Жанр: Электронное издание
198_235
...я и феномен естест
венного отбора, которого никто в природе не наблюдал. (То, что бытует в
нынешних учебниках дарвинизма в качестве доказательств естественного
отбора, относится к так называемым спортам, т.е. скачкообразным
изменениям, сразу являющимся приспособительными. Дарвин хорошо знал
спорты и справедливо отвергал их роль при объяснении эволюции.)
Естественный отбор стал постулатом биологии.
Принятие естественного отбора в качестве исходного постулата
приводит к мысленному разделению всех признаков на полезные и
вредные (впервые это в явном виде проделал в 1889 г. Альфред Уоллес),
т.е. полезность трактуется как метка. Полезный признак распро214
страняется, вредный понемногу исчезает, т.е. метку ставит судьба.
Сперва это рассматривалось как очевидное умозаключение, но в XX в.
стало чем-то вроде определения полезности - если признак рас
пространяется, следовательно он чем-то полезен. Логический круг
замкнулся, и дарвинизм окончательно превратился в знаковую систему,
неуязвимую для ественнонаучной критики. Соответственно, не осталось у
него и биологического содержания: еще в 1900-е годы Теодор Рузвельт,
президент США и натуралист-любитель, отмечал, что идеология
полезных признаков означает не исследование природы, а лишь
упражнение красноречия, поскольку каждому признаку можно придумать
какую-то полезность и именно ею объяснить его распространение, равно
как можно придумать вредность. Позже, в 20-е годы. Карл Поппер назвал
то же качество дарвинизма нефальсифицируемостью, а все нефальсифицируемое
он не считал естественнонаучным.
Знаковый характер полезности вовсе не умаляет значения понятия
"полезность" там, где ее оценивает активный субъект: сам Дарвин считал
"малейшую выгоду" достаточной для выживания именно потому, что
выгодность у него оценивал Творец, и она выступала просто как метка.
Если же активно выбирающего субъекта нет, то отдельный признак
судьбу организма не определяет: даже от признаков, полностью пре
пятствующих размножению, популяция избавиться не может - они вновь
и вновь возникают, составляя подчас процент и более в каждом поколении
(таков гомосексуализм, далеко не главная, но самая известная причина
бесплодия). Тем более нет смысла говорить о вытеснении просто вредных
признаков просто полезными. Дарвинизм же говорит о вытеснении
признаков другими, чуть более полезными.
Тем не менее, хотя дарвинизм сейчас сходит на нет, игнорировать его
нельзя. Тот факт, что пять поколений ученых верило в него и ссылалось
на "Происхождение видов" как на свод доказательств, хотя там нет даже
ни одного примера естественного отбора, ясно говорит о том, что перед
нами интереснейший феномен социальной психологии. Не менее интересно
то, что сейчас дарвинизм отступает под давлением тех же самых фактов и
суждений, на которые указывали еще первые критики Дарвина, но
которые тогда не воспринимались ни учеными, ни публикой. Ясно, что
симпатии сообщества еще не раз повернутся и в ту и в другую стороны,
что принимать их за истину вряд ли стоит, пока не будет четко оговорено,
какой тип истины имеется в виду.
Здесь нет возможности развернуть проблему истинности, как она
выглядит в нынешнем науковедении; скажу только, что каждое поколение
считает себя правым, а над предыдущими поколениями любит смеяться.
И если мы не хотим стать посмешищем для наших потомков, то должны
прежде всего перестать глядеть иронически на предков. Люди времен
Дарвина были не глупее нас, и если мы видим у них много глупою,*
стоит задуматься - кто более прав? Да, приборы наши сложнее, но зато
времени на размышления у нас меньше, а знания уроков прошлого
вообще почти нет. Читая, например, ранние рецензии на "Происхождение
видов", я не раз изумлялся почти дословному повторению одних и тех же
дискуссий в течение 130 лет. И новые приборы ничего здесь не меняют.
215
Пользу на будущее можно извлечь лишь путем выстраивания некоей
равнодействующей мнений и школ всех эпох развития науки.
Если попробовать выявить такую равнодействующую для эволю
ционизма, то оказывается, что он - вовсе не новейшее достижение мысли,
не венец естествознания и не основа научных теорий, как о нем обычно
пишут в предисловиях, а одна из самых старых идей, всегда устоявшая в
науке особняком. В частности, вся физиология и вся экология до сих пор
имеют внеисторическое описание, где эволюционная идея пока не дала
ничего или почти ничего. Это - не принижение значения эволюционизма,
но лишь признание того, что главные его проблемы еще предстоит
решить (а то и поставить).
Пытаясь нащупать первые ростки эволюционных идей, мы оказы
ваемся у самых истоков знания - в древней мифологии. Еще Поппер не
раз сопоставлял науку и миф, видя миф в основе едва ли не любой
научной теории. Само рождение науки он представил как критику мифа,
порождающую новый миф, все более и более рациональный. Таково, по
его мнению, рождение идеи Солнечной системы, которая началась с
Анаксимандра (VI в. до н.э.), положившего, что Земля неподвижно висит
в пространстве [см. (41, с. 566-570)]. Однако и более древние мифы
носили космогонический характер: толковали происхождение мира и
жизни, причем некоторые их идеи едва начинают сейчас проникать в
науку. Такова индийская идея цикличности мироздания, в котором разные
боги живут в разных временах. Конечно, ббльшая часть мифологем
кажется нам нелепой (Хронос, оскопивший своего отца Урана, Зевс,
родивший Афину из своей головы, и т.д.), но было бы глупо выбирать из
мифов лишь аналоги нашим идеям, а остальное отбрасывать. Как и все
эволюционные схемы, миф воспринимался целиком в качестве истины, а
потом целиком встал в ряд классической литературы в качестве вымысла.
Самое простое - придумывать мифологемам рациональное толкование.
Это было сделано еще в поздней античности и продолжается поныне.
Оскопление Урана легко трактуется как приведение первобытного,
становящегося мира в стационарное состояние: бог времени Хронос
оскопил бога неба, возлежавшего на матери-земле, чем прекратил поток
перворождений и ограничил дальнейшую жизнь рамками размножения уже
родившихся; оскопление произведено серпом - орудием культурного,
стационарного земледелия. Правда, возникает противоречие: небо мысли
лось у греков оплодотворяющим землю (дождь), почему же его кастрация
не прекратила наблюдаемое плодородие земли, почему жизнь вообще
продолжается? Ответ мифологов тоже прост: миф отвечает на
определенный вопрос и вне его равнодушен к противоречию. Кастрация
Урана прекратила лишь перворождение (в нынешних терминах -
абиогенез) и больше ни к чему не относится. Точно так же, как в
дарвинизме: толкование рыжей шерсти лисы как адаптации к осеннему
лесу не касается жизни лисы весь остальной год, толкование уродливьвс
плавников морского нетопыря (Ogcocephalus) как приспособления к
ползанию не касается того неприятного факта, что ползает он хуже, чем
-*нагие обладатели обычных плавников, а плавает совсем плохо. Миф
равнодушен к противоречию, а потому и его рациональное толкование
дает мало, не выявляет целостности. Как отметил в 1958 г. Лови-Строе,
основоположник структурализма, "если наблюдаемые факты противо
речат гипотезе", т.е. данному толкованию мифа, то "будет выдвинута
другая гипотеза", и "для диалектики, которая выигрывает в любом
случае, всегда можно найти подходящее объяснение" [25, с. 184]. Как
видим, познавательная ситуация аналогична той, какую за полвека до
него отметил в дарвинизме Теодор Рузвельт. И тут, и там дело в произ
вольности выбора средств рассуждения, в "диалектике".
Столь же важно указание на символичность мифа. Миф оперирует с
символом, как с реальной сущностью, не желая сопоставлять ни размеры
объектов, ни соответствие следствия его причине. Геракл - символ
несокрушимой силы, поэтому он может бороться с гигантом и победить,
хоть сам не гигант: когда он сидит на скамье с другими гребцами или
когда соблазняет девушек, его рост не отличается от общечеловеческого.
Аналогично с отбором: то он - "всевидящее существо", способное опти
мально подогнать друг к другу каждый штрих рисунка на крыле бабочки,
то - ничтожество, неспособное даже слегка изменить строение одного
гена, одну молекулу, чтобы сделать ту же бабочку несъедобной для
паразитов, пожирающих 99,9% ее потомства (но не трогающих соседний
вид бабочек, этой молекулой обладающий). Так же произвольно меняются
размеры в пещере циклопа Полифема: его овец Одиссей хочет взять на
свой небольшой корабль, т.е. размеры их обычны, но затем воины
прячутся у них в шерсти под брюхом, т.е. овцы мыслятся слоновьих
размеров. Символична и хитрость Одиссея: он говорит циклопу, что его
имя - "никто", а затем ослепленный гигант в ответ на вопрос соседей (кто
заставил его так ужасно вопить?) отвечает: "Никто", и соседи дружно
уходят. Этот детский сюжет был бы нелеп на фоне действительно
глубоких мыслей Гомера, если бы не символизм мифа: Одиссей - хитрец,
он применил свою хитрость как знак, и она не могла не сработать. Опять
похоже на приемы дарвинизма: так, всякий рисунок на теле животного
рассматривается в качестве приспособительного, причем рассматривается
именно как символ (все фактические данные показывают совершенно
ничтожное влияние рисунка на выживаемость), само предъявление кото
рого служит как бы пропуском.
Параллель мифа и дарвинизма можно провести дальше и глубже . Если
взять энциклопедию "Мифы народов мира". Литературную и Философ
скую энциклопедию, то можно подумать, что общую характеристику
мифа их автор просто списали с дарвинизма, каким тот предстает в
работах новейших дарвиноведов. Мы узнаем, что миф
1) равнодушен к противоречию; поэтому с ним нельзя спорить
логически, ему можно противопоставлять только другой миф как нечто
целостное; как отмечал известный мифолог Я.Э. Голосовкер, для логики
мифа характерно petitio principh, т.е. подмена основания, при котором
"доказательство покоится на предрешенном основании или на молчаливом
допущении, требующем еще доказательства" [13, с. 34];
2) не отличает объект от его знака; поскольку объект обращается при
этом в символ, то сходные имена трактуются как сходные сущности; так,
земля и небо часто отождествляются с богами земли и неба (греческая
Гея - это и сама земля, порождающая жизнь, и богиня земли, сходящаяся
со своим сыном-мужем Ураном столь конкретно, что именно в этот мо
мент своей беспомощности Уран и был кастрирован); аналогично, общ
ность между реальной селекцией, реальным меланизмом (почернением)
бабочки на темном стволе и гипотетическим естественным отбором как
фактором эволюции не имеет иного основания, кроме термина selection,
применяемого во всех трех случаях (филолог Н.Я. Марр назвал такое
сближение по слову семантическим рядом) (см. (36, с. 12, 48)];
3) метафорически сопоставляет природу и культуру - боги, ответст
венные за явления природы, организованы в общество, похожее на
людское; кстати, Маркс и Энгельс не раз смеялись над тем, как Дарвин
всюду в природе узнает свое английское общество, путая селекцию с
естественным отбором;
4) не отличает происхождения от сущности, описывает историю вопро
са вместо ответа на сам вопрос, полагает родословную самым важным
объектом повествования, более важным, чем наличные свойства
("тотальный генетизм и этиологизм" мифа - пишет Е.М. Мелетинский
[35]);
5) моделирует реальность вместо ее анализа: сходство путает с тож
деством, любой конфликт трактует как смертную борьбу (братья,
убивающие в мифах и сказках друг друга по мелкому поводу; тотальная
борьба за существование в дарвинизме);
6) логику выявления признаков подменяет расчленением объекта (Гефест
разрубает голову Зевсу, чтобы тот родил мудрость - Афину;
генетика склонца трактовать организм как состоящий из признаков,
кодируемых генами, а дарвинизм прямо рассматривает эволюцию как сме
ну одних признаков другими);
7) ставит выше мифическое (сакральное) время, чем текущее (профанНое):
все важное для судеб мира миф помещает в прошлое (борьба богов,
золотой век и др.), а дарвинизм нисколько не озабочен тем, что текущие
вокруг медленные микроэволюционные процессы не дают того, что в
прошлом дала эволюция, что Дарвиновы "миллионы веков", нужные для
происхождения каждого вида, просто неоткуда взять (за миллион веков
многократно меняются флоры и фауны). Из этого проистекает и
вторичная сакрализация времени: сказанное умершими давно авторами
рассматривается как нечто особо важное, как опровержение новых
данных;
8) выражает безусловную систему ценностей: враг героя заслуживает
любой кары, он не может быть прав; оппонент дарвиниста не заслуживает
даже анализа его аргументов (ярлык "антидарвинист" до сих пор часто
является у пожилых биологов синонимом невежды, глупца, а иногда - и
преступника) .
Этот параллелизм теории мифа и теории биологической эволюции ука
зывает не только на междисциплинарность эволюционизма, но и на общие
законы мышления, особенно - коллективного. В ЗО-е годы философ
и мифолог Люсьен Лови-Брюль допускал, что "дологическое" мышление
характерно не только для первобытного общества, но что "логическое
и первобытное мышление сосуществуют во все времени". Вторя ему,
И.М. Дьяконов видит во все времена мифотворчество обыденной жизни
(см. (36, с. 32, 42)]. Этой ссылкой я вовсе не хочу назвать дарвинизм
первобытным мышлением, а просто напоминаю, что основные стереотипы
мышления вечны и сосуществуют впараллель, нисколько не меняясь по
мере усложнения технического и теоретического инструментария. Одним
из таких стереотипов является уверенность в превосходстве формального
(знакового) знания над интуитивным (целостным).
Сопоставление эволюционной идеи с мифом проводил в 1953 г.
эволюционист Вальтер Циммерман (см. (21, с. 150-152)], когда делил
эволюционные схемы на субъективные (интуитивные) и объективные. К
первым он относил целостные построения морфологов, которые считал
произвольными и сравнивал с мифами, а ко вторым - формальные
построения филогенетиков, которые он считал строго научными и срав
нивал с трудами историков. Сейчас, когда сама теория мифа достаточно
разработана, легко видеть, что Циммерман просто противополагал одному
мифу другой: вместо акцента на целостность делал акцент на генеалогию.
Такой эволюционизм, идущий от Геккеля (см. 2), действительно был
очень популярен сто лет подряд, но общей биологии мало что дал:
указание на предка само по себе не дает понимания становления
механизма, а сейчас перед эволюционистами стоят прежде всего вопросы
становления механизмов. В дни Дарвина считалось очень важным
указать, что ядовитая железа гадюки развилась из слюнной, но сейчас
важнее понять, как произошел механизм синтеза яда. Если указание на
предка делается вместо анализа становления механизма, то это -
генетизм мифического толка.
Призыв Циммермана отказаться от интуитивных схем в пользу фор
мальных (или, что приблизительно то же, от холистических методов в
пользу семиотических) представляется мне наивным. О том, что формаль
ное знание без интуитивного невозможно, написано много, и я коснусь
только семиотического аспекта проблемы. О знаке можно говорить лишь
в некоторой системе знаков, т.е. когда задан алфавит, обычно мыслимый
как конечный. Если он задан (даже бесконечный), то следовательно зна
ние уже организовано настолько, что может быть сведено к манипуляции
со знаками; модельное знание обычно к этому и сводится. В такс м случае
познание сводится к выявлению законов сочетания букв алфавита. Од
нако настоящее познание чего-то нового состоит прежде всего в выявле
нии самого алфавита, и здесь скрыта главная трудность.
Возьмем ту же генетику. Ее алфавит вроде бы известен - 4-буквенный
нуклеотидный, 20-буквенный аминокислотный. Это пишется всеми, хотя
всем известно вроде бы, что это не так - есть пятая буква среди
нуклеотидов: тимин в ДНК вместо урацила в РНК. Это противоречие не
взволновало ученых даже тогда, когда пятая буква прямо встала в ряд: у
динофлагеллат (одноклеточные водоросли) не вместо тимина, а вместе с
тимином, в одном и том же геноме, встречается оксиметилурацил. А ведь
прежнему, чисто семиотическому пониманию эволюции генома нанесен
сильный удар: вместо игры в комбинаторику букв, теперь надо объяснить,
почему с аденином может комплементировать не только тимин, почему
это допустимо термодинамически (в смысле новой термодинамики, школы
Пригожим). Семиотическое стало физическим. За этим вопросом тянется
цепь других. Говорить о них здесь нет возможности, но всех их объеди
няет один сверхвопрос: удачно ли нами выбран в качестве основы живого
сам 4-буквенный алфавит? В нем ли специфика и суть наследственного?
(Ведь, согласитесь, показалось бы чересчур смелой мысль, что специфика
русской культуры - в славянском алфавите. Ее, конечно же, характе
ризует много разных, более важных, в том числе и семиотических,
систем.) По-моему, 4-буквенный нуклеотидный код совсем неудачен в
качестве алфавита для описания эволюции: в нем нельзя записать
закономерности экофизиологической эволюции. Генетика может, по-мое
му, играть в теории биологической эволюции столь же подчиненную роль,
как грамматика - в теории языковой эволюции или даже в общей теории
исторического процесса. Генетика слишком семиотична, чтобы ждать от
нее раскрытия тайн живого как целого. Физика генетического эволю
ционизма слишком примитивна - сводится, по существу, к бросанию
игральной кости. Ей не хватает того физического, что дает биологии
новая термодинамика, которая конечно же создаст свою семиотику,
отличную от семиотики неодарвинизма (эволюционной генетики). Здесь
знаками будут диссипативные структуры или что-то, что придет им на
смену в теории самоорганизации.
Опять-таки, я не хочу сказать ничего плохого о генетике как таковой
(успехи ее огромны), я лишь обращаю внимание на необоснованность,
мифологичность ее претензий служить универсальным языком биологии.
Как говорил А.А. Любищев: все главные достижения наук связаны с
преодолением претензий на универсальность.
Нынешние попытки формализовать игру с буквами заданного алфавита
нельзя называть теорией эволюции, независимо от того, по каким зако
нам - дарвинизма, ламаркизма или номогенеза - тасуются буквы. Эволю
ция и заданный авфавит - понятия противоположные. Однако нельзя
отмахнуться от того факта, что один из способов тасовки - дарвинизм -
занимал в эволюционизме господствующее положение 100 лет после
смерти Дарвина и сейчас сдает позиции отнюдь не новым фактам или
новому теоретическому аппарату, а одному из старых вариантов тасовки
знаков - пунктуализму. Очевидно, что эволюционизм до, сих пор являет
собой не столько естественнонаучный, сколько социально-психологический
феномен. Это видно и по чисто внешним признакам: ни в одной собственно
научной дисциплине нет ни концепций, живущих по 100 лет, ни концепций,
именуемых по авторам, как ламаркизм и дарвинизм, ни концепций,
основанных на декларативных памфлетах, равнодушных к фактам, ни,
наконец, концепций, способных менять основную аргументацию при сохра
нении названия. Напомню, что дарвинизм Дарвина, Вейсмана, Тими
рязева, Моргала, Кэно, Шмальгаузена, Лысенко, Майра, Медникова - во
многом несовместимы, но каждый претендовал на истинный дарвинизм.
Как Дарвин отвергал спорты, так Тимирязев (а позже и Лысенко)
отвергал мутации, но все-таки дарвинизм включил их в число факторов
эволюции. Точно так же симбиогенез, абсолютно чуждый логике дарви
низма и предложенный в XIX в. как альтернатива ему, в XX в. дважды
объявлялся его составной частью (см. (22, 32)] и вновь отвергался. Такое
включение логически чужеродного характерно для религий: римский
пантеон Юпитера включил в себя греческий (пантеон Зевса); индуизм
объявил Будду одним из воплощений бога Вишну, а затем, уже в начале
XX в., был склонен проделать то же с Христом [см. (36, с. 296)].
Какое же качество дарвинизма позволило ему стать живучим, подобно
мифу? Думаю - его знаковый характер, позволяющий легко его транс
лировать. Как пишет филолог И.М. Дьяконов, "первой трудностью для
осмысления всех явлений мира, выходящих за пределы некоторых
элементарных практических действий, был недостаток языковых "знаков"
[годных] для выражения обобщений", поэтому один и тот же знак служил
для разных, часто несходных целей. Например, шумерское слово "вода"
означало и семя, и родителя, и наследника 1см. (36, с. 10)]. Нечто ана
логичное мы наблюдаем и со словом "отбор", которым выражается любой
адаптивный процесс. Возможно это только ввиду отсутствия серьезной
теории адаптации: знак заменяет собою понятие. Практический термин
"селекция" был использован в роли знака для обозначения очень высокой
абстракции - отбора как фактора эволюции, и при трансляции идей
Дарвина на язык позднейшей биологии подмена осталась неосознанной
сообществом как целым.
Само по себе "Происхождение видов", публицистичное, расплывчатое,
многословное и насыщенное оговорками, для примитивной трансляции не
годилось, и к его тексту дарвинисты обращались лишь за цитатами, о чем
я уже писал [см. (56)]. Зато хорошо годились примитивные формулировки,
вроде триады Геккеля ("наследственность - изменчивость - отбор"),
вполне чуждой взглядам Дарвина, но завоевавшей научный мир именно в
силу своей броской примитивности, знаковости [см. (54)]. Легкость транс
ляции, связанная с примитивностью сюжета, - характерная черта мифа:
как заметил Леви-Строе, миф сохраняет смысл и суть в самом скверном
переводе, "миф - это язык, но этот язык работает на самом высоком
уровне, на котором смыслу удается, если можно так выразиться,
отделиться от языковой основы, на которой он сложился" [25, с. 187].
Смысла для науки в такой облегченной трансляции, по-моему, нет. Ско
рее - наоборот: воспользовавшись ею, мы заблуждаемся и в том, что
знаем что-то про Одиссея, и в том, что знаем учение Дарвина. Тем не
менее трансляция вновь и вновь происходит, тут ничего не поделаешь.
Ученому остается только не принимать ее всерьез, а самому знакомиться
с текстом, который оказался нужным.
Если взять новейший пересказ троянского эпоса 1см. (26)], то Одиссей
предстанет редкостным подлецом, предающим своего товарища позорной
и мучительной казни из зависти к его таланту и знаниям (подкладывает
просветителю Паламеду в шатер золото и тут же обвиняет его в
получении подкупа от троянцев. Паламеда забивают камнями). Разуме
ется, в пересказе ничего не сказано о том, что Паламед как невинная
жертва впервые появился в литературе через 300 лет после Гомера, а
дошедшее до нас детальное описание злодеяния Одиссея - еще через
300 лет. Гомеровский Одиссей как апофеоз разбойничьей этики отож
дествлен в пересказе с Одиссеем просвещенных скептиков, живших через
600 лет. И если благородный разбойник Гомера - образ очень трудный
для восприятия, один из самых ярких и труднопереводимых образов
мировой литературы, то Одиссей-подлец прост, транслируем и въедается
в память легко, как триада Геккеля.
Зато сама метаморфоза героя от раннего мифа к позднему поу
чительна. Гомер открыто любуется достоинствами Одиссея - силой, лов'
костью, искусством в любом деле, его бешеной страстью, которую
однако герой умеет обуздывать своею мудростью. Афина потому и
покровительствует ему, что восхищена им. Он знаток, Fachmann, во всем,
за что берется. Он атлет, воин, дипломат, обманщик, охотник, плотник и
многое другое, а если судьба заносит его в постели богинь, он и тут
Fachmann - богини не в силах отпустить его, исправно рожая ему сыновей.
Дева Афина может направить его гнев, но мечом и луком Одиссей будет
действовать сам, и весьма искусно. Правда, Лаэрт, дряхлый отец
Одиссея, мечет сокрушающее копье прямо за счет волшебной силы
Афины, но этот эпизод стоит особняком в самом конце поэмы, как бы
символизируя будущую судьбу мифа. Дело в том, что с веками само
понятие героя и подвига менялось: личные качества героя все более
отступали на задний план перед высшей волшебной силой. Конкретная
среброгвоздная бронза его меча уступала магии символического мечакл
аденца. Миф обращался в сказку, а подвиг - в знак.
Исторически это понятно: в мифологии, где божество наделено
способностью управлять сознанием человека, человек деградирует в
машину, исполняющую волю божества, божество же, напротив, неиз
бежно обращается во всемогущего Бога, без воли которого мир немыслим
и неподвижен. Черты такого божества видны у греческого Зевса,
которого часто называли просто Богом. Атрибуты Бога у Аристотеля по
сути близки к таковым у христианских богословов, и неудивительно, что
Аристотель пользовался у них таким весом. Католический Бог, "без воли
которого волос не упадет ни с чьей головы", ведет свою родословную не
только от ветхозаветного Саваофа, но и от Зевса. Понимание Бога как
непрерывно творящего называется теизмом (от греческого вей?, - бог).
Понятие ввел в 70-х годах XVII в. философ-богослов Ралф Ксдворт, для
отличения этого вида веры от деизма (от латинского Dens - Бог).
Различие основано на том, что в раннеримской мифологии обожествление
касалось не столько отдельных богов, сколько всей природы, и деизмом
называют воззрение, по которому Бог задал основные законы мироздания
(первичные причины) и не вмешивается в конкретный ход дел. Поэтому
конкретные закономерности процессов природы (вторичные причины)
постоянны, познаваемы и могут быть объектом научного анализа. Для
деиста организмы активны. Наоборот, для теиста они пассивны, сколько
бы он ни делал оговорок о "свободе воли".
Хотя Дарвин и признавал концепцию вторичных причин, но в
автобиографии назвал себя теистом, и это - не описка. Достаточно
вспомнить его "всевидящее существо", якобы формирующее породы и
сорта, чтобы понять, что активность организма (главный интерес Ламарк
а) учтена минимально. У самого Дарвина она еще формально при
сутствовала в форме "борьбы за существование", но и та исчезла (вполне
закономерно!) из нынешнего дар
...Закладка в соц.сетях
