Жанр: Электронное издание
Bulych41
...оде. Ведь если в Калязине и
случается с кем-то то же, что и со мной, эти люди или погибают в одиночестве и тоске, или
уходят, поселяются в больших городах, где людей больше. Даже мы, мертвецы, стараемся
найти себе подобных.
- И ты не испугалась?
- Я не сразу пошла, - сказала Соня, - не сразу. Сначала я не понимала, что со мной
произошло. Я жила в собственной комнате, спала на собственной кровати, а потом поняла, что
больше не хочу ни спать, ни есть. Но мой мозг продолжал работать... Я думала, что это -
сон... А потом поняла, что это - смерть.
- Смерть?
- Я и сейчас думаю, что умерла. Так лучше.
- Но ведь я среди вас. А возвращалась домой.
- Значит, ты умерла дважды. А впрочем, кто нам сказал, что между жизнью и смертью
нет дверей? Любая религия предусматривает такие двери. Хотя бы односторонние.
- И ты одна пошла сюда?
- Я пошла искать людей.
- Тебе было страшно?
- Сначала было страшно, и тогда я пряталась в своей комнате. Потом я устала бояться, и
ко мне даже возвратился какой-то интерес к окружающей действительности.
- И ты долго шла?
- Долго.
- И никого не встречала?
- Я многих встречала. Этот мир тоже населен, и странно населен. Он населен как сон,
как воспоминание о бывшей жизни и как карикатура на другой мир.
- А мне даже страшно подумать, как ты шла.
- А мне смешно вспоминать, - улыбнулась Соня. - И я стою сейчас здесь только
потому, что в нашем, мертвом мире почти невозможно убить человека. Ты должен уничтожить
его. И бывало, что я как бы умирала, меня убивали, а потом я приходила в себя и снова шла.
- Как Пыркин, - сказала Люся.
- Разумеется, когда обмен веществ так понижен... А Пыркин очень хороший, добрый
человек. И знаешь - мне ведь приходилось встречать хороших людей. Но чаще все дурное, что
копилось в человеке, вылезает наружу, потому что это мир без наказания, без страха наказания.
- Ну не везде!
- Страх придумывают себе люди, чтобы было оправдание подчиниться. - Соня
догадалась, что Люся имеет в виду империю Киевского вокзала. - Но за пределами империй и
банд также существуют люди. Есть отшельники, а есть небольшие группы людей: секты,
коммуны, я даже была в колхозе. Ты, Люся, не представляешь, как порой бывает интересно
путешествовать.
- Может быть. Но мне страшно представить.
- А Дениску я нашла в пустом дачном поселке на станции Трудовая. Это километрах в
сорока от Москвы. Я пошла по поселку в поисках книжного магазина. Бывают у станции
книжные магазины. И вдруг испугалась - вижу инвалидное кресло, и в нем дремлет это
существо. Вот и все.
- Нет, не все, - возразила Люся, - тут самое главное и начинается.
Соня ответила не сразу. Она смотрела на костер на том берегу, потом долго разглядывала
воду.
- Может, сделать лодку? - сказала она наконец. - Или плот. И отправиться к морю.
- И ты его привезла в Москву?
- Я представила себе, что он так и будет сидеть в этой коляске, пока не умрет в ней.
Один в пустом дачном поселке, в котором три четверти деревьев исчезло, а остальные голые, в
котором стоят развалившиеся дачи... Ты не представляешь, какая это тоска.
- А твой... Денис, он понимал это?
- Он многого не понимает, зато он очень тонко чувствует. Ты, наверное, слышала о
телепатах?
- Слышала.
- Так вот он эмфат. То есть человек, у которого сильно развиты чувства, в том числе
предчувствие. Он чувствует любовь, ненависть, жалость... Если вы стоите рядом с человеком, а
он вас ненавидит, то, может быть, вы этой ненависти не ощутите, а будете говорить, с ним, как
с другом. Или вас любят, а вы не догадываетесь.
- Ну уж!
- Все бывает. А с Денисом иначе. Он так обрадовался, что увидел меня, а я тогда не
поняла - думала, от одиночества. Одиночество его не пугает, он его не чувствует. В нем есть
свой собственный мир, до которого нам никогда не докопаться. Но вот мою жалость к нему,
мой страх, что с таким беспомощным существом что-то может произойти, - вот это он
почувствовал. И я почувствовала, как ему меня не хватало. Я так и не знаю, почему он оказался
там, в Трудовой, что за горе проникло так глубоко в него, что он остался в этом мире? И как
может это сделать умственно неполноценный человек?.. Ничего я не знаю. Но я тогда поняла -
вот есть существо, которое нуждается во мне. И моя жизнь приобрела смысл.
- Сразу? - почему-то спросила Люся.
- Да. Сразу. Я подошла к нему... Он был такой грязный, несчастный, и я повезла его к
станции, там я видела бочку с водой. Я его умыла, потом мы пошли в Москву.
- И вас не трогали?
- Никто нас не трогал. Нас вообще больше никто никогда не трогал. Это даже интересно.
Как будто Дениска распространял вокруг себя какое-то поле... Нас никто не трогал. Хотя,
конечно, мы с ним являем собой нелепое и жалкое зрелище.
- Ничего, что ты его там оставила? - Люся показала на бытовку.
- Что ты! Он так любит к ним в гости ездить! Чай пить. Он слов мало знает, но у него
богатые интонации, вы не поверите! И если к нему нормально относятся, то он может в таком
месте век просидеть. А они его не гонят. Они сами за этим чаем могут годы проводить. И еще
он Жулика любит. И знаете - собачка отвечает ему взаимностью...
Наступила тишина, которую прервала Соня:
- А у меня в городе, прямо в университетской библиотеке, есть своя комната, свой
уголок, на первом этаже, чтобы мне было легче Дениску туда завозить. Там мы живем,
читаем...
- А мне все на вокзале говорили, что отыскать тебя нельзя.
- Врут они, - Соня улыбнулась. Глаза за очками были неправдоподобно громадными и
не улыбались. - Оттуда и до двери недалеко.
- До какой двери?
- Ну, до двери в ваш мир, - сказала Соня.
- Вот это для меня главная тайна, - сказала Люся, - и, конечно же, самая важная.
- Почему?
- Потому что если я смогу уйти в ближайшие дни, то с моей кровью еще ничего не
случится... То есть я смогу снова жить у нас.
- Ты хочешь вернуться
- Господи, Соня, ты что, разве не понимаешь, как я сюда попала?
- Я видела...
- И не задумалась ни о чем?
- Мы с Дениской об этом не думаем, - ответила Соня. - Главное, чтобы нас оставили в
покое.
- Тогда сделай усилие!
- Разве это что-нибудь изменит?
Конечно же, Люся попалась на разговоры о книжках и любви к Денису. И забыла, что все
равно Соня - словно саламандра, холоднокровное существо...
- Слушай меня внимательно, - сказала Люся. - Шесть лет назад...
- Шесть лет?
- Погоди! Шесть лет назад я была девчонкой, мне было двенадцать лет. Я попала сюда.
И мне, и еще одному мальчику, Егору, удалось отсюда уйти. С твоей помощью. Ты помнишь,
как шесть лет назад вы отправили через дверь в наше время девочку и юношу?
Соня нахмурилась. Потом спросила:
- А зачем вас отправили обратно?
- Это длинная и глупая история. В общем, я попалась на глаза вашему императору, царю
Киевского вокзала, герцогу общественных туалетов, князю автостоянки...
- Ты шутишь?
- Шучу, шучу... но он-то не шутил. Он, оказывается, отправил меня домой специально,
чтобы я, как они говорят, созрела. И когда мне исполнилось восемнадцать лет, меня должны
были утянуть сюда обратно и сделать женой императора. И это им удалось, потому что никто
не принимал их всерьез. Меня усыпили и в таком состоянии привезли сюда. Ты же видела!
- Да, я все видела, - согласилась Соня. - И как вас отправляли туда, я помню, и как вы
вернулись... но я не думала, что это один и тот же человек. И что было потом?
- Потом? Вчера, а может, позавчера... я сама путаюсь в вашем времени... меня как бы
обвенчали с вашим Павлом Петровичем.
- Кто такой Павел Петрович?
- Это и есть император всея вокзала. Я теперь твоя императрица и могу отрубить тебе
голову.
- Не шути так, Люся, потому что здесь все воспринимается так серьезно, что лучше не
шутить.
- Мне надо домой.
- Ну вот, - вздохнула Соня. - Говорили, говорили, а теперь ты так странно ставишь
вопрос. Мне с тобой интересно. Переезжай ко мне в библиотеку.
- Ты не понимаешь, Соня, что я еще могу жить, как все, я могу иметь детей, я могу
видеть настоящее солнце... Сонечка, пожалуйста, пожалей меня, открой для меня дверь в мой
мир!
Люся всхлипнула. Сейчас все надежды сконцентрировались в очкастой губастой тетке и в
ее идиоте. Они знали секрет золотого ключика, и без них она погибнет в лапах
Карабаса-Барабаса.
Соня не могла никак понять, чего же Люся хочет. Нет, она понимала, что Люся хочет
возвратиться в свой мир, она была бы рада помочь Люсе, но то, чего Люся требовала, было
немыслимо и уж никак не касалось Сони и Дениса.
- А у господина императора еще жены есть? - спросила Соня, обнаружив полное
незнание ситуации в собственной столице.
- Соня, при чем тут другие жены? Ты мне скажи, почему ты не хочешь мне помочь? Я
тебя пришибить готова!
И зачем только из Люси вырвалась злоба! Сразу заверещал в бытовке Дениска, и Партизан
выскочил на крыльцо.
- Девочки! - закричал он. - Девочки, не ссорьтесь! Ребенок же все чувствует и
переживает.
- Ой, ну как же ты могла! - Соня сразу забыла о Люсе и кинулась к бытовке.
Люся осталась на берегу. Так она ничего и не узнала. Хотя все-таки сделано немало -
познакомилась с Соней. Теперь осталось самое важное - убедить Соню открыть для нее дверь
в наш мир. По крайней мере, понятно, что Соня знает, как это происходит.
Какое-то движение на том берегу реки привлекло ее внимание.
Люся пригляделась - там стояли два человека. Один молодой, стройный,
длинноволосый, в джинсовом костюме, второй пониже его, с бородкой клинышком. Точнее не
разберешь из-за легкой мглы, что плывет над водой.
В полной тишине у реки было слышно, что эти люди разговаривают, хотя слов не
разобрать. Молодой, высокий как будто узнал Люсю, помахал ей рукой.
Люся пожала плечами.
- Императрица! - закричал высокий. По голосу она догадалась, что это Веня Малкин.
Так и есть - он ушел к разбойникам. Ему, наверное, скучно в тусовке у Киевского вокзала, а
может, он хочет отомстить императору.
Она помахала Вене в ответ. Не потому, что он ей нравился. Она не выносила его. Но все
же знакомый...
- Приезжай к нам! - крикнул Веня. - Будешь ты царица мира!
Второй подпрыгнул, как будто это помогло ему крикнуть громче:
- Мы за тобой лодку пошлем!
- Ту же самую? - спросила Люся. Вряд ли они ее услышали - но она помнила, как
бандитская лодка уплывала на тот берег, а на мачту была насажена женская голова...
От бытовки спустилась Соня.
- С кем ты разговариваешь?
- Это Веня Малкин, - сказала Люся, - ты должна его помнить. Это певец, который
вместе со мной пришел.
- Я не вижу, - сказала Соня. - У меня очки слабые, а я ужасно близорукая.
- Привет, девочки! - донесся крик с того берега. - У нас веселье, вино и песни!
К двум молодым людям подошел еще один человек, вернее всего, бандит, в черной куртке
и черной шляпе с пером - маскарадный тиролец.
- Мы пойдем домой, - сказала Соня. - А то они и в самом деле сюда приплывут... Они
же совершенно безответственные. Как звери.
- Интересно, а почему они Веню не трогают?
- Это ты у него спроси, - сказала Соня. - Может быть, они заранее договорились?
Соня пошла наверх. Как раз из бытовки выносили Дениску, Соня вытерла ему
вытекающую из угла рта струйку слюны. Дениска не улыбался, он морщил лоб, что-то его
смущало, что-то не нравилось.
- Он чует бандитов, - сказала Соня. - Разумеется, неточно проводить сравнения между
человеком и животным, но его ощущения часто близки к первобытным чувствам лесных
обитателей, вы меня понимаете?
Дениса посадили в кресло, и он сразу задремал. Пыркин с Партизаном по более или менее
пологой дорожке покатили кресло наверх. Соня шла рядом. Люся тоже пошла с ними. Она
катила велосипед.
- Ты не рассказала, - Люся вернулась к прерванному разговору, - как ты узнала о
существовании двери и о том, что сквозь нее можно проходить.
- Тут я совершенно ни при чем. Но когда я появилась в этих местах с Денисом, меня стал
опекать некий Кюхельбекер, ты его знаешь. Он уверял меня, что надо бояться ветеранов, есть
тут такая организация древних людей. Ветераны могут убить Дениса. Почему, спросила я
Кюхельбекера. Потому, ответил он, что здесь уже был такой человек, юродивый, очень давно, и
этот юродивый, оказывается, мог предсказать, когда между нашими мирами откроется щель. И
больше того, какой-то умный человек догадался, что сквозь эту щель может пройти человек.
Никто не помнит, как это все происходило, те, кто имел доступ к щели, таились, а теперь они
уже износились и пропали, но какие-то тайные связи между двумя мирами были. А если
покопаться в библиотеках или архивах там, наверху, то можно найти их в рассказах и легендах.
Но уже тогда, давно, были такие люди - ветераны. Они считали, что этот мир дан им для того,
чтобы в нем не повторялись ошибки и вольности верхнего мира. Это были старые, изношенные,
но злобные люди. Они боялись вредного влияния, они думали, что через щель могут прийти
идеи и нравы, которые разрушат чистоту и пустоту этого мира. Прости меня, Люся, я не очень
понимаю психологию этих ветеранов, я знаю только, что от них исходит злоба. И Кюхельбекер
сказал мне, что того, прежнего, юродивого выследили и убили ветераны. А потом Кюхельбекер
и еще один доктор, может, ты знаешь его...
- Знаю. Леонид Моисеевич.
- Нет, Леонид Моисеевич сидит на вокзале. А Иван Сергеевич ездил с нами в
экспедиции. У Кюхельбекера были старинные записи. Мы старались их расшифровать и
понять, как появляется щель. И мы искали ее, надеясь, что Денис будет чувствовать.
- И Денис стал чувствовать?
- Кюхельбекер говорит, что он чувствует куда лучше прежнего юродивого. И в конце
концов все высчитали и отыскали пути к людям оттуда. Но я не могу тебе все рассказать, не
потому, что не хочу, Люся, а потому, что это очень долго и скучно.
- Щель сама открывается или ее открывает твой Денис? - спросила Люся.
- Он только чувствует, когда это произойдет.
Они вышли наверх.
- Дальше мы пойдем сами, - сказала Соня.
- Я провожу вас, - сказала Люся. - А если можно, я у вас поживу.
- Зачем?
- Когда будет окно в наш мир, я сразу в него уйду. Чтобы не упустить момента.
- Нет, - возразил Пыркин. - Ты думаешь, куда хочешь, туда и пошла? Ты ведь кто
теперь - императрица Киевского вокзала! А если императрица смоталась куда не попадя, что
начнется в государстве? Начнется великий кавардак.
- Ну и пускай начинается.
- Загибаю пальцы, - сказал Пыркин. - Первым делом всех допросят на вокзале, и еще
с пристрастием. Там кто-нибудь знает, что ты велосипед взяла и сюда поехала?
- Доктор знает, Леонид Моисеевич.
Соня остановилась, слегка опираясь на спинку коляски. Она слушала допрос внимательно
и кивала головой, соглашаясь с Пыркиным.
- Значит, твоему Леониду Моисеевичу оторвут одно место.
- Пыркин, не преувеличивай. Они все доктора уважают.
- Нет, Соня, ты на нее погляди! Они - уважают!
- К сожалению, Люся, - тихо проговорила Соня, - слова "уважение" в лексиконе
наших здешних соотечественников не существует. Это слово относится к миру со временем.
Кого я могу уважать вечно?
- Ты тоже думаешь...
- Каждый здесь испытывает боль, если сделать ему больно. Это замечательное
наследство, Люся. Они сделают твоему доктору так больно, что он расскажет больше, чем
знает.
- Ну и что? И где они меня найдут?
- Следующим в очереди будут Пыркин и Партизан, - объяснила Соня. - А там уж
найти тебя не составит труда.
- А я спрячусь в каком-нибудь пустом доме.
- Зачем?
- Я буду ждать.
- И если тебя не сожрут привидения, не растерзают бродяги, не загрызут крысы, то в
конце концов ты вылезешь искать меня. А я буду благополучно жить, окруженная
велосипедистами. И твой Кюхельбекер радостно скажет: "Добро пожаловать, императрица, вам
пора в постельку к его величеству!"
- Но что мне тогда делать? Что делать?
- Будь хитрой, как змея, - сказал вдруг Пыркин. - Как тот змий, который Еву
соблазнил.
- А император как, ничего мужик? - вмешался в разговор Партизан.
Пыркин дал ему подзатыльник - благо затылок Партизана находился на уровне
пыркинского пупа.
- Пыркин прав, - сказала Соня. - Возвращайся, ласковая, послушная, ты ездила
гулять, и не больше того. Ездила и вернулась. И придумай - ты умная, вот и придумай, чтобы
в следующий раз, когда окно откроется, тебя взяли с собой, как - не знаю, но сделай! А
Пыркина я пришлю к тебе сказать, когда это будет. Скоро.
- Ох, как не хочется возвращаться, - вздохнула Люся, понимая, что они правы
- Денис устал, - сказала Сонечка. - Мы пошли. Было очень приятно познакомиться.
- Мы увидимся, - сказала Люся.
- Конечно, увидимся.
Соня покатила коляску в сторону университета. Они постояли, глядя ей вслед. Потом
Пыркин сказал:
- Я тебя провожу.
- Не надо, я на велосипеде, так быстрее. Партизан поддержал ее:
- Какой разговор - на велосипеде она как птица пролетит! Мне бы такой.
- Буду уезжать от вас, обязательно оставлю вам велосипед, - сказала Люся.
Они попрощались с ней, и Люся покатила вниз по Воробьевскому шоссе.
Там, где оно сливалось с Мосфильмовской, Люся увидела велосипедиста. Он лежал,
раскинув руки на мостовой, наверное, разумно было бы объехать его. Но Люся затормозила.
Слезла с велосипеда. Она знала, что люди здесь умирают редко. А если велосипедист упал и
расшибся, может, надо ему помочь?
Она присела на корточки и услышала веселый свист.
С двух сторон к ней бежали незнакомые люди, одетые вызывающе. Один из них был тот
самый разбойник, что убил Марфуту.
- Ой, не надо! - закричала Люся. Она постаралась поднять велосипед, сесть на него и
умчаться и даже успела покатить его вперед и бежать за ним, занося ногу, чтобы прыгнуть в
седло, - но один из разбойников ударил ее в бок, и все они полетели на асфальт - она,
разбойник и велосипед.
Часть четвертая
ГАРИК ГАГАРИН
Знаменитый писатель Евгений Замятин, автор первой современной антиутопии "Мы",
как-то ехал в поезде с Горьким и поведал ему тему фантастического романа. "Представьте, -
сказал он, - что космический корабль теряет управление и начинает падать, притягиваемый
звездой. И по расчетам известно, что корабль упадет на раскаленную звезду и превратится ни
во что ровно через год. Интересно бы написать, что будут делать и как себя вести люди в
корабле". Когда я прочел эти слова Замятина, я подумал - а ведь ничего не произойдет. Ведь
мы все знаем, что умрем.
Правда, нам неведомо когда. Но все равно умрем в течение нескольких десятков лет. Разве
из-за этого мы перестаем собирать марки или не женимся? Так и с экипажем космического
корабля. Несколько дней они посокрушаются, кто-то кончит жизнь самоубийством, а кто-то
скажет наконец правду ненавистному другу. А потом примутся жить, как раньше. Вот это будет
правдивый фантастический роман.
То же самое происходило и в нашей лаборатории. Да, мы знали, что скорее всего Егор
открыл невероятный другой мир, что мы не одиноки на собственной Земле. Понять это
немыслимо, доказать невозможно, но побывать там - пожалуйста.
Казалось бы, после такого открытия мы должны были более ни о чем не думать. Да и весь
наш институт должен был бросить свои силы на раскрытие этой тайны. Мы обязаны были
войти в правительство с особой важности заявлением - ведь из этого мира могла исходить для
нас неведомая угроза.
Ничего подобного мы не сделали. Мы работали, вели другие темы, жили, как прежде. И
ждали. Ждали, когда что-то еще случится. Безумствовал только Егор. Но безумствовал, лишь
приезжая к нам, - дома он молчал, в институте он молчал, соблюдая видимость обыкновенной
жизни.
Мы падали на раскаленную звезду, доигрывая партию в шахматы.
И все изменилось лишь в тот день, когда полковник Миша, терпеливый и спокойный,
умевший ничему не удивляться, позвонил и попросил меня к телефону. К телефону мне идти не
хотелось, потому что только что вернулась из отпуска услада моего сердца Катрин и я делал
вид, что очень интересуюсь тем, как она сдавала экзамены. На деле же я просто любовался ею.
И конечно, не желал разговаривать на отвлеченные темы.
Но, как дисциплинированный сотрудник института, я подошел к телефону.
Полковник Миша попросил меня приехать к нему в управление, чтобы ознакомиться с
новыми материалами по интересующему нас обоих вопросу. Затем вежливо передал привет
Калерии Петровне и спросил, как себя чувствует лаборантка Тамара.
Нет, мне никогда не догадаться, есть ли у полковника Миши чувство юмора или это
просто сарказм.
Пропуск мне был выписан, и внизу меня даже ждал молодой человек, по выправке
кавалерист, представившийся лейтенантом Доценко.
В комнате кроме полковника Миши были еще два неизвестных мне молчаливых человека,
то ли понятых, то ли агентов угрозыска. Полковник посадил меня за большой пустой стол и
положил передо мной большой пакет.
- Смотрите, Юрий, - предложил он. - И скажите, нет ли на фотографиях знакомых вам
людей.
Фотографии были цветные, двенадцать на восемнадцать, не все четкие, снятые в каком-то
ресторане или клубе.
На них было много народу. На первой и второй ни одного знакомого лица я не заметил.
На третьей я увидел, хоть и не четко, на заднем плане Крошку Барби.
Но я ничего говорить не стал, лишь отодвинул фотографию в другую сторону.
Барби присутствовал и еще на двух фотографиях. На одной из них он был снят крупным
планом - кубическая рожа и стрижка такая, будто ему на темечко поставили утюг.
Но на последней из фотографий я увидел Барби, разговаривающего с философом
Аркашей. Философ Аркаша был так же лохмат и неопрятно одет, как в театре. Но по всему
было видно, что Барби общается с ним не для того, чтобы показать сторожу на дверь. Им было
о чем поговорить.
Итак, я отложил три фотографии. Все присутствующие в комнате смотрели на меня
внимательно, как на фокусника, демонстрирующего ловкость рук, и желали меня разоблачить.
- Ваше мнение? - спросил Миша.
- На этих фотографиях изображен человек, который убил директора Пронькина.
- Как его зовут?
- Я знаю только его кличку - Барби. Англизированный вариант слова Барбос. Еще его
зовут Крошка Барби, что говорит о развитой фантазии в уголовном мире.
- Хорошо, - сказал усталым голосом полковник.
Полковникам положено говорить усталым голосом - так давно повелось в отечественной
детективной литературе.
- Вы потом расскажете мне, откуда вы знаете так много об этом человеке. Сейчас
изложите, где и при каких обстоятельствах этот человек совершил убийство.
Я сообщил, где и при каких обстоятельствах совершено было убийство. Хотя уже
рассказывал об этом.
Никто не спросил меня, какого черта я вертелся у места преступления. Возможно,
полковник их уговорил не задавать мне лишних вопросов.
Тут он сам должен был спросить меня, знаком ли мне кто-нибудь еще из лиц,
изображенных на фотографиях. Ведь он, вместе со мной видел философа Аркашу. Но
полковник этого не сделал. Философа он почему-то хотел отдать мне. По крайней мере, так я
понял его молчание.
Люди в комнате стали задавать мне нетрудные вопросы, должные поставить под сомнение
мое умение служить свидетелем. На вопросы я ответил блистательно и был отпущен на волю -
в коридор.
Полковник вышел минут через десять, сел рядом со мной на деревянную жесткую
скамейку и закурил.
- Поговорить с Аркашей хочешь? - спросил он меня.
Этой фразой он вернул меня в разряд знакомых. Полагаю, что если бы он испытывал ко
мне неприязнь, то остался бы со мной на "вы".
- Как поговорить?
- Он здесь.
- А Барби?
- Барби в другом месте.
- В каком?
- Ты, гляжу, любопытный.
- Нет, любознательный.
- И есть разница?
- Есть. Где Барби?
- В морге.
- Господи! Кто его убил?
- Мы вышли на него, когда он гулял в одном ночном клубе. Отмечал свой отъезд на
Кипр. В узком кругу. Там мы и сделали эти снимки. Но пока мы организовывали операцию по
его захвату, нас опередили его недруги. И, как говорится, в завязавшейся стычке были жертвы с
обеих сторон.
- Его убили...
- Не надо так расстраиваться. Может быть, тебе повезет с философом.
- А что с Аркашей?
- С ним ничего не случилось. Когда мы приехали, он еще сидел под столом. Мы его и
привезли сюда. Вместе с другой мелкой сошкой. Мы его отпускаем.
- Почему?
- Господи, ну какое же древнее у нас правовое сознание! Нет того чтобы спросить, за что
мы задерживаем философа, ты спрашиваешь, почему мы его отпускаем.
- Хорошо, я спрашиваю тогда, почему вы его задерживаете?
- Сейчас отпустим. Ничего у нас против философа нет. Мы его засекли в ночном клубе,
где имеет право находиться любой. Мы его даже сфотографировали во время беседы с Барби,
которого мы как раз хотели задержать по подозрению в очередном убийстве. Больше у нас на
него ничего нет. Ни наркотиков, ни оружия, ни даже сопротивления при аресте. Святой
человек. Так что я подумал - с ним захотят поговорить ребята Калерии Петровны.
- Правильно.
- Теперь слушай, Юрий. Философ, разумеется, не знает, что мы его сейчас отпустим.
Если ты скажешь, что ты простой отечественный ученый, он с тобой вообще разговаривать не
станет. Так что у тебя два козыря. Первый козырь: он не должен догадываться, что он уже
фактически свободен. Второй козырь заключается в том, что он должен заподозрить в тебе
важного следователя, который наконец-то до него дорвался. Но если ты, Юрий, хоть раз
скажешь открыто, что ты следователь или работник милиции, то совершишь большое
должностное преступление.
- И на какой же должности я совершу это преступление? В качестве младшего научного
сотрудника Института экспертизы?
- Ты всегда остаешься гражданином, - туманно ответил полковник.
Стряхнув пепел с сигареты в стоявший на полу горшок с пыльным тропическим
растением, он добавил:
- В общем, не подведи меня. И если он сознается в делах по моей части, не забудь
сообщить.
- Не забуду, - обещал я. Он поднялся.
- Я тебя сам провожу. Как ты понимаешь... Я хотел за него закончить фразу словами:...я
уже совершаю должностное преступление", но не стал - он мог понять меня всерьез и послать
домой.
Я ждал философа в маленькой комнатке с одним голым столом, двумя стульями и
железным шкафом в углу. Я сидел за столом, представляя себе, что я следователь и
...Закладка в соц.сетях
