, что хотели увидеть.
Улетающие на запад самолеты и женщину, исступленно целующую свою дочь. Слезы
радости, безмерной радости и счастья, что ее дочь жива и невредима, что еще
несколько часов, и она уже будет в безопасности, что ей уже ничего не будет
грозить, что она будет жить. Девочка, прильнувшая к матери. К заплаканному,
постаревшему лицу матери.
Я тронул Веру за локоть.
- Звонок.
Она сама нажала кнопку возвращения в настоящее.
Вся группа собралась в коридоре. Не было обычного оживления и вопросов: "ну
как?", "успели?".
Результаты работы мы узнаем на следующий день. Проверка работ будет происходить
без нас. От нас никто не потребует дополнительных объяснений. Мы узнаем только
результат.
На площади перед корпусом по-прежнему было солнечно и жарко. В Лагерном саду
гуляли люди. Где-то пели песню. Мы вышли на обрыв к Мане. Здесь было прохладнее.
Внизу уже купались нетерпеливые любители поплавать. Вода была еще очень
холодная.
- Эх, война, война, - сказал кто-то.
- Да-а, - ответили ему.
Что мы знали о войне?
- Я пойду, - сказала Вера. - К Тронову.
- Зачем?
- Ответ должен быть другим. Разве дело в том, что одним великим человеком могло
быть больше? Просто человек мог быть... Дело не в том, что убили будущего
ученого. Они этого еще не могли знать. Убили чью-то радость, чье-то счастье.
Главное в том, чтобы не было этого страшного крика: "Ма-а-ма!" Чтобы никогда не
было этого страшного крика. Пусть из нее или него никогда и не получилось бы
гения, все равно людям от этого было бы лучше.
- Тронова этим не возьмешь, - сказал Трубников. - Ему нужна только логика,
строгие доказательства без эмоций.
- Это самая лучшая логика! - крикнула Вера. - Я пойду...
- Я с тобой, - сказал я.
Мы побежали по молодой, еще только начинающей выбиваться из земли траве,
торопясь застать Тронова.
Печатающий механизм
На семейном совете решили: пишущую машинку надо покупать. Напрокат только всякое
барахло попадается. Больше времени уходит на ремонт. Ну а все остальное
подождет. И новое пальто жене, и беговые коньки сыну, и костюм самому Семену.
Семен Ватутин пошел в магазин вдвоем с женой Катей. Там они долго рассматривали
различные марки машинок, хотя дома уже было решено, какую покупать. А потом они
вместе читали техническое описание. И, наконец, попросили продавца что-нибудь
отпечатать. Ватутин и сам умел, но в магазине стеснялся. Продавец мигом вставил
лист чистой бумаги, и машинка залилась такой оглушительной трелью, что жена
Семена даже вздрогнула от неожиданности.
- Пожалуйста, - не глядя на лист, сказал продавец и протянул его покупателям.
"Ходят тут всякие! Выбирают, выбирают! И чтоб дешево было, да еще само и
печатало..." - было отстукано на листе.
- Что же это, - испуганно произнес Семен. Даже стыдно ему почему-то стало. - У
нас и деньги есть. Нам машинка нужна. - И, словно обратившись за поддержкой,
добавил: - Катя...
Катя сразу же начала открывать сумочку, в которой лежали деньги. Семен протянул
лист продавцу. И тот, только сейчас прочитав, что там было напечатано, досадливо
покраснел, но тут же овладел собой и с достоинством произнес:
- Голова кругом идет. Столько народу за день... Вы уж извините, пожалуйста.
Ватутин огляделся. В магазине было пустынно, как на пляже в ненастную погоду.
Огляделся и мысленно простил продавца.
- Так выписать ее вам? - нетерпеливо спросил продавец.
- Да, да. И именно этот экземпляр.
Через час машинка "Эрика" красовалась в квартире Ватутиных. Новенькая,
чистенькая, блестящая. На ней и печатать-то было страшно.
- Первая я! - сказала Катя, вымыла руки и села за машинку.
"Скоро папка защитит диссертацию, и тогда мы заживем по-человечески!" -
напечатала она.
- Правда ведь?
- Правда, - кивнул Семен.
"Поедем на Черное море, а потом купим чудо-гарнитур! И все старье выкинем!"
- Правда?
- Правда, - снова согласился Семен.
Катя составила целый список необходимого (ох, я много же оказалось этого
необходимого!) и с победным видом уставилась на мужа:
- Осилим, Семка?
- Эх, надо бы! Ну уж раз печатающий механизм купили, будем работать. Кровь из
носу, а к сентябрю диссертацию надо закончить.
- Ты закончишь, я знаю. Когда что-нибудь очень нужно, ты всегда сделаешь. Ты же
у меня молодчина. - Катя встала и ласково погладила мужа по щеке. - Ты тут
потренируйся немного, а я ужин приготовлю. Хорошо? Для разминки что-нибудь из
книги попечатай.
- Ладно...
Жена ушла на кухню. Семен походил по комнате, о чем-то размышляя, потом подошел
к книжному шкафу, выбрал книгу академика Ландау "Теория поля", подержал ее
немного в руке и вернулся к столу. Нужно было напечатать какой-нибудь
технический текст, чтобы научиться оставлять достаточное место для формул,
которые потом вписываются от руки.
И пока жена гремела на кухне кастрюлями, он отпечатал страницу. Печатал он
быстро, даже с каким-то изяществом, хотя только одними средними пальцами рук. Он
уже хотел было вытащить лист, но что-то его отвлекло, что-то заставило его все
забыть и подойти к окну. Солнечный лучик, что ли? Или капля, сорвавшаяся с
сосульки... Он подошел и прислонился к холодному окну щекой.
А за окном-то была весна. Весна!
Простоял он так несколько минут, чувствуя, что ему совсем не хочется думать о
диссертации. Пробежаться бы лучше сейчас по лужам, разбивая их хрупкий ледок. С
сыном бы пойти, с женой. Посидеть бы в сквере на солнышке...
- У тебя хорошо получается, - услышал он голос Кати. В одной руке она держала
столовое полотенце, а в другой - лист, только что выдернутый из каретки. -
Только лучше бы ты технический текст печатал, а не стихи.
- Какие еще стихи? - засмеялся Семен. - У Ландау такие стихи, хоть на музыку
перекладывай.
- А это что? - Жена встряхнула в руке лист... - Не любя, не страдая, не мучаясь,
ожидаю прихода весны... Евтушенко, что ли?
- Где, где?! - испугался Семен. - Ах, вот это! - На бумаге действительно были
отпечатаны стихи. Целых три строфы. - Нет, нет. Это одного поэта... Вот черт,
забыл фамилию.
- Семен, занимался бы ты лучше делом, - посоветовала Катя и ушла на кухню, и
даже закрыла за собой дверь, чтобы не мешать мужу.
А Семен пробежал глазами строчки. Стихи были незнакомые, но какие-то созвучные
его настроению. Семен даже подумал, что и он мог бы написать такие. Но стихи
писать было некогда. Диссертация еще пребывала в полусыром виде. Отпечатать ее,
поизрезать ножницами, поисправить всю, склеить кусочки, снова отпечатать, чтобы
сдать в ученый совет. Вот тогда можно будет и отдохнуть. Только для стихов все
равно вряд ли время найдется.
Он вставил в каретку чистый лист бумаги и напечатал целый абзац. Глазами он
следил за текстом по книге и поэтому, когда глянул на лист, чуть не ахнул от
удивления. Даже какой-то легкий испуг пробрал его. На листе снова была
напечатана строфа стихотворения. И опять про весну. И опять созвучно его немного
грустному настроению.
- Интересно, - прошептал Семен и начал печатать дальше, не отрываясь от текста и
не глядя на лист. - Что же получится? А?
Получилось стихотворение, три четверостишия. А одна строфа была написана белым
стихом, но как-то очень необыкновенно: и грустно, и радостно, и немного
растерянно.
Семен вытащил лист, положил его рядом с первым - текстом вниз, вставил в каретку
чистый, но печатать ничего не стал, а позвал Катю.
- Ну что тут у тебя, горе мое? - спросила Катя. - Расположение букв забыл,
наверное?
- Да нет... Все я помню. Ты вот попробуй напечатай одну страницу из "Теории
поля".
- Это еще зачем? Я уж лучше что-нибудь другое. Тут я запутаюсь с этими
индексами. Я ведь не знаю: какой из них надо печатать, а какой вписывать от
руки.
Катя печатала быстро, почти как профессиональная машинистка. Закончив, она
вынула лист из каретки и протянула Семену:
- Ну? И зачем ты меня позвал?
- Действительно. У тебя все нормально получается. - Семен повертел в руках лист,
на котором был список необходимых закупок на завтрашний день. Тут были и
картошка, и лук, и масло, и даже телевизор.
- Про телевизор - это я так, - смутилась Катя. - Подумала просто. Вычеркнуть
надо... Так я пойду?
- Подожди, Катя. Вот какая штука. Видишь. - Он показал жене второй лист. - Снова
стихи. А печатал я "Теорию поля". Я и в первый раз ее печатал, а получились
стихи. Да и стихов-то этих я никогда не читал. Не помню!
- Эх, заставила бы я тебя обед готовить! - в сердцах сказала Катя и пошла на
кухню. Там у нее что-то закипело. Семен поплелся за ней.
- Вот ты проверь, проверь, - просил он. - Я буду печатать, а ты следи.
- Будешь есть переваренные щи, - пообещала Катя, убавила газ, очистила головку
лука, но все же пошла за мужем.
Семен сел очень прямо, развернув плечи, как на экзамене. Он даже вздохнул раза
два, прежде чем начать печатать. И когда он принялся отстукивать строку, сразу
стало ясно, что это будут стихи.
- Ты вот замечай, - говорил он. - Я нажимаю букву "в", затем "е", "к", "т", "о",
"р". Следила? А теперь посмотри. - Он отвел руку, которой закрывал лист. На
листе вместо слова "вектор" было напечатано слово "весна".
- Интересное дело, - сказала Катя. - Что же у нее, шрифт неправильно расположен,
что ли?
- Но ведь ты же печатала! А потом в слове "вектор" - шесть букв. Я шесть и
нажимал. А в слове "весна" - пять. А где же шестая?
- Странно, - сказала Катя и тут же убежала на кухню убавить газ у второй
конфорки. - А ну-ка попробуй еще, - попросила она, вернувшись в комнату.
Сколько Семен ни печатал, получались только стихи. И это, странное дело, даже не
расстроило его. И настроение как будто улучшилось. В комнате сделалось светлее.
И жена стала какая-то непохожая на себя, а чем - и не поймешь. И понимать не
хочется. Пусть такая и остается. Губу прикусила. Думает, что же делать?
- Да ну ее, эту машинку! - вдруг сказал Семен. - Я лучше тебя поцелую.
- Вот еще, - сказала Катя. - Разобраться надо. Может, менять придется. - И она
сама села за машинку.
- Ты только перестань составлять списки, - попросил Семен. - Попробуй все-таки
"Теорию поля" попечатать. Пусть с ошибками. Сейчас не это важно.
- Хорошо, - сказала Катя и начала
...Закладка в соц.сетях
