Жанр: Электронное издание
Bulych41
...о слово обидело ее куда больше, чем если бы оно
вырвалось у матери или материного сожителя, на дворе, на улице, - но не может же Веня
Малкин, нежный, ласковый, широкоглазый, сказать такое слово!
Но Веня уже выпрямился и отошел.
И слава Богу - исчез запах тления, исходящий от него.
Леонид Моисеевич помог ей сесть. За кулисами было полутемно, горела лишь
керосиновая лампа, стоявшая на сцене. Но Люся сразу всех увидела и всех узнала - она как бы
вышла из такой беспросветной тьмы, что даже полумрак театра казался почти днем.
Леонид Моисеевич совсем не изменился, да и как он мог измениться? Только халат
другой - видно, за шесть лет тот халат он износил. А костюм под халатом и рубашка те же,
совсем не износились.
Кюхельбекер стоял за его спиной и чуть улыбался.
- Добро пожаловать, - сказал он, - с нескорым возвращением. Если бы я не знал, кого
ждать, я бы тебя никогда не узнал. Ты стала настоящей красавицей. Мы должны отдать
должное проницательности императора.
Голос его поднялся, стал громким, но никто не поддержал его.
Справа стояла инвалидная коляска, в ней сидел, склонив голову набок, и дремал дебил -
он тоже не изменился. И девушка (Как ее звали? Соня? Откуда она это помнит? Конечно же
Соня) держалась за спинку кресла.
- Спасибо, - сказала Люся.
- Ну что вы, зачем вы так, - совсем смутилась Соня. Соня Рабинова.
"Ну вот, я и вернулась! Господи, ну почему я такая несчастная!"
- Почему? - спросила она у доктора. Доктор ответит, если сможет. - За что меня
утащили?
- Император, - сказал Леонид Моисеевич, - помнишь, император сказал, что будет
тебя ждать.
- Но вы же знаете, что для меня это...
- Не надо, - прервал ее Кюхельбекер. - Не надо, хотя бы потому, что всем одинаково
тоскливо. С тобой нам будет веселее. Вот и звезда у нас есть. Обзаводимся интересной
молодежью,
Веня Малкин стоял чуть в стороне, сунув пальцы за пояс джинсов.
- А он почему здесь?
- Так надо, - сказал Веня. - Ну что, поехали? Он был в возбужденном, нетерпеливом
состоянии, как человек, решившийся на рискованный поступок и теперь осознавший, что пути
назад нет.
Люся видела, как он смотрел на гладкую поверхность кулисы, и понимала, что именно
там, в том месте была дверь в ее мир.
- Тогда поехали, - сказал Кюхельбекер, - нас ждут. Зачем нам стоять в этом месте?
Он первым пошел по коридору. Затем доктор, поддерживая за локоть Люську. Веня
замыкал шествие, он шагал сразу за коляской, которую толкала Соня Рабинова.
Люся была готова к тому, что идти придется долго, но тут Кюхельбекер толкнул
небольшую дверь - оказывается, она вела на хозяйственный двор театра, где стояли
прислоненные к забору старые декорации и подрамники для них.
Во дворе их ждала телега, запряженная двумя велосипедистами.
Веня отпрянул при виде этого экипажа, но Люся кивнула велосипедистам. Может, это
другие "кони", но все равно ей они знакомы.
- Здравствуй, - откликнулся один из велосипедистов.
- Всех нам не свезти, - сказал другой.
- Я здесь остаюсь, - сказала Соня.
- Я оставлю с тобой одного самокатчика, - сказал Кюхельбекер.
- Не надо, кто меня тронет?.. Нас здесь все боятся. Доктор помог Люсе влезть на телегу.
Впереди был облучок, на него сел Кюхельбекер и рядом с ним Веня Малкин.
- А почему же он тут? - спросила тихонько Люся у доктора, когда телега тронулась. -
Сегодня же не Новый год.
- Так же, как многие, - загадочно ответил доктор. - Ты не привезла мне паровозик?
Или вагон?
- Леонид Моисеевич, я же не знала, что меня сюда утащут.
- Ну да, конечно же, конечно же. Как я мог... Прости, девочка, это так жестоко! Если бы
ты знала, как я их отговаривал! И императора Павла в том числе. Он ведь в принципе незлой
человек, но тут уперся - она, говорит, моя последняя любовь. Я ему говорю - зачем же ее
губить? А он говорит... - Леонид Моисеевич откашлялся смущенно и закончил: - Он
говорит, что мы всегда убиваем тех, кого любим, якобы об этом написал Оскар Уайльд.
- Откуда ему знать Оскара Уайльда? - буркнула Люся.
- Ах, он много читает, ему из библиотек приносят. У нас здесь много книг, больше чем
нужно. А кто читает? Ну я - специальную литературу, стараюсь следить за новинками в
кардиологии, ветераны читают партийную литературу. Император читает про любовь... И кто
же еще? Ах да, конечно, Соня Рабинова. Ну, она серьезную литературу... Она даже пишет.
Когда обживешься у нас, я думаю, что ты с ней подружишься.
Люся сомневалась в том, что подружится здесь с кем бы то ни было.
Она слушала доктора вполуха и думала: ведь мы один раз отсюда с Егором ушли. Значит,
я уйду снова. Только надо будет попросить Соню Рабинову. Она же знает, у нее есть индикатор.
- Что ты сказала? - спросил доктор.
- Этот... молодой человек... который в кресле - он индикатор, да?
- Индикатор чего?
- Он чувствует, когда открывается переход?
- Знаешь, я никогда туда не хожу. Это для меня неприятное место. К тому же туда
ходить строго запрещено. Первое время я просил - может, мне привезут паровоз и вагончики.
Но никто обо мне не вспоминает.
- В следующий раз обязательно привезу, - сказала Люся.
- Боюсь, что следующего раза не будет, - сказал доктор.
- В прошлый раз вы тоже так говорили.
- Да, разумеется... Но в прошлый раз тебя отпустили на время.
- На время?
Люся заглянула доктору в глаза. Глаза были живые, черные, блестящие.
- Неужели ты до сих пор не догадалась?
- О чем?
- Ну, вернись к ситуации того времени! Ты понравилась императору. Ты, маленькая
девочка. И он хочет полюбить тебя, когда ты созреешь для его любви.
Слова были неприятные, какие-то агрономические - созреешь, сорвут.
- Не догадалась, пускай остается в неведении, - сказал Кюхельбекер с облучка.
- Пускай говорит, - возразил Веня Малкин, обернувшись и словно впервые увидев
Люсю.
Конечно же, она видела его только на экране телевизора, он был напудренным и
подкрашенным. И казалось, он сейчас нежно возьмет тебя за руку своими тонкими пальцами и,
в своем странном костюме Пьеро с генеральскими эполетами, увлечет тебя в душистый
весенний цветущий сад.
А сейчас было видно, что у него серая, нездоровая кожа и опухшие веки - он был куда
больше похож на старожилов этого мира, чем на земного певца..Люся глядела на певца, и в
голове двигались мысли:
Господи, вдруг поняла она, ну как же можно было не подумать об этом с самого начала!
Ну зачем было ее возвращать домой? Из милости? Из озорства? Чтобы паровозики привезти?
Они ведь и не скрывали, они думали, что она понимает. Ну ладно, ей было двенадцать. А
теперь-то могла сообразить. И Егору пора было сообразить!
- Если бы они оставили меня здесь, - произнесла Люся, то я бы никогда не выросла...
- Тебя как рассаду, - сказал Кюхельбекер, - высадили на плодородную грядку. Чтобы
собрать урожай, когда ты поспеешь.
"Какой ужас!" - сказали тонкие брови Люси и поднялись полукружьями к волосам.
- Ты в самом деле не догадалась?
- И за мной всегда следили? - спросила Люся.
- Первые годы тебя не трогали, тебе давали расти, а год назад наш друг Малкин получил
приказ готовить твое возвращение домой.
- Домой?
- Да, в свой дворец. - Кюхельбекер рассмеялся густым и гулким, как ночной
театральный зал, голосом.
Телега выехала на Воробьевское шоссе. Дорога пошла вниз, и стала видна река. Там внизу
- бытовка, где она провела первые часы на этой земле.
- Мне нельзя приказать, - сказал Веня Малкин. - Я мог бы всю вашу империю с
потрохами купить.
- И не купил, - заметил Кюхельбекер.
- А как Пыркин? - спросила Люся. Чтоб отвлечься. Она же как Веня Малкин. Ею
манипулировали, ее пасли, ее держали в теплице - у них всюду свои руки, свои агенты. Если
бы догадаться, что не они убежали, а их с Егором отправили наверх, она бы давно уехала из
Москвы без следов, найди ее у тетки под Курском - Бог с ним, с техникумом, - ищите меня!
Она чуть не произнесла эти слова вслух. И сжалась. Я же сама во всем виновата!
- Пыркин? - спросил доктор. - Я не знаю такого человека, я так редко покидаю
столицу.
Люся догадалась, что под столицей доктор имеет в виду Киевский вокзал и его площадь.
Такая маленькая столица...
- Пост номер шесть, - сказал Кюхельбекер, - ты меня спрашивай. Я их всех знаю.
Пост номер шесть. Пыркин, Партизан и при них женщина...
- Ее оживили?
- Нет, им прислали новую, в последний улов отыскали на Кутузовском проспекте. Она
теперь на посту живет. И тут Люся увидела Пыркина. Он стоял у дороги спиной к обрыву,
приподняв руку. И бывает же, Люся вдруг испытала радость, хорошую, почти веселую радость
- не только от Пыркина, но и оттого, что рядом с ним стоял Жулик и внимательно
всматривался... И вдруг кинулся с лаем за телегой, колотя себя хвостом по бокам.
- Жулик! - кричала Люся. - Жулик, ты живой!
- А что же с ним сделается? - Пыркин, прихрамывая, бежал рядом с телегой, тянул руку
Люсе. Люся попросила Кюхельбекера.
- Остановитесь!
- Нельзя, - сказал Кюхельбекер. - Не положено.
- Глупости! - крикнула Люся. - На одну минутку.
- Начинаются очень опасные места, - сказал Кюхельбекер. - Мы проезжаем их
быстро, здесь водятся призраки.
- Какие еще призраки? - капризно спросил Веня. - Давай скорей, это же не Москва, а
пустыня какая-то.
- Это теперь ваш дом, господин Малкин, - сказал Кюхельбекер, - другого у вас не
будет.
- Будет, - резко сказал Веня. - Я его сделаю. Люся слышала их перебранку, но видела
только Пыркина.
Она дотянулась до его холодных пальцев, но пожать руку не успела, так как Пыркин
быстро отставал.
Люся попыталась соскочить с телеги, но Леонид Моисеевич буквально повис на ней, а она
была слишком слаба, чтобы вырваться. Видно, еще действовало средство, которым ее оглушил
Веня и его сообщники, оставшиеся в Москве.
Телега стучала все быстрее, разгоняясь по Воробьевке, а Пыркин остановился с поднятой
рукой.
- Заходи! Выпьем! - кричал он. Потом закашлялся. Вдруг снова побежал, забыл
спросить что-то важное.
- Как Егорка? - услышала она. - Скоро к нам?
- Скоро! - откликнулась Люся. - Очень скоро.
"Он приедет, скоро приедет", - думала она, стараясь не смотреть по сторонам и не
видеть редких голых стволов, домов, населенных призраками, серого текучего неба, вечно
грозящего несбывшимся дождем.
Навстречу проехал велосипедист, но даже не посмотрел в их сторону. Впереди показался
спуск к мосту Окружной дороги.
Люся молчала, зябла. Над головой вели разговор Кюхельбекер с Веней, и Кюхельбекер,
как старожил ада, был доволен ролью Вергилия. Ему даже доставляло удовольствие
поддразнивать Веню.
- Я понимаю вас, - гудел Кюхельбекер, - в последние дни на том, верхнем свете вы
были слишком заняты подготовкой - скорей, скорей... А ваша болезнь в самом деле
неизлечима?
- Сейчас не место и не время! - вдруг грозно сказал Веня в лучших традициях
Дворянского собрания.
- Вы правы, - мирно согласился Кюхельбекер, - я только хотел подчеркнуть, что коли
ваша болезнь так неизлечима, то любая дыра лучше, чем ваш дворец, если в ней можно
остаться живым. Вы похожи на смертника, которому только что заменили казнь пожизненным
заключением и он идет по коридору к своей новой камере, как на курорт в Мариенбаде...
- Ничего подобного! - сопротивлялся Веня. - Я как хочу, так и решаю!
- Но когда вы входите в камеру, где вам предстоит провести остаток жизни, и видите
плохо покрашенные стены, вонючую парашу и тараканов, то вам кажется - лучше уж было
кончить жизнь сразу, чем тянуть ее здесь.
- Да помолчи ты! - взвился Веня.
Кюхельбекер вздохнул, видно, решал, как ему.реагировать на окрик Малкина. Потом
сказал:
- Я мог бы наказать вас, потому что кричать на канцлера суверенного государства
недопустимо, тем более, что вся ваша дальнейшая жизнь зависит от моего расположения или
гнева. Но я решил, что не буду вас наказывать, потому что вы - представитель творческой
интеллигенции. У вас разболтаны нервы и никуда не годится психика.
Веня не отвечал.
Спина его была согнута, плечи подняты, словно он прятался от ударов. Он не смотрел по
сторонам.
- Ох, как нелегко ему будет здесь, - прошептал Леонид Моисеевич Люсе на ухо, словно
она была своей, родной и ей можно было довериться. А ведь она такая же, как Веня, только,
может, без болезни. А какая у него болезнь? Люся не знала об этом. У кого спросить? А вдруг
он услышит. Получится неловко.
Путешествие до площади Киевского вокзала заняло более получаса. Велосипедисты
утомились, два раза останавливались отдохнуть. Веня спросил Кюхельбекера, а есть ли здесь
автомобили. Получив отрицательный ответ, совсем увял.
На площади у вокзала почти ничего не изменилось. Только неподалеку от обгорелого
столба она увидела еще два таких же. Значит, казни продолжаются.
На ступеньках у входа в вокзал стояли несколько человек. Впереди пожилой мальчик с
гитарой.
Когда телега, развернувшись, остановилась перед ступенями, пожилой, мальчик ударил по
струнам, завопил старую песню:
- "Встань пораньше, встань пораньше, встань пораньше..."
- "...Ты услышишь, ты услышишь, как веселый барабанщик..." -подхватили остальные.
Зрелище было удручающим, хотя Люсе эти певцы были знакомы с прошлого раза. И она
догадалась, что они встречают коллегу, о котором слышали, что он знаменит. А может,
кто-нибудь из них успел в предыдущем мире послушать Веню.
- Вылезайте и раздавайте автографы, - посоветовал Кюхельбекер Малкину, перекрывая
общий шум.
- Это ко мне? - спросил Веня. И на глазах ожил. Он был вампиром, который питается
шумом аплодисментов.
- Наконец-то у вас есть поклонники и в лепрозории, - сказал Кюхельбекер, первым
спрыгивая с телеги.
- Он бывает груб, - сказал Леонид Моисеевич. Доктор хотел помочь Люсе, но она его
опередила. Люся услышала, как один из них сказал, его голос прогудел из-под слишком
большой каски:
- Курить хочется, сил нет. Жизнь прошла, а курить хочется.
Певцы оборвали балладу и кинулись жать руку Вене. Толстая девица, закутанная в
невероятных размеров павловский платок, протянула ему букет сухих веточек.
- Чем богаты, тем и рады.
Остальные принялись хлопать в ладоши. Веня принял веточки, улыбался, кланялся,
словно сошел со сцены во Дворце съездов.
- Может, сначала доктор вас осмотрит? - спросил Кюхельбекер.
- Только не это! Я же специально убежал от докторов! Я хочу быть молодым и
здоровым! - отмахнулся Веня.
Поклонники хлопали в ладоши, а Леонид Моисеевич тихо произнес:
- Ах, как он заблуждается! Ведь боль тоже не знает времени - она может быть вечной.
Знаете, что любопытно? Именно на этом построена концепция ада.
- Голова все время кружится, - сказала Люся и оперлась на руку доктора.
- Молодой человек! - закричал Леонид Моисеевич; - Товарищ Малкин! На минутку!
- Что еще?
Веня остановился и настороженно полуобернулся, словно почувствовал неладное.
- Скажите, чем вы отравили Люсю?
- Кого? Ах, эту девочку? Ума не приложу. Спросите у Пронькина. Это мой директор. И
он скрылся в дверях.
- Я думаю, что он и в самом деле ничего не знает.
Кюхельбекер потянулся, как после уютного сна, и сказал:
- Я предупрежу его величество о вашем приезде. А вы.подождите там... в зале
ожидания.
Затем он обернулся к велосипедистам и велел одному из них отнести на кухню ящик с
припасами, привезенными с Земли.
Люся подумала было, что велосипедист и украсть может... И тут же ее охватил ужас:
"Ведь им, велосипедистам, как и всем прочим, здесь еда не нужна. Им плевать на бананы.
Бананы - это прихоть императора, воображающего, что он может продлить свою настоящую
жизнь... А так вот пройдет неделя, другая, и мне тоже станет все равно, есть или не есть, спать
или не спать... Я стою сейчас здесь, как человек, которому поставили диагноз, смертельный
диагноз, но опухоль или язва во мне еще не болит, она существует, но заболит завтра, и ничем
нельзя ее остановить, умалить, отсрочить... Только бы Егор, Егорушка... А что, если он и не
знает, что я здесь? Может, он думает, что я уехала куда-то? Или мать не отдала ему записку? Ну
не увидел он зова о помощи! Это вероятнее, чем его появление здесь".
Леонид Моисеевич под руку вел ее по ступенькам и вдруг удивился:
- Как вы выросли! А кажется, что мы встречались только вчера.
- Выросла? - Люся вернулась на землю. Она не задумывалась об этом.
- Павел Петрович много раз говорил о вас - сказал доктор. - Но я был против вашего
возвращения,,,
В зале ожидания было немало народа - видно знали о ее приезде.
Люся остановилась в дверях вокзала, ожидая, пока глаза привыкнут к сырому полумраку
зала.
И в этот момент она увидела ужас в глазах разодетой придворной дамы. Дама
запрокинула голову. Другие тоже смотрели вверх, открывали рты, как в замедленной съемке.
Люсю сильно ударили в бок - она потеряла равновесие и упала на каменный пол.
Рядом - совсем рядом - бухнуло нечто настолько мощное, что вздрогнуло все здание.
Когда Люся пришла в себя, вокруг громко кричали. Потом стало больно локтям и
коленкам. Кто-то стонал - она обернулась. Доктор лежал рядом - это он ее оттолкнул?
Почему?
Чуть дальше лежала расколотая плита, упавшая откуда-то сверху.
- Наверх! - кричал Кюхельбекер. - Скорее! Велосипедисты пробежали мимо и
скрылись в дверях - там, наверное, была лестница.
Господин Дантес, курчавый, изящный, красивый, но весь какой-то смазанный, нечеткий,
пытался поднять Люсю.
- Больно же! - Она все же поднялась, и боль от коленки дошла до сердца. - Что с
доктором? - спросила она. Доктор медленно повернулся на спину и открыл глаза.
- Я ушибся, - сказал он.
- Это вы меня толкнули? - Превозмогая боль, Люся присела на корточки рядом с ним.
- Было глупо везти тебя за столько верст и потерять в двух шагах от цели. Император бы
мне этого не простил.
- Вы опять шутите, Леонид Моисеевич.
- Как ни странно, я сохранил стремление жить.
Дантес подхватил Люсю под мышки, а доктору приказал:
- Да вставайте вы! Мало ли что они еще сверху свалят. Останетесь на всю жизнь
инвалидом.
Люся невольно поглядела наверх. Там было темно. Плита, хлопнувшись о каменный пол,
развалилась на части.
- Точно метили, - сказал Веня, который вернулся, заинтересовавшись, что же
происходит.
- Вам сюда нельзя, маэстро, - повторяла толстая дама в шали, - здесь опасно.
- Я сама. - Люся вырвалась из рук Дантеса, пошатнулась, но рядом уже оказался
доктор. Поддерживая друг друга, они сделали несколько неверных шагов к стене. Малкин и
Дантес следовали за ними. Толпа зрителей замолкла.
Сверху послышался голос Кюхельбекера:
- Они ушли по веревке.
И тогда зрители снова зашумели, заговорили, обсуждая событие - не просто событие, а
покушение. Дантес был рядом.
- Вы сможете дойти до императорских покоев? - спросил он.
- Дойду, - сказала Люся, рассматривая джинсы - к счастью, не порвались.
Они пошли рядышком с доктором.
- Я буду у себя, - сказал доктор, - боюсь, не повредил ли я себе ключицу. Знаете, как
здесь все заживает...
- Как? - спросил Веня Малкин.
- Никак, - ответил доктор.
- Но ведь и не развиваются... Я имею в виду болезни.
- После приема у императора вы посетите меня, - сказал Леонид Моисеевич. - И мы с
вами все обсудим. Все ваши болячки.
- Вам это не по зубам, - ответил Веня, и окружавшие его поклонники загудели.
Леонид Моисеевич пожал плечами, сморщился от боли и сказал Люсе:
- Ты знаешь, где меня найти.
Леонид Моисеевич побрел к своей комнате, никто ему не помог, а Люсю Дантес поволок к
императорской приемной, которая располагалась в бывшей комнате милиции - вывеска так и
не была снята. Коленка болела. Люся прихрамывала.
Велосипедист, что стоял на часах у двери, распахнул ее.
Оказывается, Люся все позабыла - но возвращение памяти было почти мгновенным.
Она удивилась тому, сколько ковров может уместиться в комнате, и тут же вспомнила,
что была в этой комнате шесть лет назад.
А для императора, который сидел в своем кресле и тянул к ней толстые, как у младенца,
руки, прошел день... или минута.
Император был счастлив и взволнован.
- Люся! - закричал он, делая попытку встать из кресла и падая в него вновь. - Я все
знаю! Это злодейское покушение на жизнь моей невесты, организованное советом ветеранов,
зачтется им. Хватит! Моему терпению пришел конец! Вы их поймали?
- Ловим, - ответил Кюхельбекер, закрывая дверь. В комнате остались лишь он сам,
Дантес, Люся и Веня Малкин.
- Эти бесконечные заговоры, эти попытки... Завтра они примутся за меня! Они уже
угрожали мне.
- Разумеется, ваше величество, - сказал Кюхельбекер.
- Ну хорошо, хорошо, мы забываем о плохом, мы думаем о будущем, которое озаряется
ярким прозрачным светом. Иди ко мне, моя дорогая возлюбленная.
- Павел Петрович, - сказала Люся. - Я уже не девочка, и мне все это не нравится.
Она бы говорила иначе и больше робела, но чертовски болела коленка, ныл локоть, только
что ее пытались убить и ранили доктора, единственного здесь, кроме Пыркина, человека,
который ей сочувствовал.
- Павел Петрович? Павел Петрович! - Император раскатился смехом, живот,
прикрытый халатом, вылезал из-под бронежилета и трепетал, как будто был кисельным. Там,
где полы халата разошлись, белели толстые ляжки. - Она помнит, как меня зовут...
Император подмигнул Дантесу и сказал:
- А что, на настоящем этапе мы изберем именно этот способ обращения. Разве не
разумно?
- Абсолютно разумно, ваше величество, - ответил Кюхельбекер, опередив Дантеса.
Они, всегда соперничали - два ближайших сподвижника императора.
- А вас мы будем называть Люси, как прежде, во времена нашей молодости. Ну и как?
Сильно я изменился?
- Вы совсем не изменились, - сказала Люси. - Но я предупреждаю вас, что меня
утащили против моей воли. Вот этот человек... Малкин?
Веня кивнул, соглашаясь. Он был растерян. Он не ожидал увидеть эту гору жира.
- Малкин отравил меня и утащил. И я сделаю все, чтобы вырваться отсюда.
- Вырваться отсюда, моя крошка, - сказал император, - можно только с моего
согласия, А я его, конечно, не дам. И знаешь почему? Потому что я счастлив. Я счастлив
совершенно и откровенно, впервые за много лет. Моя мечта свершилась. Ты здесь! Ты -
императрица всей Земли. И поэтому я бесконечно благодарен господину Малкину. Чего ты
хочешь, Малкин, говори!
Малкин вспыхнул. Такого приема он не ожидал.
- Я же к вам в гости приехал. - Малкин был обижен. - Мне ваши милости, простите,
не нужны. Мы с вашим другом все обсудили... - Он показал на Кюхельбекера.
- Кюхля? - удивился толстяк. - Ты что, за моей спиной переговоры ведешь?
- Разве это переговоры? - еще более удивился канцлер. - Молодой человек попросил
его укрыть здесь от дурной болезни...
- Почему от дурной? - взвился Малкин. Кюхельбекер его не слушал.
- Вы знаете, ваше высочество, - продолжал он, - насколько мы добры к гостям и как
чутко откликаемся на чужие несчастия.
- О да! - поддержал его Дантес.
Они играли с Малкиным, как волчий выводок с тушкой зайца. Люся подумала даже, что
они договорились об этом спектакле заранее. Но ей не хотелось выручать Малкина, и она ему
не сочувствовала. Певец поступил с ней подло, а подлость не приносит барышей. Это была
фраза из какого-то женского романа, она к этой ситуации отлично подходила.
- Я могу дать вам должность, - сказал император. - Как вы смотрите на то, чтобы
стать придворным капельмейстером? Правда, оркестра у нас пока нет, но ведь это не важно -
вы же не будете петь и плясать. А должность обеспечит вам хорошее место за столом.
- Я ведь тоже могу ответить! - крикнул Малкин. - Мои люди предупреждены! Мы
перекрываем канал связи, и вы остаетесь ни с чем! Ясно?
- Человеческая натура - странная штука, - сказал император. - Я убежден, Вениамин
Батькович, что ваши адъютанты спят и видят, как вас из дела выкинуть, и сами с удовольствием
будут сотрудничать с нами.
- Молодой человек, - посоветовал Кюхельбекер, - примите пост капельмейстера, а то
в следующий раз для вас останется лишь место второго альта в нашем несуществующем
симфоническом оркестре.
Все трое хозяев захохотали.
- Я вам!.. - воскликнул Малкин. - Я вам покажу!
- Веня, - сказал Кюхельбекер, - прежде чем уйти и поднять народное восстание
против нашей деспотии, хорошенько подумай, как плохо жить одному в нашем мире, в котором
законы и порядок кончаются примерно в районе Бородинского моста. Смирись...
- И сходи к доктору! - добавил Дантес.
- А пошли вы! - откликнулся Малкин и кинулся к двери. В комнате воцарилось
недолгое молчание.
- Все в порядке, - сказал император. - Его бунт был недолгим и неубедительным.
- Я исхожу из того, что любой бунтовщик может быть опасен, - заметил
Кюхельбекер. - Особенно если у него в самом деле прочные позиции в том мире.
- Мой жизненный опыт говорит, - прервал его император, - что, может, в следующий
раз, а может, через сеанс люди Малкина или забудут о Вене, или вместо них мы увидим других
бандитов. Малкин не первый посредник, с которым мы имеем дело. Далеко не первый...
- Но первый, который оказался у нас. И особенным способом - раньше мы так людей не
получали.
- Ну ладно, ладно, поглядим. Дантес, не спускай глаз с Малкина. И если он тебе очень не
понравится, ты можешь его ликвидировать.
- Хорошо, - сказал Дантес.
- А меня куда больше беспокоят ветераны. Покушаться на мою невесту в моем дворце -
верх наглости! Надо взорвать их гнездо.
- Я подумаю, как лучше сделать, - сказал Кюхельбекер. И тут же, словно выкинул из
головы мелкую заботу, император обернулся к Люсе.
- Ты несчастлива, мое сокровище?
- Конечно, несчастлива, - ответила Люся. - Я от вас уйду.
- Ну хватит, хватит. Сейчас будет пир. Я подготовил пир. Будет наша свадьба.
- Нет, не будет, - сказала Люся.
- Милая, я потратил столько сил, нервов и средств на то, чтобы вырастить тебя, чтобы
доставить тебя к нам в целости и сохранности, что ты не сможешь быть неблагодарной. Кюхля,
ну скажи ей!
- Людмила, ваше сопротивление бессмысленно, - загудел, словно ветер в высокой
печной трубе, Кюхельбекер, - так или иначе вы станете императрицей этого мира, а мы -
вашими покорными рабами.
- Это разумно, - поддержал его император.
- Вы сможете вечно править всей Землей.
-
...Закладка в соц.сетях
