Жанр: Электронное издание
Dubinya4
...ть на днях передачу прислала,
еще не все съели.
- Тут недавно написалось кой-чего, послушаешь, - подчеркнуто небрежно бросил
Герка.
Раньше я с ними особенно не тусовалась - не было лишнего времени, да и общих
интересов у меня с профессиональными прожигателями жизни, мягко говоря, маловато. Но
вчера вдруг оказалось, что мне больше абсолютно некого попросить помочь с вещами.
Действительно, не Андрея же.
Еще и пришлось тащить с собой его куртку. И кучу книг.
По сравнению с тем, что творилось в четыреста пятой, бардак на моей бывшей квартире
мог бы сойти за музейный порядок. Я присела на единственную более-менее не захламленную
кровать; стенка над ней тихонько шелестела сиротливыми обрывками обоев и скотча.
- У Жеки был жуткий депресняк, - пояснил Гэндальф. - Накрылась его футбольная
карьера. И...
Пассаж вроде "любимая девушка бросила" подвис у него на губах. Правильно: нечего
сплетничать. И вовсе не потому, что меня хоть чуть-чуть колышет личная жизнь этой
бывшей... словом, Андрей тут вообще ни при чем. К тому же я и так все знаю. У нас в
"Миссури" все всё знают, и с этим, блин, ничего не поделать...
Тем временем пацаны сгребли на край стола ворох конспектов, книжек, газет, огрызков
яблок, семечковой шелухи, немытых стаканов, etc. Кое-что просыпалось с краю на пол, но ни
Герка, ни Гэндальф не пошевелились поднять. На освободившемся островке появились
какие-то банки домашних закруток, остатки слоеного пирога, початая шоколадка, помидоры и
кусок сала. Разумеется, выяснилось, что нет хлеба. Солнцев вздохнул и направился к двери.
Надо понимать, сегодня была его очередь идти побираться в четыреста десятую.
Сашка Линичук примостился напротив меня, повернув спинкой вперед совершенно
убитый стул. Смотрел. Явно считал себя обязанным развлекать меня беседой, но никак не мог
начать. Я ему не помогала.
- Бери пирог, - наконец выдавил он. - Мать пекла. У нее неплохо получается...
- Да ладно, давай Герку подождем.
- Тоже мысль.
Он слегка раскачивался на стуле, похожий на понурого всадника; стул поскрипывал, как
седло, и грозил долго не выдержать. На Сашкиной руке, сжимавшей спинку, поблескивало
железное кольцо. Странный он, этот Гэндальф. Вроде бы умный парень, но что-то в нем есть
неправильное, изначально не дающее ему жить, как все нормальные люди. Зимой взял да и
забрел в ту лабораторию... тогда еще засекреченную. И ведь всегда, по жизни его будет
заносить куда не следует, на запретные, но, если разобраться, никому не нужные территории. И
хуже от этого будет только ему самому.
Интересно, а он тоже... ну, подавал заявление?..
Спросила я его, конечно, о другом:
- Ты уже устроился на практику?
- Ага. - Он явно не придавал этому ни малейшего значения. - В одну газету. При
городской администрации... В общем, характеристику подпишут. А ты?
Я пожала плечами:
- А меня, видишь ли, не берут. Нет вакансий. Уже на четырех фирмах категорически нет
вакансий. Будем искать дальше, а что делать?
- Я думал, для практикантов вакансии не нужны. И вообще они не имеют права...
- Не нужны. Не имеют. Сегодня утром, например, у меня состоялся такой разговорчик...
Я не собиралась с ним откровенничать, тем более "в лицах", но с удивлением
констатировала, что меня уже понесло:
- "Девушка, у нас нет вакансий. - Но я не претендую на место в штате, я должна пройти
летнюю практику. - Это вы сейчас так говорите. А потом захотите и место, и зарплату, знаю я
вас. Но имейте в виду, вакансий у нас нет и не будет. Во всяком случае, для студентов этого
вашего... ну, для студентов". Короче, поблагодарила за потраченное время, развернулась и
ушла. Потому что, блин, он был прав: я таки захочу и место, и зарплату. Но это еще что! Вчера
в одной конторе вообще...
Линичук слушал очень внимательно, даже перестал качаться на стуле. И, когда я осеклась,
вскинул голову:
- Что вообще?
У него были широко раскрытые, по-собачьи преданные глаза. Мне стало смешно. А
почему бы и не рассказать?..
- Неприкрытые сексуальные домогательства - так это называется? В общем, чуть не
изнасиловали на столе, пришлось срочно делать ноги. Чего, думаю, и добивались. Какой идиот,
скажи, станет на полном серьезе МЕНЯ сексуально домогаться?
И тут Гэндальф покраснел. Прямо на глазах вспыхнули малиновым уши, щеки пошли
темными пятнами. Резко качнулся; ножка стула с хрустом сломалась под горе-всадником, и он
едва удержался на ногах, расставленных над перекосившимся сиденьем. Он что, до сих пор
девственник? Или...
Я усмехнулась. Почти весело.
- Ничего смешного, - бросил Гэндальф.
Пересел на кровать. И заговорил совсем не о том, чего я ожидала:
- Вовку с шестого этажа знаешь?.. Ну, длинного? Его избили позавчера. Какие-то левые
пацаны, ни за что. Вернее, только за то, что он студент "Миссури". До народа потихоньку
начинает доходить, что мы не такие, как все. И народ уже делает выводы.
- Это ненадолго, - отрезала я. - Все прогрессивные вещи люди сначала принимают в
штыки. А потом как миленькие пойдут комбинаторироваться сами. Это ведь уже делают не
только у нас.
- У нас - бесплатно, - возразил он. - Что самое обидное. Жаба, понимаешь ли, давит.
Национальное животное.
На автомате потянулся к столу и отломил себе пирога, безнадежно раскрошив все
оставшееся: ну вот, мне уже не попробовать, как умеет печь его мама. Да и нелогично оно -
начинать со сладкого... где там Герка с хлебом?
- Алька... - вышло невнятно, и Сашка сделал паузу, давясь слоеным тестом. - Ты,
это... будь осторожна. Плюнь пока на работу. Поезжай домой: тебе там что, нигде не подпишут
эту чертову характеристику? В маленьких городах легче; я и сам, наверное, скоро сорвусь к
себе в Мареевку. И не ходи по улицам... одна.
Он снова смотрел на меня совершенно собачьими глазами; со щек медленно сходила
краска. Было видно, как мучительно ему хочется задать вопрос: правда ли то, о чем уже - а
ведь не прошло и трех дней! - на всех углах болтают про нас с Андреем?..
Не спросил.
- Здравствуйте, Евгения Константиновна. Это Алина. Будьте добры, Андрея.
В принципе его вполне могло не оказаться дома. Тогда я попросила бы передать, что
звонила, - и все. И пусть сам приходит в общагу за своим, блин, имуществом; пусть сам хоть с
десятого раза отлавливает момент, когда я буду на месте.
А если он подумает, что я звонила для чего-то еще, - его проблемы.
- Да, Алиночка. Подождите.
У них огромная, словно дворец, квартира; ждать, как всегда, пришлось долго. Гулкие,
инопланетные звуки положенной на тумбочку телефонной трубки: какие-то стуки, шорохи,
далекие голоса будто на чужом, внеземном языке... По-видимому, он не торопился. Что ж, так
даже лучше.
"С утра до девяти или вечером после одиннадцати. С утра лучше. Тебя устраивает?.. Или,
может, оставить на проходной?"
- Алло. Аля?
"Привет. Если думаешь забирать свое барахлишко, подходи в общежитие - с утра до..."
- Алька?..
"Ты у меня кое-что забыл. Или думаешь, я сама буду за тобой бегать?.."
- Мам, это точно она? Алька!.. Ничего не слышно, перезвони! Перезвони, слышишь?!!..
Зацепила пальцем рычаг. Короткие гудки. Ну и дура.
Ничего, он подумает, что сбой на линии.
Так бывает.
Было чуть больше четырех часов. В принципе при хорошем раскладе я еще успевала
подскочить на пару собеседований. Или хотя бы договориться на завтра.
Вот только на фига совершать лишние, изначально бессмысленные движения?
Сегодня я обошла шесть (!) контор, расположенных в разных частях города; на одни
машины угрохала кучу денег. Текст про вакансии, вернее, их хроническое отсутствие,
варьировался в зависимости от степени интеллигентности шефов; впрочем, двое из них
оказались чересчур заняты, чтобы меня принять. В одном месте налили чашечку кофе. В одном
- обозвали неприличным словом. И еще в одном, указывая на дверь, честно сознались: "Была
б ты хоть из какого другого вуза..."
Сейчас я брела по раскаленной пыльной улочке в самом непотребном районе столицы, до
ужаса похожем на центральный квартал моего родного города. Может, послушать Гэндальфа и
вправду рвануть когти на историческую родину? Там сейчас тоже жара. И пыль... пыли,
конечно, в несколько раз больше.
Зверски хотелось есть: один гамбургер на ходу и кофе от щедрот секретарши как-то не
тянули на полноценный рацион для здорового организма. Приличных забегаловок в этом
районе, естественно, не наблюдалось. Так что самое разумное было ехать в общагу, где от
моего вчерашнего шоппинга оставались гречка, спагетти и полбанки шпрот... хотя последние
наверняка уже попахивают - в такую погоду без холодильника.
Я переместилась поближе к дороге, высматривая себе машину. Улица выглядела мертвой;
поэтому, когда из-за угла вырулили древние "жигули", едва не терявшие на ходу запчасти, я
ринулась на проезжую часть, словно идейная вдохновительница акции протеста. Водила с
готовностью притормозил - тоже, видимо, воспринял возможность пограчевать как щедрый
подарок судьбы.
Глушить мотор он побоялся; я вскочила в раскаленную жестянку почти на ходу. Сразу
опустила до упора стекло - стало полегче.
- Куда едем, подружка?
- Центральный район. Октябрьская, 14-д.
"Жигули", погромыхивая, потащились по улице. Такими темпами, прикинула я, раньше
пяти не доберемся; ну и по фиг. Мне некуда больше спешить. Теперь уж точно.
- Октябрьская, четырнадцать-дэ... - раздумчиво повторил водила. - Это что ж такое?
- Общежитие МИИСУРО.
Образовалась неприятная пауза - но это я заметила уже позже, задним числом. Я вообще
никогда не обращаю особого внимания на водителей и тем более не веду с ними душевных
разговоров. Я - клиент. Я плачу.
- Пятьдесят.
- Что?!.
Из конца в конец столицы можно доехать за двадцатник. Из любого конца в центр - за
десятку. Я в курсе. Я пользуюсь этим видом транспорта каждый день. Так что сорри...
- Вы хотели сказать, пятнадцать. Хорошо, пусть будет.
- Полтинник, сука!
И тут я впервые разглядела его как следует. Квадратную морду с фиолетово-багровым
рисунком сосудов на небритых щеках, несимметричной челюстью и шрамом поперек брови.
Здоровенные ручищи на руле: четыре татуированных перстня на пальцах левой и два - на
правой. Ну и на фига я садилась в машину к такому уголовному типу? И какого черта не
договорилась о цене заранее? Дура. Форменная идиотка.
Я была совершенно спокойна. Отстраненио, патологически.
- Дорого. Остановите машину.
- Ага. Щас.
Дорога была по-прежнему пустынна. Единственное, что теперь справа вместо тротуара на
нее наступал самый настоящий лес, дремучий, будто на картине Шишкина, - плевать, что в
городской черте. У нашей столицы имидж зеленого города.
- Трахну, закопаю - хрен найдут! - в такт моим соображениям загоготал водила. -
Дорого ей!.. Гони полтинник, шлюха... ком-би-нированная!
И, развернувшись, рванул на себя мою сумочку. Зачем-то обеими руками.
Дальнейшее вспоминалось смутно и в третьем лице, словно увиденный краем глаза на
видике в баре поганенький боевик. Супергерла без боя расстается с имуществом, плохого
громилу по инерции отбрасывает назад, находчивая барышня толкает руль, "жигуленок"
крутится на месте, водила матерится, а лихая студенточка выкатывается из машины,
подрывается с асфальта и делает ноги прямиком в лес.
Забирается, тарзаниха, на первую попавшуюся сосну и оттуда не без интереса наблюдает
за шумной - кусты в треск, щепки летят фейерверком! - но недолгой погоней. Пережидает с
четверть часа на ветке, болтая ногами и прислушиваясь к звукам с дороги. Слезает. Находит на
дороге свою слегка потрошенную сумочку: без денег, но с паспортом и студенческим билетом.
Орлинская Алина Игоревна, МИИСУРО, первый курс. В сущности, уже второй... но продлят в
начале семестра.
Все это мне снилось целую ночь. В несколько, блин, сеансов.
Из карманного зеркальца смотрела мятая физиономия с царапиной на щеке и дикими
гляделками, обведенными кругами не смытой с вечера туши. Здравствуй, ужас, как ты вырос. С
добрым утром.
В горле пересохло, будто после пьянки. Не слушались ноги, отмахавшие энное количество
километров по трассе, на локтях и заднице саднили кровоподтеки от приземления на асфальт.
Летний деловой костюмчик, сброшенный поперек спинки стула, не обещал когда-нибудь
вернуться к своему первоначальному светло-серому цвету. То, что осталось от босоножек на
каблучках, я вчера зафутболила под кровать и не видела смысла выуживать обратно...
...Через полчаса я спустилась в вестибюль. Критически оглядела себя в большом зеркале,
поправила бретельку платья под стильным укороченным жакетом с длинными рукавами.
Пожалуй, многовато косметики для лета... впрочем, сегодня, кажется, довольно прохладно. И
сегодня я вовсе не намерена полдня подряд мотаться по городу. Есть одна идейка -
простенькая, но наверняка безотказная.
- Доброе утро, баба Соня. Автомат что-то не работает... я позвоню от вас?..
Здравствуйте. Меня зовут Алина Орлинская, я студентка, направлена к вам на практику.
Узнайте, пожалуйста, у шефа... Да, если можно, соедините. Здравствуйте. МИИСУРО. Да.
Перешла на второй. Нет. Сделала рекомбинаторику. Конечно. Я тоже так считаю.
Проходившие мимо девчонки синхронно свернули шеи в мою сторону.
Не дождетесь.
ЗВЕНИСЛАВА, 35 лет
Ей показалось, что она видела его - на встречном эскалаторе.
Как оно обычно бывает: не взгляд, а мимолетное подсознательное впечатление от взгляда,
а потом оборачиваешься вдогонку, успеваешь заметить затылок, в городе сотни тысяч таких вот
светлых затылков, а затем и он пропадает в медленном человеческом водопаде. В результате
права на уверенность у тебя нет. "Кажется, я видела сегодня в метро... а может быть,
показалось". Безнадежная тавтология...
Да и что ему было там делать?
А Звенислава ехала в студию. Эту студию, как и все остальные, нашла мама; она
утверждала, что именно здесь можно совсем недорого сделать качественную запись чуть ли не
на уровне мировых стандартов. Лицензии у этих ребят, разумеется, не было, поскольку
промышляли они в основном пиратством и налогов не платили, - но маме недавно рассказали
о каких-то тайных механизмах по превращению самопального диска в лицензионный. За
отдельную плату, конечно, однако в сумме все равно выходит дешевле. Так говорила мама;
сама Звенислава до сих пор ничего в этом не понимала.
Сверилась с адресом в блокноте: да, здесь. Дверь была тяжелая, образца позапрошлого
века, и пришлось налечь на нее плечом, чтобы она подалась с благородным скрипом, словно
делая одолжение. Зато ступеньки вели не в подозрительный подвал, как в прошлый раз, а
куда-то наверх; что ж, уже легче. Там, наверху, раздался дверной хлопок и шаги; она
запрокинула голову и увидела молоденького парня, перегнувшегося через перила пролетом
выше:
- На запись? Это сюда, поднимайтесь!
Студия оказалась очень маленькая - просторная комната старинного дома поделена
звуконепроницаемыми перегородками как минимум на три отдельных помещения, - но
благопристойно-чистенькая и почти солидная, если не считать стеллажей вдоль стен, сплошь
забитых явно пиратским продуктом. Аппаратура здесь была на первый взгляд тоже ничего:
Звенислава давно героическими усилиями приучила себя разбираться в аудиотехнике.
Из закутка-аппендикса при входе доносился голос футбольного комментатора. Заглянув
туда вслед за парнишкой, она обнаружила еще двух сотрудников перед крохотным
телевизором. Болельщики пили кофе, но, слава богу, не курили (от табачного дыма, каким
бывали насквозь пропитаны многие студии, у нее мгновенно садился голос) и, кажется, даже
были трезвые. Что ж, похоже, маме действительно повезло.
- Алик, Сеня, завязывайте! Тут заказчица пришла записываться.
- Да подожди ты, пять минут до конца, - лениво отгавкнулся то ли Алик, то ли Сеня,
худющий юноша с жидким хвостом до середины спины. - Здравствуйте, девушка.
- Здравствуйте. Я не спешу, - кротко сказала Звенислава.
...Поправила наушники. Хорошие, легкие, позволявшие о себе забыть. Хвостатый юноша
за прозрачной перегородкой раскидал по пульту длинные коленчатые пальцы, каждый из
которых жил будто сам по себе. Немым движением всех звукооператоров попросил ее сказать
что-нибудь; Звенислава начала считать, пальцы молниеносно пробежались по дорожкам, и он
кивнул; она едва успела дойти до шести.
Будничный голос в наушниках:
- Готовы? Пишем!
Зазвучали первые аккорды фонограммы-минус: запись так себе, но эти же самые ребята,
мастера на все руки, обещали маме потом почистить и вытянуть звук. Парнишка за спиной у
хвостатого поднял руку для отмашки; как будто в этом была необходимость.
И Звенислава вступила - низко и негромко, почти вполголоса:
Королева овдовела,
Платье черное надела
И покрыла крепом золото волос...
Пальцы звукооператора лениво ползали по пульту. Там же, за перегородкой, двое других
парней беззвучно спорили, вертя так и эдак яркую коробку сидирома. В наушниках звучал ее
собственный голос - уже отдельный, самостоятельный, чужой. И она могла вполне
беспристрастно оценить то, что слышала.
Не то. Она и раньше, на репетициях, чувствовала: что-то не так с этим альбомом,
восстановленным по старой магнитофонной кассете с любительской записью. Которая ходила
когда-то по рукам, затиралась в скрип на чьих-то двухкассетниках, потом переписывалась с
копий, и еще, еще... грандиозный самиздатовский успех на уровне одного общежития.
Звенислава всегда это понимала, она отталкивалась от другого: от самих песен, точных,
кинематографически выразительных, а главное - прожитых ею самой до последней ноты. С
ними у нее ДОЛЖНО было получиться.
Почему же - не так? НЕ ТО?!.
Она слушала себя, мучительно анализировала, не понимала. И продолжала петь на одном
отстраненном профессионализме, постепенно повышая голос, подпуская драматических
интонаций:
Он был слишком, слишком юным,
Гордым, властным, неразумным,
Неуемным в молодечестве своем.
Он любил гитары струны,
Дымный чад попоек шумных
И лишь чуточку, немножечко - ее...
Звукооператор вскинул хвостатую голову, двое спорящих синхронно обернулись.
Фонограмма продолжала звучать; Звенислава отчетливо услышала, как на четверть тона
сфальшивила бас-гитара. Какой уж тут уровень мировых стандартов... Хотя дело, конечно,
вовсе не в этом.
- Я не в голосе, - громко сказала она. - Перенесем на завтра.
- Эти песни - восемнадцатилетние, мама. А мне уже тридцать пять.
Мама наложила питательную маску и, похожая на гипсовый барельеф, откинула голову на
спинку дивана. Звенислава опустила пальцы в скользкую жирную смесь; было слегка противно.
Без маминого контроля она то и дело забывала о священном вечернем ритуале, вернее,
позволяла себе забыть. По большому счету - кому это нужно?..
- Не болтай глупостей. Но в целом ты, разумеется, права. И я была права, когда тебя
предупреждала. Я же с самого начала говорила, разве нет?
- Говорила. Я помню.
Некоторое время они молчали. Вязкая маска, подсыхая, твердела на лице.
- Сегодня я звонила Твоему Отцу, - внушительно сказала мать, и по рельефному гипсу
ее лица зазмеились трещинки.
Родители развелись одиннадцать лет назад, и с тех пор Звенислава ни разу не слышала,
чтобы мать называла его как-то иначе. Только так - раздельно, веско, будто двумя ударами
молота загоняя в землю тяжеленную сваю: Твой Отец. Он давно женился, у него были дети.
Уже не трагедия, а просто далекое прошлое. Но мама - с ее характером, пробивным, как таран,
но хрупким, словно этот самый косметический барельеф, - под пистолетом не стала бы
звонить отцу, если б не...
- Он согласен профинансировать новый альбом и концертный тур в его поддержку. Твой
Отец, конечно, редкая сволочь, но время от времени даже он не жлобится. Пообещал завтра
перевести нам что-то около миллиона...
- Но? - коротко, стараясь не шевелить губами, спросила Звенислава.
Мама выпрямилась. Теперь ее лицо было похоже на очень-очень древнюю античную
статую - свежераскопанную, до реставрации.
- При чем здесь "но"? Ты сама понимаешь, что пора менять репертуар. Эта студенческая
самодеятельность никуда не годится, под нее Твой Отец, разумеется, не даст ни копейки. От
него принесли одну кассету, послушай. По-моему, очень даже: свежо, ритмично... Не знаю,
какие там дела у Твоего Отца с этой композиторшей...
- Мне тридцать пять лет, мама. Мне уже поздно переходить на попсу.
И замолчала, бесстрастная, словно собственная посмертная маска: со стороны это,
наверное, выглядит именно так. А мама говорила и говорила, уже не заботясь об обещанной
косметической фирмой вечной молодости, кусками и крошками осыпавшейся ей на колени. Что
с таким стартовым капиталом (имелись в виду времена беспощадной борьбы за единственную
дочь, когда Ее Отец был готов вкладывать средства и связи в раскрутку Звениславы без всяких
"но") любая бездарность могла бы стать суперзвездой. Да если б она хоть немного думала о
публике, а не зацикливалась на своих завихрениях, метаниях то в одну, то в другую сторону, на
мутной блажи, выдаваемой за "творческую самореализацию"!.. Если бы хоть иногда слушала
умных людей, кой-чего понимающих в шоу-бизнесе, раз уж сама никак не способна сделать не
то что правильный - да хоть какой-то выбор...
- Вот именно, Слава, тебе уже тридцать пять. Последний год комбинаторного возраста.
И ты сама знаешь, что я права.
- Ты права, мама. Но мы, кажется, договаривались НИКОГДА это не обсуждать.
На слове "никогда" ее маска тоже треснула, поползла в стороны невидимыми лучами,
стягивая кожу. Звенислава потянулась к тумбочке, нашаривая тоник. Согласно инструкции,
эффект гарантирован, если держать маску на лице сорок минут. Никогда в жизни ей не
достигнуть гарантированного эффекта.
Никогда нынешнее топтание на месте не прорастет в новое качество. Концерты в тесных и
часто полупустых залах университетов и районных филармоний, прокуренные студии в
подвалах, полулегальные диски без указания тиража - она давно бы все это бросила, если б не
мама. И если бы не квелая надежда на внезапное утреннее пробуждение - знаменитой.
Настолько, что ее звонкое имя донесется и до...
Звоночек!..
Надежды с большим скрипом доживают до тридцати пяти.
- Чуть не забыла, - добавила мама совсем другим голосом. - Тебе звонил Андрюша
Багалий.
- Видел тебя в метро, на эскалаторе, - сказал Андрей.
Звенислава усмехнулась; надо же, не показалось.
- Ты ездишь на метро?
- Бывает. Ехал на важную встречу и попал в пробку. - Он улыбнулся в ответ:
вспыхнувшая в темном зале цепочка огоньков рампы. - Если б не опаздывал, попробовал бы
догнать. А потом подумал: вдруг ты не сменила телефон?
- Да, мы с мамой живем все там же.
Она давным-давно не была в таком дорогом ресторане. Последний раз - с одним
депутатом, поклонником ее Творчества с большой буквы, на которого мама возлагала большие
надежды, развеявшиеся после весьма недвусмысленного намека на сессийные каникулы и
уютный охотничий домик. Прочие поклонники предлагали рестораны рангом ниже, а значит, на
потенциальных меценатов не тянули.
Андрей тоже выглядел респектабельно и дорого, потрясающе вписываясь в интерьер:
казалось, жемчужная обивка кресел специально подобрана под светло-серый тон его костюма.
Сверкающе выбрит, стрижка явно из салона красоты. Ногти на хрустале ножки бокала были
отшлифованы и чуть-чуть поблескивали бесцветным лаком. Звенислава в своем концертном
платье, расшитом люрексом, с самодельной прической и макияжем чувствовала себя мишурной
подделкой под драгоценность.
- Как твои дела?
Он отпил глоток белого вина и прищурил длинные глаза. Звенислава судорожно
проглотила кусочек пармезана. Ей казалось, что все на нее смотрят. Впрочем, других
посетителей здесь не было; но все равно - официанты, метрдотель, хостесса. Смотрят и
определяют профессиональным взглядом как дешевенькую подружку делового человека,
позволившего себе расслабиться на один вечер.
- Ничего. Записываю новый альбом. Потом поеду в концертный тур... и клип, может
быть, снимем, если найдем спонсора.
Поперхнулась, лихорадочно запила вином подступивший кашель. Не собиралась она
этого говорить! Ни за что не собиралась; и резко прервала вчера мамины стратегические
рассуждения о старой студенческой дружбе и крупной компании с многомиллионными
оборотами... "Перестань считать чужие деньги. ЧУЖИЕ, понимаешь?!."
Поторопилась с вопросом:
- А ты?
Андрей усмехнулся:
- Замдиректора. Уже десятый год... и, похоже, это надолго. Мой старик так просто от
дел не отойдет. А ведь большинство людей его возраста ломаются, не выдерживают
конкуренции с комбинаторированным поколением.
- Да. - Она кивнула в поддержание светской беседы. - Мой отец недавно вышел на
пенсию. Теперь вот не знает, чем себя занять. Покровительствует каким-то
композиторшам-попсовичкам, даже пытается регулировать мой репертуар. Тоже, наверное, не
от хорошей жизни... ну, передо мной-то ему нечего комплексовать.
И снова сболтнула совсем не то; прикусила язык. Сколько можно размахивать, как
флагом, той торопливой, скомканной процедурой пятнадцатилетней давности- в компенсацию
и оправдание всех этих бессмысленных лет? Электроды к вискам, абракадабра на компьютере,
щелчок - "Рекомбинаторика завершена! Следующий". Кстати, кто был тот следующий, да и
был ли вообще, она так и не узнала: из соображений конфиденциальности из лаборатории
выпускали через другую дверь.
В галстуке Андрея мерцала булавка со скромной жемчужиной серо-лиловатого оттенка.
Стоит, наверное, не дешевле производства средненького клипа... Резко оторвала взгляд -
будто колючую шишку репейника от платья.
- У тебя очень хороший репертуар.
Звенислава изумленно подняла голову, напоролась на его глаза. Играем в светские
комплименты? Андрей по определению не мог ничего знать о ее репертуаре.
- Очень хороший, но... как бы это сказать? - Прищелкнул пальцами, подыскивая слово;
не нашел, махнул рукой. - В общем, не для концертов, не для клипов, даже не для записи.
Чересчур личное, внутреннее. Настолько, что даже несколько чужих, случайных слушателей -
уже профанация... Ты меня понимаешь?
- Нет! - Ее удивление
...Закладка в соц.сетях
