Жанр: Электронное издание
МЕЖДИСЦИПЛИНАРНОСТЬ СОВРЕМЕННОГО
ЭВОЛЮЦИОНИЗМА
Ю.В. Чайковский
Эволюционная идея, характерная ныне для всех научных дисциплин,
занимает в теоретическом базисе каждой из них свое особое место. Так,
если в геологии эволюция является логическим стержнем, без которого не
обходится ни одна теория, то в биологии эволюция больше декла
рируется, чем используется, являясь основой систематики (но не физио
логии или экологии), а в физике или химии вообще находится на пери
ферии знания (кроме, пожалуй, космологии, да и то частично: до сих пор
нет даже целостной концепции эволюции как Солнечной системы, так и
химических элементов). Наиболее очевиден исторический аспект в линг
вистике (памятники письменности).
Роль эволюционной идеи в значительной мере определяется тем, как и
откуда она пришла в данную дисциплину. Считается, что в биологию она
пришла из геологии, где утвердилась раньше. Известно, что и Ж.-Б. Лам
арк и Ч. Дарвин были первоклассными геологами, активно использо
вавшими свои геологические воззрения при построении своих эволюци
онных учений в биологии. Однако почему же тогда биологический эволю
ционизм так специфичен, так непохож на эволюционные концепции всех
остальных наук, включая геологию? Оказывается, геология усвоила идею
развития из философии Декарта, а биология в том же XVII в. восприняла
эволюционизм из совсем другого источника - статистики, причем Дарвин,
как мы ниже увидим, был связан с этим направлением мысли теснее, чем
сам думал. Статистика понимает всякую (не только биологическую) эво
люцию как медленный сдвиг средних значений и обычно индифферентна к
конкретным механизмам изменений, которые в рамках статистических
схем естественно трактуются как случайные. Если нынешний исследо
ватель захочет понять суть бесконечных споров дарвинистов с предста
вителями других эволюционных школ (ламаркистами, номогенетиками и
др.), то ему полезно начинать не со сравнения конкретных биологических
аргументов (ибо они служат, в основном, объектом толкования), а с
анализа натурфилософских текстов XVII в., и затем проследить развитие
соответствующих традиций вплоть до наших дней.
На Западе соответствующая литература огромна, у нам же делает
первые шаги. Без такого анализа эволюционные споры останутся во
многом бесплодными, тогда как экологический кризис требует от ученых
198
быстрого создания работоспособной эволюционной теории, которая будет
не толковать факты с априорных позиций, а давать конкретные реко
мендации. Сквозная линия развития науки, связанная с дарвинизмом,
должна быть сейчас дополнена столь же старыми линиями, связанными с
ламаркизмом (к этому склоняют нас данные физиологии и генетики),
номогенезом (это диктуют, в основном, данные палеонтологии и сравни
тельной анатомии) и т.д. Наоборот, прямую конфронтацию традиций вряд
ли стоит поддерживать: как заметил блестящий палеоботаник, эволю
ционист и методолог, безвременно умерший С.В. Мейен (1935-1987), если
бы такая ситуация возникла в шахматах, любой арбитр зафиксировал бы
ничью ввиду повторения ходов.
При своем становлении (от Декарта до молодого Ч. Дарвина)
эволюционизм был междисциплинарен: космогония и геология дали идею
развития биологии, социологии и лингвистике. Эта связь была утеряна при
становлении дарвинизма, утверждавшего принципиальное отличие эволю
ции биологических видов от других форм эволюции. Сейчас успехи тер
модинамики, синэргетики, сравнительного эволюционизма, теории систем
и диатропики обещают скорый синтез эволюционных схем различных
наук, единую точку зрения на эволюцию как на процесс многоуровневой
самоорганизации. В частности, можно говорить о закономерностях
глобального эволюционизма - дисциплины, необходимой для преодоления
экологического кризиса.
I. От Р. Декарта до Ч. Дарвина
Около 1630 г. Репе Декарт написал космогонический трактат, опуб
ликованный посмертно в 1664 г., где впервые развил свою доктрину (поз
же изложенную им и в других трудах), ставшую основой физики вплоть до
победы теории Ньютона в начале XVIII в. [см. (19)].
Доктрина, трактовавшая тепло, свет и гравитацию через движение
мельчайших частиц (где тяжесть была подобна утопанию в водовороте),
насквозь механистична, но в ней же сформулированы и важнейшие поло
жения статистического взгляда на природу. Трактуя тепло как движение,
Декарт писал: "Тело пламени... состоит из маленьких частиц, очень быст
ро и стремительно движущихся независимо одна от другой" и произ
водящих этим общее действие (Там же, с. 134]. Сформулировав три ос
новных закона природы (из которых второй являлся законом сохранения
количества движения), Декарт заключил: "Каково бы ни было нера
венство и беспорядок, которые, как мы можем предположить, были с
самого начала установлены Богом между частицами материи, почти все
эти частицы должны, по законам природы, приблизиться к некоторой
средней величине и среднему движению" (Там же, с. 178]. Для Декарта
порядок мира не только мог сложиться из первичного хаоса, но и
фактически из него сложился: первичные частицы он представлял как
действительно обладавшие всевозможными размерами, формами и дви
жениями, так что лишь в ходе взаимодействия "частицы стали прибли
зительно одинаковыми" (Там же, с. 180]. Был ли в момент творения хоть
какой-то порядок - неважно, так как если бы и не было "вложено в
материю никакого порядка и соразмерности, а наоборот, все перемешано
в самый запутанный хаос... то и в таком случае эти законы были бы
достаточны, чтобы заставить части материи распутаться и расположиться
в весьма стройный порядок" ГГам же, с. 163].
Итак, все сущее есть результат эволюции из первичного хаоса к
наблюдаемому порядку. Сам же порядок Декарт понимал как баланс. Вот
его второй закон: "Когда одно тело сталкивается с другим, оно может
сообщить ему лишь столько движения, сколько само одновременно по
теряет" (Там же, с. 170]; а вот и более общее правило: "Всегда перевес на
одной стороне влечет перевес на другой" (Там же, с. 208], т.е. всякое
неравновесие приведет к движению, которое закончится лишь с уста
новлением равновесия. Как видим, начертана статистическая исследо
вательская программа, не исчерпанная даже и в наши дни.
Начало статистики в естествознании и в демографии обычно связы
вают с именем Джона Граунта, который в 1662 г., изучив лондонские
бюллетени смертности, сформулировал первые представления об устой
чивости средних величин (см. (43; 69)]. Он дал первые толкования
статистическим фактам - например, связал ббльшую частоту рождения
мальчиков с божьим промыслом (ибо мужчины гибнут на войне, на море и
"от руки правосудия").
В биологии статистическая исследовательская программа привела к
идее баланса природы, которая с середины XVII в. неуклонно входила в
представление натуралистов (см. (66)]. В конце XVII в. идею баланса при
роды высказывал и Лейбниц - в порядке развития своей идеи пред
установленной гармонии: "...Когда увидят возможность принять такую
гипотезу согласия, увидят также, что... она дает удивительную идею о
гармонии вселенной" [27, с. 279]. По Лейбницу, в природе "действие
всегда равно противодействию" (Там же, с. 409]. В начале XVIII в., при
мерно в те же годы, когда экономисты превозносили баланс финансовый
(см. (65)], то же происходило с идеей баланса природы. В 1713 г. в Лондо
не вышла "Физико-теология" Вильяма Дерхема', богослова-натуралиста,
где "на основании изложения и разбора самых разнообразных сведений о
земле, воде, зверях, людях, птицах, пресмыкающихся, насекомых и т.д.
он показывает целесообразность и, так сказать, разумность устройства и
функционирования существующего... Баланс животного мира веками
поддерживается в равновесии" (43, с. 121]. Даже обычные демогра
фические факты (известные со времен Граунта) были истолкованы теперь
в духе баланса: по выражению М.В. Птухи, войны и эпидемии у Дерхема
"не только являются справедливым наказанием рода человеческого за его
грехи, но также мудрым средством держать его в равновесии" (Там же).
Книга Дерхема имела огромное влияние (к ней, например, апеллировал
Ньютон), она породила целую традицию, названную естественным бого
словием и господствовавшую в английском Просвещении более столетия.
В частности, на "Естественном богословии" В. Поили (1802) обучался
Дарвин, переосмысливший впоследствии данные этой книги в естест
веннонаучном духе.
Сам термин "физико-теология" появился в Англии в 1669 г. (см. (9, с. 129)].
Космогония Декарта впервые дала западной науке механистическую
научную программу, в рамках которой долго затем работали ученые всех
направлений. Развитие (эволюция) рассматривалось в картезианстве на
основе двух познавательных моделей - механической и статистической [0
познавательных моделях см.: (63)]. Исходным пунктом развития полагался
хаос, впервые понятый как первичный однородный беспорядок (до этого
слово "хаос", в согласии с его греческим смыслом, означало первичное
пространство), а упорядочение хаоса мыслилось как результат движений
по законам механики. Даже авторы, противопоставлявшие себя Декарту
(из них ближе всех подошел к идее эволюции Мэттыо Хэйл 1см. (72)] в
действительности развивали картезианскую схему. В ее рамках были
сформулированы: идея медленных незаметных глазу сдвигов величин,
идеи случайных комбинаций небольшого числа элементов и отбора удач
ных их сочетаний, идея прогресса как постепенного упорядочения хаоса. В
частности, в космогонии Декарта главной была идея упорядочения вихрей,
а в его геологии - идея упорядочения веществ путем выпадения осадков
из растворов и застывания расплавов.
Местами Хэйл писал о природе прямо-таки как банкир, причем банкир
королевский (каковым он и являлся). Так, статистическую процедуру
сборки низших организмов (он их всех называл инсектами) из "семенных
молекул" он выразил в терминах административно-финансовых:
"Форма этих маленьких семенных молекул, если таковые предуст
ановлены для производства этих инсектов, есть работа разума, выбора,
избрания, намерения наиболее разумного и мудрого существа, а никак не
простого случая, как это принимали эпикурейцы, ни, что от этого мало
отличается, - несведущего, неизбирательного принципа, каковым явля
ется природа сама по себе..." Эти молекулы первично были сотворены,
они попадают в землю, воздух и воду от тел умерших, затем их сочетания
и движения, а также солнечное тепло и "различные ферменты (ferments)*
создают определенный итог (account), как если бы они (инсекты) были
непосредственно созданы из ничего; но их чеканка (mint), их торговый
ярлык (stamp), разрешающая их подпись (signature), семенная активность
этих молекул - есть намерение, избрание и указ (fiat) славного Бога" [72,
с. 274].
Это - чистая абстракция, но есть у Хэйла и более конкретные ил
люстрации процесса эволюции, идущей за счет случайных сочетаний.
Например, обсудив данные о заселении Америки (как после Колумба, так
и до него), Хэйл допустил, что облик и языки людей изменились, а из
менения закрепились ввиду "перерыва в сношениях". Он пояснил: ведь и
английский язык -.странная смесь датского, саксонского, бритского, фран
цузского, голландского и других, а само разнообразие слов - результат
комбинаций 24 букв алфавита; нечто сходное он видит и в комбинациях
свойств животных (см. (Там же, с. 197)]. И далее он прямо формулировал
тезис: главная причина разнообразия животных - скрещивание [см. (Там
же, с. 199)].
* Понятие фермента как пищеварительного агента ввел в 1650 г. алхимик Ф. Сильвий. О
ферментах, в связи со свойствами горных пород, в 1658 г. писал Н. Стеноп 1см. (50. с. 25 и
далее)), один из основателей геологии.
Для растений схема Хэйла была сложнее, и этим он выгодно отличался
от большинства последующих натурфилософов, которые обычно либо
анализировали эволюцию одного из царств, либо ограничивались парал
лелями между ними. Сославшись 1см. (Там же, с. 200)] на селекционные
рассуждения Бэкона, он отметил, что культурные воздействия могут как
улучшать, так и, подчас, ухудшать свойства растений. Этот намек на
признание ненаправленного характера изменчивости (вспомним "ошибки
природы" Бэкона) Хэйл ниже повторил в замечательном контексте:
возможно, что виды, ныне различные, были первично одним видом
(possibly they may be of the same species with the Primitives), но "приобрели
некоторые случайные различия с течением времени" (Там же, с. 201]. Он
счел, как и Р. Гук, возможным подобное появление пород собак, видов
врановых и т.п. (Нам остается напомнить, что обычно это достижение
мысли связывают с Бюффоном; но тот еще не рассматривал случайных
вариаций.)
Главной же причиной разнообразия растений Хэйл считал Intercalation
by Prosemination [см. (Там же, с. 199)], имея, по-видимому, в виду из
менение наследственных свойств семян (лежащих в почве или прорас
тающих), а также - изменение условий произрастания (почва, уход и т.п.),
способных сделать дикое растение кальтурным и наоборот. Он писал:
"Так, некоторые говорят: злак может обратиться в плевел, и плоды могут
выродиться в ходе культивации (being sown); и кроме того, смешивание
семян или обработка их настойками других семян или предметов может
менять их (растений) запах, цвет, вкус или форму. Но во всех этих трансмут
ациях, как улучшающих, так и ухудшающих, соблюдался принцип
семенной специфичности" (Там же, с. 268] (т.е. наследственность, а не
самопроизвольное зарождение).
Еще более обогнало эпоху зоогеографическое рассуждение Хэйла спра
ведливость которого стало возможно проверить лишь через полтораста
лет, когда А. Гумбольдт подвел первые итоги статистики животного насе
ления. А именно, Хэйл подошел к понятию центра творения (им часто
пользовался Ч. Дарвин, ныне же мы пользуемся термином "центр видо
образования"), когда утверждал, что Азия есть "capita specierum" для всех
видов животных, что оттуда они расселились, изменяясь, по другим
частям света (см. (Там же, с. 202)]. Упомянув, что существуют догадки о
наличии перешейка между Азией и Северной Америкой, он, несмотря на
всю фантастичность его географии, высказал поразительный прогноз:
перешейка, вероятно, нет, но он мог быть в прошлом [см. (Там же,
с. 203)].
Однако наибольшие (для нашей темы) достижения Хэйла связаны со
статистикой в духе Граунта. Основной целью книги Хэйла было доказать,
что человечество, как и вся природа, было создано в библейские времена,
что природа не существовала (как полагал Аристотель) вечно. В связи с
этим он заметил, что численность людей неуклонно растет, но это еще не
опровергает идею вечности, так как процесс не обязан быть монотонным
(см. (Там же, с. 204)]. Более убедительным для него был тот вывод
Граунта, что у человечества факторы роста численности в принципе пе
ревешивают факторы ее снижения, так что требуются особые акты
вмешательства, чтобы пресекать время от времени рост. Он связывал
эти акты с высшей волей и перечислил пять основных процессов
("корректив"), которыми снижение осуществляется: эпидемии, голод,
войны и междоусобицы, наводнения, пожары' (см. (Там же, с. 212)].
Заодно он сформулировал шесть процедур снижения численности
"инсектов" (см. (Там же, с. 210)]; этим он заложил основы для учения о
балансе природы. Отмечая, что животные размножаются куда быстрее
человека, он указывал, что их численность стабилизируется их
уничтожением другими животными и человеком (см. (Там же, с. 207)],
тогда как для человека стабилизирующими факторами служат указанные
пять причин, особенно - войны, которые Хэйл сопоставлял с поеданием
животными друг друга (см. (Там же, с. 214)]. "И хотя эти коррективы
могут не случаться каждый день или каждый год", в сущности они не
более экстраординарны, чем холодная зима или несчастье с отдельным
человеком (см. (Там же, с. 211)] - здесь Хэйл явно проводил параллель с
Граунтом, который показал, что частоты болезней и несчастных случаев
подчиняются определенным закономерностям. Тут же Хэйл делал шаг
дальше Граунта, допуская как баланс разнородных сил, так и циклические
процессы, избавляющие мир от "перегрузки".
Обсудив "коррективы", Хэйл честно признал, что это - довод в пользу
того, что природа могла существовать вечно. Он все-таки продолжал
настаивать на противоположном и привлек такой статистический
аргумент: человечество в среднем за большой промежуток времени
увеличивается (см. (Там же, с. 238)]. В связи с этим он развил многие
мысли, традиционно приписываемые Мальтусу. В связи с заселением
Америки он вычислял, сколь быстро может небольшая группа заселить
пустую страну (см. (Там же, с. 196)]. Впрочем, сходные исчисления за 30
лет до него провел Т. Браун (см. (66)]. Отметив, что "инсекты" плодятся
быстрее человека и размножились бы колоссально в обстановке вечного
лета, Хэйл решил, что умеренная их численность обязана "равновесию
тепла и холода" (72, с. 225]. Кроме абиотических факторов, он признавал
и борьбу за существование между видами - "непрерывное вторжение и
превосходство более сильных, активных и живучих" (Там же, с. 211], но
примеры привел только вдоль пищевой цепи (хищники преследуют
жертв), так что видеть здесь какой-либо подход к естественному отбору
нельзя. Хотя он знал работы Т. Гоббса (и даже его рукописи), но идею
борьбы внутри вида, по-видимому, не воспринял.
Где мог, Хэйл давал кое-какие цифровые данные, но в целом его
статистика была умозрительной и лишь подтверждала заранее принятую
автором позицию. Нам, однако, важно именно то, что Хэйл, за 160 лет до
первых записей Ч. Дарвина, захотел прибегнуть к аргументам, внесение
которых в эволюционизм традиционно связывают с именем Дарвина.
Оставаясь качественной и эмоциональной, статистика Хэйла все же
была реальным инструментом познания. Так, ему удалось подойти к пониВним
ание к этим, а не иным (морозы, ураганы, землетрясения и т.д.) бедствиям, явно
вызвано спецификой Англии, где недавно прошла революция, где столица очень пострадала
от Большого пожара (1666).
манию тенденций развития крупных таксонов: объясняя, почему высшие
животные созданы позже низших, он заявлял, что природа четвероногих,
как правило, более изощрена, чем у рыб и птиц, а следовательно тре
бовала больше времени для их изготовления; особенно - долго пришлось
создавать человека. Хэйл хорошо пояснил этот тезис: превосходство
зверей выражается в том, что 1) звери преимущественно живородящи, а
рыбы и птицы преимущественно кладут яйца: 2) у зверей более
разнообразны темпераменты и строение тел; 3) у них выше душевные
способности [см. (Там же, с. 304)]. Подчеркнутые нами слова ясно говорят,
что в его классификации (если возможно здесь это слово) были
существенны интегральные характеристики, по существу статистические
тем, что справедливы для крупных групп, будучи подчас неверны для
отдельных объектов. К такому типу рассуждений биология начала всерьез
обращаться лишь в XIX в., а проникают в практику они лишь сейчас.
Не имея возможности излагать здесь всю эволюционную доктрину
Хэйла, отметим только следующие очевидные у него элементы статис
тического эволюционизма, причем воспользуемся современными нам
терминами: 1) анализ динамики популяций методами, заимствованными из
демографии; 2) на этой основе - представление о постепенном раса- и
видообразовании, о центре видообразования; 3) случайность первичных
наследственных изменений; 4) роль перемешивания (в том числе гиб
ридизации) в порождении и преобразовании разнообразия; 5) баланс
природы как совокупность равновесий каждой популяции со своей средой;
6) происхождение природы путем упорядочения первичного хаоса
посредством непреложных законов природы (альтернатива: первичный
хаос - первичный космос идет из античности, на что постоянно указывал
А.А. Любищев); 7) апелляция к средним и к тенденциям.
Наряду с этими, у Хэйла имеются утверждения, направленные Против
положений будущего статистического эволюционизма: а) отрицание сов
падения редких случайностей как способа объяснения целесообразности;
б) ограничение статистического эволюционного механизма узкими
рамками (для человека - расообразование, для животных - вида- и
родообразование); в) уверенность в необходимости разумного начала для
того, чтобы статистический механизм мог начать работать.
Круг предшественников Хэйла достаточно широк, чтобы считать воп
рос об оригинальности его мыслей столь же сложным, как в отношении
Ламарка или Ч. Дарвина. Оставляя вопрос об источниках Хэйла в сто
роне, отметим, что творчество последующих эволюционистов просто не
возможно изучать, не выяснив, какие из положений Хэйла были им
известны.
6 конце XVII в. механика И. Ньютона отодвинула механику Декарта
на второй план, а в середине XVIII в. научное сообщество и вовсе
рассталось с картезианством как чем-то ненаучным. Там самым, отошла
на периферию научной мысли и идея развития, но на этой периферии она
сохранилась едва ли не во всех науках. С одной стороны, мы видим
естественное богословие (кроме Хэйла, ьего становлении огромную роль
сыграл натуралист Джон Рей [см. (79)]), которое ассимилировало идею
* развития как идею премудрого построения миропорядка. Сам Ньютон,
* 204
чуждый идей развития в своей механике, не мог игнорировать их в кос
могонии. В частности, он рассматривал с естественнобогословских позиций
феномен однонаправленности Солнечной системы (все планеты - на
сколько тогда было известно - вращаются вокруг осей и обращаются
вокруг Солнца в ту же сторону, куда вращается само Солнце ). Ньютон
(вслед за И. Кеплером) видел здесь свидетельство божественного
замысла, однако в 1732 г. Парижская Академия наук объявила конкурс на
лучшее объяснение однонаправленности в физических терминах. Первую
премию получили (1734 г.) две работы - Иоганна и Данизля Бернулли, в
которых причудливо сочетались идеи вихрей Декарта и траекторий
Ньютона. С нашей нынешней точки зрения, в этих работах нет решения
проблемы однонаправленности, однако именно в них заложена фунда
ментальная идея о том, что наблюдаемые свойства Солнечной системы
есть результат ее эволюции (подробнее см. (57)]. Божественный миро
порядок рассматривался как итог задуманного Богом развития.
С другой стороны, развитие рассматривалось как результат преобра
зования разнообразия наблюдаемых объектов. В 1744-1756 гг. с меж
дисциплинарной концепцией эволюции выступил физик и натурфилософ
Пьер-Лун Мопертюи. У него мы видим параллели, касающиеся развития
планет, химических соединений, организмов, обществ и языков.
Об эволюционных и диатропических воззрениях Мопертюи я уже писал
[см. (63)], здесь же отметим только ту его мысль, что ни один закон
природы нельзя понять на одном объекте, но что следует рассматривать
проявление закона на рядах объектов. "Всякий вид, в связи общностью
вещей, обладает достоинствами, допускающими его развитие (avail des
avantages qui 1ш etoient progres); и как их совокупность образует красоту
Вселенной, так связь их (de шсше de lour communication) образует науку",
хотя "всякий вид, взятый в отдельности, не может быть ни полезным для
других, ни помочь понять их", поскольку взятые порознь "существа в
большинстве своем предстают нам лишь как уроды, и мы не находим в
знании о них ничего, кроме неясностей" [77, с. 73]. Лишь в конце XVIII в.
чем-то похожий ход мыслей мы видим в Англии - у Гсттона и Гершеля
(см. далее). А пока из идей Мопертюи были частично восприняты (не
считая чисто физических) лишь генетика-эволюционные: его последо
вателями оказались зоолог Ж. Бюффон и философ Д. Дидро, через
которых они, сильно упрощенные, частично вошли в научный обиход
XVm в., хотя вклад самого Мопертюи был прочно забыт - его имя
сохранилось в науке лишь в связи с принципом наименьшего действия в
механике.
Следующим шагом междисциплинарного эволюционизма была модель
геолога Джеймса Гсттона [см. (73)], видевшего в земном шаре сверхорг
анизм, так что геология выступала как своеобразная физиология,
законы которой диктуют развитие земных толщ. Оставалось обычную
физиологию рассмотреть как базу эволюционного преобразования обыч
ных организмов, что и сделал в 90-е годы XVIII в. Эразм Дарвин, врач и
натурфилософ, суммировавший эволюционные воззрения эпохи и заявив
ший о той специфике биологической эволюции, каковая следует из
физиологии. В отличие от неживых тел организмы не просто изменяют205
ел - они живут (растут, развиваются, размножаются, ищут и достигают
своих целей, наконец - попросту питаются), вследствие чего их эволюция
есть результат их жизнедеятельности. (Мысли Э. Дарвина об эволюции
собраны и комментированы в книге английского исследователя Д. КингХеле
(см. (75)].) Этот новый подход к биозволюции - физиологичрский
эволюционизм - был в начале XIX в. подхвачен и развит во Франции
Ж. Кабанисом и Ж.-Б. Ламарком, а в' конце прошлого столетия стал
известен как ламаркизм. Тем не менее, эволюционизм Ламарка еще
оставался междисциплинарным - недаром первый его эволюционный труд
назывался "Гидрогеология" (см. (40)]. Именно Ламарку мы обязаны
первым указанием на роль организмов в формировании земной коры, т.е.
той мысли, которая через сто лет в трудах В.И. Вернадского оформилась
в учение о биосфере.
Одновременно с трудами Гсттона и Э. Дарвина появились работы
астронома Вильяма Гершеля по эволюции туманностей, где они были
проанализированы с помощью сравнительном метода, который с тех пор
лежит в основе эволюционизма (в том числе и биологического). Гершель в
1789 г. сравнил звездное небо с садом, где можно одновременно видеть
все стадии развития растений (ростки, цветы, плоды и т.д.) и тем самым
мысленно восстановить ход развития одной особи [см. (52, с. 87)]. Вот как
описал это Лаплас в четвертом издании "Системы мира" (1813), где имя
Гершеля упомянуто в космогоническом контексте впервые:
"Гершель... проследил постепенное сгущение не на примере одной
туманности - для этого потребовались бы века, - но по их совокупности,
как мы можем проследить рост дерева в лесу, сравнивая представителей
одной и той же породы, но разного возраста... Он видел, что в некоторых
скоплениях оно лишь чуть сгущается вокруг слабых ядер, в других же
ядра намного ярче окружающей их туманности... Иногда туманное
вещество сгущается в однородную туманность, которая носит название
планетарной. И в конце концов более интенсивная конденсация превра
щает все эти туманности в звезды. Классифицированные на основе таких
рассуждений туманности убедительно свидетельствуют о том, что в
дальнейшем они преобразуются в звезды" (Там же, с. 114].
Последующее развитие науки показало, что исследованные Гершелем
спиральные "туманности" являют собой скопления звезд, а не будущие
звезды, однако это никак не умаляет заслуг Гершеля - он не только ввел
в науку сравнительный метод, но и возродил интерес к "вихревым объ
ектам", выпавшим из внимания ученых вместе с вихревой механикой
Декарта. Сравнительный метод был впервые использован в "Метамор
фозе растений"' И.-В. Гете (1790). Сочетание сравнительного метода и
широкого понимания организма (клетка, общество, Земля, природа - все
это разные организмы) стало достоянием эволюционной натурфилософии
начала XIX в. (Ф.-В. Шеллинг, Л. Окон и др.).
Взаимодействие геологии и биологии блестяще продемонстрировано в
начале XIX в. в трудах Ж. Кювье, которого иногда называют осно
воположником палеонтологии, хотя в действительности, у него был ряд
выдающихся предшественников, из которых упомянем философа-эволю
циониста Г.-В. Лейбница, исходившего в молодости Южную Германию и
Северную Италию с геологическим молотком. Тачно так же, с геоло
гическим молотком, начал наблюдение природы юный Чарльз Дарвин,
изучавший горные породы окрестностей Кембриджа как раз тогда (1830),
когда в Париже разгорелась знаменитая дискуссия между Кювье и
Э. Жоффруа Сент-Клером. Первая эволюционная идея Дарвина (1837)
касалась коралловых рифов и была чисто геологической, причем именно
она послужила ему основой для первой схемы происхождения видов (см.
(70)]. Вскоре (1844) писатель Роберт Чемберс в анонимной книге "Следы
естественной теории творения" впервые попытался представить эволю
цию как единый (от небесных тел до цивилизаций) процесс. Тогда же
Дарвин расширил свою сравнительно эволюционную базу, привлекши
соображения из естественного богословия У. Поили, геологии осадочных
пород Ч. Лайеля и демографической статистики Т. Мальтусам (анализ см.
(30, 63)]. Идейной основой столь широких сопоставлений был, как мне
представляется, статистический подход к проблеме развития.
У нас бытуют убогие представления об учении Томаса Мальтуса, упро
щенно пересказывающие дискуссию вокруг первого издания (1798) его
"Очерка о населении" - тонкой полемической книжки, почти брошюры.
Уже в 1803 г. Мальтус изъял все нелепые фразы о "лишнем на пиру
природы", и его книга постепенно превратилась (к пятому изданию) в
обширный спокойный двухтомный статистический трактат, с первым
томом которого впоследствии бегло ознакомился Ч. Дарвин. Здесь Маль
тус писал, между прочим: "Я не знаю более гнусной мысли, чем созна
тельное осуждение рабочих классов на рубище... и на грязные лачуги...
ради того, чтобы продать иностранцам несколько больше материи" [31,
С. 46*7]. Для нашей темы существенно, что Мальтус черпал аргументы
из биологии. Так, обосновывая свою знаменитую прогрессию, он ссылался
на Б. Франклина, в труде о народонаселении (1751) утверждавшего, что
размножение животных и растений не имеет границ, кроме борьбы за
пищу (Там же, с. 96]. Это - ошибка, на которую, в частности, указал
русский переводчик Мальтуса П.А. Бибиков (Там же, с. 23-27]. В
действительности численность организмов контролируется многими факто
рами, внешними и внутренними, среди которых дефицит пищи в боль
шинстве случаев не является ведущим. Сам Мальтус указывал на
множество исключений из его "закона" неограниченного роста населения и
призывал людей вовсе не к истреблению друг друга (как о нем часто
пишут), а к сознательному ограничению численности населения - к тому,
что теперь именуется "планированием семьи". Закончил он книгу словами:
мудрые правительства и прогресс промышленности должны "поступать
таким образом, чтобы неизбежные препятствия, останавливающие насе
ление, действовали возможно равномернее на всех, и чтобы они причи
няли такое только зло, избегнуть которого невозможно" (Там же, с. 88].
О предшественниках Пэйли мы уже говорили, а среди многочисленных предшест
венников Лайеля укажем Гсттона. Лайель тоже излагал идеи геологического развития вмес
те с идеями биологического..хотя последнее отрицал. Что касается Мальтуса, то большой
список его предшественников и критиков привел политэконом И.В. Вернадский (1858), отец '
В.И. Вернадского. Этот блестящий обзор показывал, что теория численности людского
населения постоянно черпала аргументацию из зоологии и ботаники.
То было время воцарения статистической познавательной модели, а
господство одной модели всегда деформирует как процесс познания, так и
характер получаемого знания. Статистический подход нацелен не на
объект как целое, а на его отдельные параметры, увязываемые друг с
другом лишь через бедное содержанием понятие "корреляция", никак не
дающее увидеть целостность. Этот подход позволяет увидеть различие
объектов, но не сами объекты. (Недаром нынешний приверженец дар
винизма характеризует его как "идеологию эмпириков; тех, кто любит
детали и подробности" [14, с. 75]. Далее мы разберем вопрос о том, по
чему на этом пути невозможно достичь сколько-то приемлемой полноты
знания.) Кроме того, при этом гипертрофируется роль случайности, по
скольку статистика призвана описывать феномены (а не их причины), друг
с другом жестко не связанные.
У Дарвина на первый план вышел феномен случайного размножения, а
потому и физиология как основа биоэволюции оказалась урезанной: все
отправления организма представлены лишь как обеспечивающие успеш
ность размножения. (Само это размножение было характеризовано как
потенциально неограниченное - поскольку таков был вывод Мальтуса на
материале статистики США, где рост населения за счет рождаемости
смешан с ростом за счет иммиграции.) Этим был достигнут разрыв с
другими формами тогдашнего эволюционизма.
2. Эпоха отдельных эволюционных доктрин
Несмотря на единую* познавательную модель (статистическую),
XIX век породил в различных науках различные эволюционные схемы,
подчас прямо противоположного характера. Связано это было как с
существом модели (статистика не склонна к единому знанию), так и с
проходившим тогда обособлением научных дисциплин. В частности, в
биологии установилось понимание эволюции как прогресса, а в физике -
как регресса (распада структур). Междисциплинарные контакты принесли
в это время больше вреда, чем пользы, так как ученые часто брали из
незнакомых им дисциплин бравые декларации, смысл и границы при
менимости которых был им далеко не ясен. Так, Л. Больцман видел в
дарвинизме едва ли не главный аргумент в пользу своего регрессивного
эволюционизма, а дарвинист Т. Гексли, наоборот, в больцмановой теории
газов видел решительный аргумент в пользу дарвинизма и прогресса
(анализ ся. (64)]. Далее, языкознание (концепция А. Шлейхера) заим
ствовало тогда у биологии идею родословного древа, мало осмысленную
для языков, поскольку те постоянно обмениваются информацией, а
потому емкий язык имеет несколько предковых.
Огромный вред нанес социал-дарвинизм - учение, согласно которому
можно не только приложить идею естественного отбора к объяснению
эволюции общества, но и проводить в обществе селекцию ненужных (с
точки зрения "специалистов") человеческих генов. Это учение много
критиковали за бесчеловечность, однако, по-моему, гораздо важнее
(с целью не допустить повторения в будущем) указать на его фактичес208
кую нелепость, на полную невозможность избавиться от признака путем
борьбы с его носителями: достаточно напомнить, что такой процесс сам по
себе непрерывно идет в природе и ровным счетом ни к чему не приводит -
все признаки организмов, гарантирующие бесплодие их обладателям, тем
не менее постоянно наличествуют в популяциях. Дело в том, что почти
каждый признак определяется комбинацией генов, а почти всякая ком
бинация уникальна, т.е. не наследуется, хотя время от времени возникает
вновь; но чтобы понять это, надо взглянуть на наследование как таковое,
а не видеть в нем лишь хаос, упорядочиваемый гипотетическим отбо
ром.
Венцом самоизоляции дарвинизма можно считать книгу Э. Майра [29],
где популяционизм декларирован как единственно научный метод, и книгу
О. и Д. Солбригов [49], где сама эволюция декларирована как изменение
частот генов в популяции.
За последние сто лет в каждой науке оформился свой эволюционизм:
возникли представления о рождении и развитии Вселенной, химических
элементов, космических объектов, Земли, биосферы, социумов перво
бытных и современных и т.п. В противопоставление дарвинизму родились
ламаркизм и номогенез - два учения о происхождении видов и прочих
таксонов, причем оба они, как и дарвинизм, развивалась в отрыве от
учения о биосфере. Со своей стороны, В.И. Вернадский, основатель
учения о биосфере, был равнодушен к проблеме эволюции таксонов,
ограничившись в отношении их немногими разрозненными реплика
ми.
Как в биологии идея историзма прочно связана с именем Ч. Дарвина,
так в политической экономии - с именем К. Маркса, хотя оба мыслителя
имели множество предшественников. Еще в XVI в. Н. Макиавелли и
Ж. Бодэн проводили параллель между развитием государства и организ
ма: каждый народ, подобно человеку, переживает детство, юность,
зрелость и старость, после чего нить культуры продолжает другой народ
(см. (37, с. 20)]. Позже подобные параллели между организмом и биологи
ческим таксоном проводили многие ламаркисты.
Крупнейшим политэкономом до Маркса общепризнан Адам Смит,
основная идея которого очень близка к дарвинизму, особенно - к мыслям
молодого Ч. Дарвина. По идее Смита (1776), отдельный человек не дума
ет об общественной пользе, действует согласно лишь собственному инте
ресу, но при этом "он невидимой рукой направляется к цели, которая
совсем не входила в его намерения... служит интересам общества" [46,
с. 332]. А вот такое же место в очерке Дарвина (1844): описав заме
чательные домашние породы, выведенные человеком, он выразил
уверенность, что они выведены "слепым и непостоянным" действием "без
какого-либо систематического плана" [16, с. 134], а затем предположил,
что и в дикой природе подобный "процесс отбора может идти заме
чательно точно" (Там же, с. 135]. Здесь положительный результат
достигается "в согласии с планом, по которому эта вселенная по-видимому
управляется творцом" (т.е. невидимая рука реально существует), но
позже, в "Происхождении видов", эта мысль явным образом не высказана,
хотя ничего взамен и не предложено.
14. Концрпция самоорганизации... 209
Общность познавательного базиса Смита и Дарвина гораздо глубже,
чем обычно считают. Если статистика единичных взаимодействий инди
вида со средой у обоих авторов достаточно очевидна, то гораздо менее
заметна другая статистическая идея - понимание объекта как суммы его
признаков. Только полагая народное хозяйство "как бы простой ариф
метической суммой интересов всех составляющих его единиц", можно
признать "совпадение индивидуальных хозяйственных интересов с общими
интересами страны или народа" [47, с. 561]. Аналогично, лишь признав
организм суммой его признаков, можно рассматривать эволюцию как
последовательное вытеснение прежних организмов новыми, чьи признаки
лучше. А.А. Любищев 1см. 28, с. 50 ] называл такое понимание
эволюции мерогенезом. Это вытеснение хорошего лучшим стало после
Дарвина популярным способом понимать всякое развитие вообще, в том
числе и в экономике.
Однако велико и различие: если у Смита взаимодействие индивидов
было двояким - конкуренция и взаимные услуги (они-то и образовывали
общее благо), то у Дарвина познавательной основой схемы была одна
конкуренция, а многочисленные оговорки о позитивном взаимодействии
остались чуждыми схеме и в логику дарвинизма не вошли. Эта логика
предельно четко сформулирована в конце "Происхождения видов": "..все
эти прекрасно построенные формы, столь отличающиеся одна от другой и
так сложно одна от другой зависящие, были созданы благодаря законам...
Эти законы, в самом широком смысле - Рост и Воспроизведение, Наслед
ственность, почти необходимо вытекающая из воспроизведения, Измен
чивость, зависящая от прямого или косвенного действия жизненных
условий и от упражнения и неупражнения, Прогрессия размножения, столь
высокая, что она ведет к Борьбе за жизнь и ее последствию -
Естественному отбору, влекущему за собою Расхождение признаков и
Вымирание менее совершенных форм. Таким образом, из войны природы,
из голода и смерти непосредственно вытекает самый высокий
результат..." [16, с. 666].
Столь блистательное отсутствие среди законов эволюции всего, что не
касается размножения и вытеснения (т.е. почти всех законов биологии),
тоже нельзя понять без междисциплинарного анализа. Почему Дарвин
напрочь отказался от всякой физиологической, морфологической, эмбри
ологической и палеонтологической аргументации*, хотя сам был, между
прочим, квалифицированным палеонтологом? И почему столь однобокая
схема была принята почти на ура? Ответ на эти вопросы, по сути соци
ально-психологические, выходит за рамки моей компетенции, но нужно хо
тя бы задать их. Что касается возможных путей поиска ответов, то, кро
ме указания на характерное для XIX в. статистическое понимание науч
ности и истинности, отмечу еще болезненное отношение европейской
культуры XIX в. ко всему, что связано с размножением человека (см.
(23)], тогда как книга Дарвина рассматривалась тогдашней широкой пуб
ликой именно как теория происхождения человека (хотя о человеке там
Отдельные высказывания Дарвина по этим темам полемичны, т.е. никак не связаны с
его конкретной схемой, с позитивной конкретной аргументацией (см. (58)].
как раз речи не было) и действительно обсуждалась в обстановке сканда
ла (литературу о восприятии учения Дарвина см. (53, 61)]. Наконец,
нельзя забывать и о том понимании борьбы как фактора прогресса,
которое входило тогда в обиход в связи с теорией классовой борьбы.
Хотя конкуренция (между своими) резко отлична от классовой борьбы
(своих с чужими), однако постоянному смешению их в массовом сознании
удивляться не приходится - дело ведь в самой идеологии борьбы как
фактора прогресса, идущей из античности, но далеко не одинаково
популярной в разные эпохи и в разных регионах. Если говорить об
английской науке, то в ней корнем идеи борьбы как исходной обычно
называют учение Т. Гоббса (середина XVII в.), который рассматривал
"войну всех против всех" в качестве естественного состояния людей и
видел в государстве прежде всего инструмент преодоления гражданской
войны. Тем самым, наблюдаемое мирное состояние - всего лишь равно
весие различных эгоистических стремлений, только формы эгоизма, по
лезные обществу, именуются добром, а вредные - злом; этики как тако
вой нет ни в природе, ни в обществе. Это Гоббсово "учение должно быть
рассматриваемо как первое и самое резкое выражение того воззрения,
которое, в заметной зависимости от него, применили к состоянию об
щества английские политикоэкономы и которое, наконец, английский ес
тествоиспытатель распространил на объяснение всей органической
жизни", - писал В. Виндельбанд [9, с. 126].
Противоположный Гоббсу взгляд на государство высказал в 1662 г.
Граунт: "Мне жаль, что хотя искусство правления... состоит в том, как
сохранить мир и изобилие, люди изучают только ту часть его, которая
учит, как вытеснить и опередить другого" [69, с. 78]. К XIX в. эта позиция
развилась в известную концепцию государства как чистого средства
принуждения и абсолютного зла.
Отсюда - противоположные взгляды на борьбу как на всеобщее зло и
как на всеобщее благо, со всем спектром промежуточных суждений 1см.
(65)]. Истину здесь вообще нельзя найти, пока не преодолен сам
статистический взгляд на мир. Требуется системная познавательная
модель, в рамках которой можно уяснить: как конкуренция, так и
сотрудничество - разные аспекты поведения элементов единой системы.
К этой модели мы обратимся позже, а сейчас нам следует закончить с
периодом изолированных концепций эволюции.
Прежде всего отметим, что в этот период истинное знание воспри
нималось именно как набор деталей. "Истина - только в деталях" -
провозглашали в XIX в. немецкие статистики [37, с. 12], по мнению кото
рых попытки познат*целое ведут лишь к "неустойчивым и меняющимся.
теориям" (Там же, с. 10]. Полное знание воспринималось как полный
набор деталей, и венцом такого знания в биологии выступил дарвинизм,
отводивший любые возражения одним доводом - еще не все детали из
вестны. Такая позиция была основной до 70-х годов XX в., но иногда выс
казывается и ныне. Для примера приведем целиком высказывание пале
оботаника А.В. Гоманькова о сущности дарвинизма: "Селекционизм -
идеология эмпириков; тех, кто любит детали и подробности; тех, кто
стремится познать каждое явление во всей его полноте и потому - уни21
кальности. Отсюда - любовь селекционистов к проблеме происхождения,
т.е. к истории с ее прихотливыми извивами и непредсказуемыми резуль
татами. История всегда конкретна и уникальна" [14, с. 75].
Приходится вновь напоминать, что собиранием деталей полноту знания
невозможно получить в принципе, на что особо указывал Любищев.
Чтобы составить хоть какое-то представление о местности, приходится
делать карту, т.е. вводить уменьшающий масштаб и тем самым отбра
сывать детали: чтобы охарактеризовать историю, надо не описывать
"каждое явление во всей его полноте" (да и что счесть полнотой -
описание день за днем, минута за минутой, секунда за секундой или еще
мельче?), а вычленять объект и описывать его - тогда сама логика
объекта (карты, процесса) укажет необходимую степень полноты.
Вычленение логики объекта и есть системный подход.
Далее, та история, которая "всегда конкретна и уникальна" - это не
история как наука, т.е. не теория эволюции, а лишь история как рассказ.
Если же говорить о селекционизме, т.е. о теории, то она, независимо от
степени ее истинности, претендует на общее объяснение явлений, и пол
ная неудача ее в этом плане' состоит, между прочим, в неумении
разграничить общее и частное.
Заслуживает внимания и "любовь селекционистов к проблеме проис
хождения", так как со времен Эрнста Геккеля объяснить эволюцию
значит для дарвиниста указать каждому таксону место на родословном
древе. У самого Геккеля древо было довольно конкретно и детально
(см. (71)], затем более ста лет сотни авторов конкретизировали и детали
зировали его (и каждый считал свой вклад истинным), и вот через 1 10 лет
"Encyclopaedia Britannica" подвела этому процессу своеобразный итог.
Казалось бы, новые данные должны были добавить ветвей и прорисовать
их более четко, но случилось наоборот: весь, с позволения сказать, ствол
тянется только от вирусов до бактерий, а остальное - робкие *едкие
пунктиры [см. (67)]. Дело в том, что каждая "предковая форма" при
детальном изучении оказывается "предковой" только по некоторым
свойствам, а по другим никак таковой быть не может (естественное
следствие комбинаторного характера разнообразия, на которое указывал
еще Мопертюи: "Память о первичном состоянии элементов исчезает, и от
нас остается скрытым наше происхождение"). Поэтому теперь говорят не
о предковых формах, а о формах, близких предковым, но систему
продолжают изображать древом ("факты гибнут, теории остаются", как
говорил натурфилософ В.П. Карпов). Чтобы построить хотя бы такое
убогое древо, приходится брать за основу классификации немногие
признаки, а остальные игнорировать как "имеющие невысокое таксономическое
значение". Если добавить, что вирус ничьим предком быть не
может (поскольку сам является лишь добавкам к организму), то ясно, что
Геккелева идея зашла в тупик. О едином предке можно говорить лишь
игнорируя экологию, ибо и предок жил в экосистеме.
* В книгах по дарвинизму всегда, как и у Дарвина, отсутствует описание фактической
эволюции (кто за кем жил) - в этом отношении типичны книги Майра [29] и Солбригов [491.
Наоборот, описание фактической эволюции по сути никогда не бывает основано на аппарате
селекционизма.
Наконец, не следует преувеличивать и уникальность истории: уникаль
ны лишь комбинации элементов, тогда как сами элементы повторяются,
могут быть выстроены в ряды, что и дало возможность существования
всех наук. В частности, выявлением закономерностей исторического про
цесса занята историческая наука, которая смогла бы быть только нагро
мождением рассказов, если бы ее объекты были сплошь уникумы. Другое
дело, что степень повторности (полнота рядов) в разных науках очень
различна, и в некоторых (например, в биологии, лингвистике, социологии)
потребовались специальные приемы анализа, чтобы ряды увидеть.
Так, вне эволюционизма (и даже подчас в противовес ему) возник
структурализм - метод анализа совокупностей, призванный выявлять
относительно устойчивые соотношения между элементами (как внутри
совокупности, так и между совокупностями); для структурализма отноше
ния между элементами важнее, чем сами элементы и их история'. Хотя
задачи структурализма неэволюционны (по крайней мере в постановке
этнолога Клада Лови-Строса, заложившего основы метода в 50-е годы
XX в.), однако оказались базой для нового междисциплинарного эволю
ционизма, поскольку именно структурализм позволил увидеть сквозные
закономерности в организации разнообразия эволюционирующих объек
тов. В 1986 г. зоолог Атухиро Сибатани ввел термин "биоструктурализм",
однако сам биоструктурализм ясно осознан как теоретическое направ
ление С.В. Мейеном 1см. (78)], не предложившим сперва ему названия, а
позже пользовавшийся терминами "типология", "таксономия и мерономия"
(см. (34)] и т.п. Уже после кончины Мейена я предложил для всего
комплекса методов анализа разнообразия термин "диатропика" (см. (62)].
Кроме выявления самих свойств структуры разнообразия (структурализм,
семиотика), диатропика изучает механизмы реализации и развития этих
структур (подробнее см. (63)].
Исходным пунктом диатропического анализа является построение ряда
объектов и сопоставление рядов. Ряд играет в диатропике ту же роль, что
в экспериментальных и наблюдательных науках играет факт. Наиболее
наглядны ряды знаков - их изучает семиотика. Семиотический анализ
мифов заложил основы структурализма, и мы сейчас убедимся, насколько
это оказывается полезным для понимания проблематики эволюционизма.
3. Мифологемы эволюционизма
Слово "семиотика" букв*ьно - наука о знаках, а русское знак происхо
дит от знать (ср.: знакомый). Однако греческое сэмэйон (знак) происходит
от Сэма (сигнал), равно как и латинское signum (знак) происходит от signs
(отличать, метить). Поэтому полезно иметь в виду, что семиотика, в пер
вичной основе своей, скорее - наука о метках, чем о каких-либо единицах
знания или познания.
Ранним примером структурализма явилась теория химического полиморфизма, где была
установлена "близость форм полиморфных тел, хотя бы и принадлежащих к разным
системам" [8, с. 17). На эту работу мне любезно указал С.В. Чебанов. --*-*.
На примере дарвинизма легко видеть, как первичный термин, взятый в
качестве метки (а вовсе не единицы знания), может определять само
направление научной мысли, определять круг аргументации учения и даже
его успех. Слово selection в дни молодости Дарвина означало исключи
тельно селекцию, т.е. искусство выведения новых сортов и пород. В
селекции нет места сравнению вариантов по их размножаемости (если
только не ставится цель изменить именно размножаемость), и Дарвин,
вводя словопару natural selection, имел в виду избирательное скрещивание
чем-то выделенных (отмеченных) вариантов друг с другом, а вовсе не
преимущественное выживание их, как стали считать позже. Поначалу
"селекционером" выступал у Дарвина Бог, затем такая трактовка исчезла,
и выражение natural selection приобрело статус метафоры (анализ см.: (54,
55, 59)]. Бог стал упоминаться не столько в качестве постоянного
движущего агента, сколько в виде неопределенного первоначала. Полу
чалось как бы, что Бог запустил механизм "естественной селекции" и
более в него не вмешивается или вмешивается редко. Попытки
конкретизировать этот смутный эскиз не сыграли в науке большой роли,
поскольку дарвинизм был тогда уже догмой. Как же он стал ею?
Долго бытовавшее мнение (шедшее от поздних воспоминаний Дарвина
и его друзей), что дарвинизм победил как обобщение фактов, ни на чем не
основано и отвергнуто западными дарвиноведами. Дело оказалось в
другом - в новом видении мира и новом методе рассуждения. Посту
лировав эволюцию как постепенную смену признаков (статистический
взгляд) и естественный отбор как исходную абстрактную идею, Дарвин
дал объяснение самых простых, а с тем и самых известных, актов
эволюции. Объяснение было столь же расплывчато, сколь и постулат,
однако было надолго принято наукой - именно в силу некоего позна
вательно-эмоционального единства, коренившегося в понятии естествен
ного отбора, в обманчивой понятности знака. Это хорошо видно по ранним
дискуссиям о дарвинизме (1859-1864), которые на английском языке
выглядели как споры о роли естественного отбора, а на других языках -
как обсуждение вариантов перевода самого термина "natural selection"
1см. (55)]. Очевидно, что термин natural selection выступал как непонятный
знак (символ). И признание дарвинизма произошло отнюдь не с прояс
нением смысла термина (наоборот, с этим прояснением связана самая
серьезная критика дарвинизма), а с привыканием к нему. Сочетание слов
natural и selection более не травмирует слух специалистов (как травми
ровало тогда), термин прижился, а с ним прижился и феномен естест
венного отбора, которого никто в природе не наблюдал. (То, что бытует в
нынешних учебниках дарвинизма в качестве доказательств естественного
отбора, относится к так называемым спортам, т.е. скачкообразным
изменениям, сразу являющимся приспособительными. Дарвин хорошо знал
спорты и справедливо отвергал их роль при объяснении эволюции.)
Естественный отбор стал постулатом биологии.
Принятие естественного отбора в качестве исходного постулата
приводит к мысленному разделению всех признаков на полезные и
вредные (впервые это в явном виде проделал в 1889 г. Альфред Уоллес),
т.е. полезность трактуется как метка. Полезный признак распро214
страняется, вредный понемногу исчезает, т.е. метку ставит судьба.
Сперва это рассматривалось как очевидное умозаключение, но в XX в.
стало чем-то вроде определения полезности - если признак рас
пространяется, следовательно он чем-то полезен. Логический круг
замкнулся, и дарвинизм окончательно превратился в знаковую систему,
неуязвимую для ественнонаучной критики. Соответственно, не осталось у
него и биологического содержания: еще в 1900-е годы Теодор Рузвельт,
президент США и натуралист-любитель, отмечал, что идеология
полезных признаков означает не исследование природы, а лишь
упражнение красноречия, поскольку каждому признаку можно придумать
какую-то полезность и именно ею объяснить его распространение, равно
как можно придумать вредность. Позже, в 20-е годы. Карл Поппер назвал
то же качество дарвинизма нефальсифицируемостью, а все нефальсифицируемое
он не считал естественнонаучным.
Знаковый характер полезности вовсе не умаляет значения понятия
"полезность" там, где ее оценивает активный субъект: сам Дарвин считал
"малейшую выгоду" достаточной для выживания именно потому, что
выгодность у него оценивал Творец, и она выступала просто как метка.
Если же активно выбирающего субъекта нет, то отдельный признак
судьбу организма не определяет: даже от признаков, полностью пре
пятствующих размножению, популяция избавиться не может - они вновь
и вновь возникают, составляя подчас процент и более в каждом поколении
(таков гомосексуализм, далеко не главная, но самая известная причина
бесплодия). Тем более нет смысла говорить о вытеснении просто вредных
признаков просто полезными. Дарвинизм же говорит о вытеснении
признаков другими, чуть более полезными.
Тем не менее, хотя дарвинизм сейчас сходит на нет, игнорировать его
нельзя. Тот факт, что пять поколений ученых верило в него и ссылалось
на "Происхождение видов" как на свод доказательств, хотя там нет даже
ни одного примера естественного отбора, ясно говорит о том, что перед
нами интереснейший феномен социальной психологии. Не менее интересно
то, что сейчас дарвинизм отступает под давлением тех же самых фактов и
суждений, на которые указывали еще первые критики Дарвина, но
которые тогда не воспринимались ни учеными, ни публикой. Ясно, что
симпатии сообщества еще не раз повернутся и в ту и в другую стороны,
что принимать их за истину вряд ли стоит, пока не будет четко оговорено,
какой тип истины имеется в виду.
Здесь нет возможности развернуть проблему истинности, как она
выглядит в нынешнем науковедении; скажу только, что каждое поколение
считает себя правым, а над предыдущими поколениями любит смеяться.
И если мы не хотим стать посмешищем для наших потомков, то должны
прежде всего перестать глядеть иронически на предков. Люди времен
Дарвина были не глупее нас, и если мы видим у них много глупою,*
стоит задуматься - кто более прав? Да, приборы наши сложнее, но зато
времени на размышления у нас меньше, а знания уроков прошлого
вообще почти нет. Читая, например, ранние рецензии на "Происхождение
видов", я не раз изумлялся почти дословному повторению одних и тех же
дискуссий в течение 130 лет. И новые приборы ничего здесь не меняют.
Пользу на будущее можно извлечь лишь путем выстраивания некоей
равнодействующей мнений и школ всех эпох развития науки.
Если попробовать выявить такую равнодействующую для эволю
ционизма, то оказывается, что он - вовсе не новейшее достижение мысли,
не венец естествознания и не основа научных теорий, как о нем обычно
пишут в предисловиях, а одна из самых старых идей, всегда устоявшая в
науке особняком. В частности, вся физиология и вся экология до сих пор
имеют внеисторическое описание, где эволюционная идея пока не дала
ничего или почти ничего. Это - не принижение значения эволюционизма,
но лишь признание того, что главные его проблемы еще предстоит
решить (а то и поставить).
Пытаясь нащупать первые ростки эволюционных идей, мы оказы
ваемся у самых истоков знания - в древней мифологии. Еще Поппер не
раз сопоставлял науку и миф, видя миф в основе едва ли не любой
научной теории. Само рождение науки он представил как критику мифа,
порождающую новый миф, все более и более рациональный. Таково, по
его мнению, рождение идеи Солнечной системы, которая началась с
Анаксимандра (VI в. до н.э.), положившего, что Земля неподвижно висит
в пространстве [см. (41, с. 566-570)]. Однако и более древние мифы
носили космогонический характер: толковали происхождение мира и
жизни, причем некоторые их идеи едва начинают сейчас проникать в
науку. Такова индийская идея цикличности мироздания, в котором разные
боги живут в разных временах. Конечно, ббльшая часть мифологем
кажется нам нелепой (Хронос, оскопивший своего отца Урана, Зевс,
родивший Афину из своей головы, и т.д.), но было бы глупо выбирать из
мифов лишь аналоги нашим идеям, а остальное отбрасывать. Как и все
эволюционные схемы, миф воспринимался целиком в качестве истины, а
потом целиком встал в ряд классической литературы в качестве вымысла.
Самое простое - придумывать мифологемам рациональное толкование.
Это было сделано еще в поздней античности и продолжается поныне.
Оскопление Урана легко трактуется как приведение первобытного,
становящегося мира в стационарное состояние: бог времени Хронос
оскопил бога неба, возлежавшего на матери-земле, чем прекратил поток
перворождений и ограничил дальнейшую жизнь рамками размножения уже
родившихся; оскопление произведено серпом - орудием культурного,
стационарного земледелия. Правда, возникает противоречие: небо мысли
лось у греков оплодотворяющим землю (дождь), почему же его кастрация
не прекратила наблюдаемое плодородие земли, почему жизнь вообще
продолжается? Ответ мифологов тоже прост: миф отвечает на
определенный вопрос и вне его равнодушен к противоречию. Кастрация
Урана прекратила лишь перворождение (в нынешних терминах -
абиогенез) и больше ни к чему не относится. Точно так же, как в
дарвинизме: толкование рыжей шерсти лисы как адаптации к осеннему
лесу не касается жизни лисы весь остальной год, толкование уродливьвс
плавников морского нетопыря (Ogcocephalus) как приспособления к
ползанию не касается того неприятного факта, что ползает он хуже, чем
-*нагие обладатели обычных плавников, а плавает совсем плохо. Миф
равнодушен к противоречию, а потому и его рациональное толкование
дает мало, не выявляет целостности. Как отметил в 1958 г. Лови-Строе,
основоположник структурализма, "если наблюдаемые факты противо
речат гипотезе", т.е. данному толкованию мифа, то "будет выдвинута
другая гипотеза", и "для диалектики, которая выигрывает в любом
случае, всегда можно найти подходящее объяснение" [25, с. 184]. Как
видим, познавательная ситуация аналогична той, какую за полвека до
него отметил в дарвинизме Теодор Рузвельт. И тут, и там дело в произ
вольности выбора средств рассуждения, в "диалектике".
Столь же важно указание на символичность мифа. Миф оперирует с
символом, как с реальной сущностью, не желая сопоставлять ни размеры
объектов, ни соответствие следствия его причине. Геракл - символ
несокрушимой силы, поэтому он может бороться с гигантом и победить,
хоть сам не гигант: когда он сидит на скамье с другими гребцами или
когда соблазняет девушек, его рост не отличается от общечеловеческого.
Аналогично с отбором: то он - "всевидящее существо", способное опти
мально подогнать друг к другу каждый штрих рисунка на крыле бабочки,
то - ничтожество, неспособное даже слегка изменить строение одного
гена, одну молекулу, чтобы сделать ту же бабочку несъедобной для
паразитов, пожирающих 99,9% ее потомства (но не трогающих соседний
вид бабочек, этой молекулой обладающий). Так же произвольно меняются
размеры в пещере циклопа Полифема: его овец Одиссей хочет взять на
свой небольшой корабль, т.е. размеры их обычны, но затем воины
прячутся у них в шерсти под брюхом, т.е. овцы мыслятся слоновьих
размеров. Символична и хитрость Одиссея: он говорит циклопу, что его
имя - "никто", а затем ослепленный гигант в ответ на вопрос соседей (кто
заставил его так ужасно вопить?) отвечает: "Никто", и соседи дружно
уходят. Этот детский сюжет был бы нелеп на фоне действительно
глубоких мыслей Гомера, если бы не символизм мифа: Одиссей - хитрец,
он применил свою хитрость как знак, и она не могла не сработать. Опять
похоже на приемы дарвинизма: так, всякий рисунок на теле животного
рассматривается в качестве приспособительного, причем рассматривается
именно как символ (все фактические данные показывают совершенно
ничтожное влияние рисунка на выживаемость), само предъявление кото
рого служит как бы пропуском.
Параллель мифа и дарвинизма можно провести дальше и глубже . Если
взять энциклопедию "Мифы народов мира". Литературную и Философ
скую энциклопедию, то можно подумать, что общую характеристику
мифа их автор просто списали с дарвинизма, каким тот предстает в
работах новейших дарвиноведов. Мы узнаем, что миф
1) равнодушен к противоречию; поэтому с ним нельзя спорить
логически, ему можно противопоставлять только другой миф как нечто
целостное; как отмечал известный мифолог Я.Э. Голосовкер, для логики
мифа характерно petitio principh, т.е. подмена основания, при котором
"доказательство покоится на предрешенном основании или на молчаливом
допущении, требующем еще доказательства" [13, с. 34];
2) не отличает объект от его знака; поскольку объект обращается при
этом в символ, то сходные имена трактуются как сходные сущности; так,
земля и небо часто отождествляются с богами земли и неба (греческая
Гея - это и сама земля, порождающая жизнь, и богиня земли, сходящаяся
со своим сыном-мужем Ураном столь конкретно, что именно в этот мо
мент своей беспомощности Уран и был кастрирован); аналогично, общ
ность между реальной селекцией, реальным меланизмом (почернением)
бабочки на темном стволе и гипотетическим естественным отбором как
фактором эволюции не имеет иного основания, кроме термина selection,
применяемого во всех трех случаях (филолог Н.Я. Марр назвал такое
сближение по слову семантическим рядом) (см. (36, с. 12, 48)];
3) метафорически сопоставляет природу и культуру - боги, ответст
венные за явления природы, организованы в общество, похожее на
людское; кстати, Маркс и Энгельс не раз смеялись над тем, как Дарвин
всюду в природе узнает свое английское общество, путая селекцию с
естественным отбором;
4) не отличает происхождения от сущности, описывает историю вопро
са вместо ответа на сам вопрос, полагает родословную самым важным
объектом повествования, более важным, чем наличные свойства
("тотальный генетизм и этиологизм" мифа - пишет Е.М. Мелетинский
[35]);
5) моделирует реальность вместо ее анализа: сходство путает с тож
деством, любой конфликт трактует как смертную борьбу (братья,
убивающие в мифах и сказках друг друга по мелкому поводу; тотальная
борьба за существование в дарвинизме);
6) логику выявления признаков подменяет расчленением объекта (Гефест
разрубает голову Зевсу, чтобы тот родил мудрость - Афину;
генетика склонца трактовать организм как состоящий из признаков,
кодируемых генами, а дарвинизм прямо рассматривает эволюцию как сме
ну одних признаков другими);
7) ставит выше мифическое (сакральное) время, чем текущее (профанНое):
все важное для судеб мира миф помещает в прошлое (борьба богов,
золотой век и др.), а дарвинизм нисколько не озабочен тем, что текущие
вокруг медленные микроэволюционные процессы не дают того, что в
прошлом дала эволюция, что Дарвиновы "миллионы веков", нужные для
происхождения каждого вида, просто неоткуда взять (за миллион веков
многократно меняются флоры и фауны). Из этого проистекает и
вторичная сакрализация времени: сказанное умершими давно авторами
рассматривается как нечто особо важное, как опровержение новых
данных;
8) выражает безусловную систему ценностей: враг героя заслуживает
любой кары, он не может быть прав; оппонент дарвиниста не заслуживает
даже анализа его аргументов (ярлык "антидарвинист" до сих пор часто
является у пожилых биологов синонимом невежды, глупца, а иногда - и
преступника) .
Этот параллелизм теории мифа и теории биологической эволюции ука
зывает не только на междисциплинарность эволюционизма, но и на общие
законы мышления, особенно - коллективного. В ЗО-е годы философ
и мифолог Люсьен Лови-Брюль допускал, что "дологическое" мышление
характерно не только для первобытного общества, но что "логическое
и первобытное мышление сосуществуют во все времени". Вторя ему,
И.М. Дьяконов видит во все времена мифотворчество обыденной жизни
(см. (36, с. 32, 42)]. Этой ссылкой я вовсе не хочу назвать дарвинизм
первобытным мышлением, а просто напоминаю, что основные стереотипы
мышления вечны и сосуществуют впараллель, нисколько не меняясь по
мере усложнения технического и теоретического инструментария. Одним
из таких стереотипов является уверенность в превосходстве формального
(знакового) знания над интуитивным (целостным).
Сопоставление эволюционной идеи с мифом проводил в 1953 г.
эволюционист Вальтер Циммерман (см. (21, с. 150-152)], когда делил
эволюционные схемы на субъективные (интуитивные) и объективные. К
первым он относил целостные построения морфологов, которые считал
произвольными и сравнивал с мифами, а ко вторым - формальные
построения филогенетиков, которые он считал строго научными и срав
нивал с трудами историков. Сейчас, когда сама теория мифа достаточно
разработана, легко видеть, что Циммерман просто противополагал одному
мифу другой: вместо акцента на целостность делал акцент на генеалогию.
Такой эволюционизм, идущий от Геккеля (см. 2), действительно был
очень популярен сто лет подряд, но общей биологии мало что дал:
указание на предка само по себе не дает понимания становления
механизма, а сейчас перед эволюционистами стоят прежде всего вопросы
становления механизмов. В дни Дарвина считалось очень важным
указать, что ядовитая железа гадюки развилась из слюнной, но сейчас
важнее понять, как произошел механизм синтеза яда. Если указание на
предка делается вместо анализа становления механизма, то это -
генетизм мифического толка.
Призыв Циммермана отказаться от интуитивных схем в пользу фор
мальных (или, что приблизительно то же, от холистических методов в
пользу семиотических) представляется мне наивным. О том, что формаль
ное знание без интуитивного невозможно, написано много, и я коснусь
только семиотического аспекта проблемы. О знаке можно говорить лишь
в некоторой системе знаков, т.е. когда задан алфавит, обычно мыслимый
как конечный. Если он задан (даже бесконечный), то следовательно зна
ние уже организовано настолько, что может быть сведено к манипуляции
со знаками; модельное знание обычно к этому и сводится. В такс м случае
познание сводится к выявлению законов сочетания букв алфавита. Од
нако настоящее познание чего-то нового состоит прежде всего в выявле
нии самого алфавита, и здесь скрыта главная трудность.
Возьмем ту же генетику. Ее алфавит вроде бы известен - 4-буквенный
нуклеотидный, 20-буквенный аминокислотный. Это пишется всеми, хотя
всем известно вроде бы, что это не так - есть пятая буква среди
нуклеотидов: тимин в ДНК вместо урацила в РНК. Это противоречие не
взволновало ученых даже тогда, когда пятая буква прямо встала в ряд: у
динофлагеллат (одноклеточные водоросли) не вместо тимина, а вместе с
тимином, в одном и том же геноме, встречается оксиметилурацил. А ведь
прежнему, чисто семиотическому пониманию эволюции генома нанесен
сильный удар: вместо игры в комбинаторику букв, теперь надо объяснить,
почему с аденином может комплементировать не только тимин, почему
это допустимо термодинамически (в смысле новой термодинамики, школы
Пригожим). Семиотическое стало физическим. За этим вопросом тянется
цепь других. Говорить о них здесь нет возможности, но всех их объеди
няет один сверхвопрос: удачно ли нами выбран в качестве основы живого
сам 4-буквенный алфавит? В нем ли специфика и суть наследственного?
(Ведь, согласитесь, показалось бы чересчур смелой мысль, что специфика
русской культуры - в славянском алфавите. Ее, конечно же, характе
ризует много разных, более важных, в том числе и семиотических,
систем.) По-моему, 4-буквенный нуклеотидный код совсем неудачен в
качестве алфавита для описания эволюции: в нем нельзя записать
закономерности экофизиологической эволюции. Генетика может, по-мое
му, играть в теории биологической эволюции столь же подчиненную роль,
как грамматика - в теории языковой эволюции или даже в общей теории
исторического процесса. Генетика слишком семиотична, чтобы ждать от
нее раскрытия тайн живого как целого. Физика генетического эволю
ционизма слишком примитивна - сводится, по существу, к бросанию
игральной кости. Ей не хватает того физического, что дает биологии
новая термодинамика, которая конечно же создаст свою семиотику,
отличную от семиотики неодарвинизма (эволюционной генетики). Здесь
знаками будут диссипативные структуры или что-то, что придет им на
смену в теории самоорганизации.
Опять-таки, я не хочу сказать ничего плохого о генетике как таковой
(успехи ее огромны), я лишь обращаю внимание на необоснованность,
мифологичность ее претензий служить универсальным языком биологии.
Как говорил А.А. Любищев: все главные достижения наук связаны с
преодолением претензий на универсальность.
Нынешние попытки формализовать игру с буквами заданного алфавита
нельзя называть теорией эволюции, независимо от того, по каким зако
нам - дарвинизма, ламаркизма или номогенеза - тасуются буквы. Эволю
ция и заданный авфавит - понятия противоположные. Однако нельзя
отмахнуться от того факта, что один из способов тасовки - дарвинизм -
занимал в эволюционизме господствующее положение 100 лет после
смерти Дарвина и сейчас сдает позиции отнюдь не новым фактам или
новому теоретическому аппарату, а одному из старых вариантов тасовки
знаков - пунктуализму. Очевидно, что эволюционизм до, сих пор являет
собой не столько естественнонаучный, сколько социально-психологический
феномен. Это видно и по чисто внешним признакам: ни в одной собственно
научной дисциплине нет ни концепций, живущих по 100 лет, ни концепций,
именуемых по авторам, как ламаркизм и дарвинизм, ни концепций,
основанных на декларативных памфлетах, равнодушных к фактам, ни,
наконец, концепций, способных менять основную аргументацию при сохра
нении названия. Напомню, что дарвинизм Дарвина, Вейсмана, Тими
рязева, Моргала, Кэно, Шмальгаузена, Лысенко, Майра, Медникова - во
многом несовместимы, но каждый претендовал на истинный дарвинизм.
Как Дарвин отвергал спорты, так Тимирязев (а позже и Лысенко)
отвергал мутации, но все-таки дарвинизм включил их в число факторов
эволюции. Точно так же симбиогенез, абсолютно чуждый логике дарви
низма и предложенный в XIX в. как альтернатива ему, в XX в. дважды
объявлялся его составной частью (см. (22, 32)] и вновь отвергался. Такое
включение логически чужеродного характерно для религий: римский
пантеон Юпитера включил в себя греческий (пантеон Зевса); индуизм
объявил Будду одним из воплощений бога Вишну, а затем, уже в начале
XX в., был склонен проделать то же с Христом [см. (36, с. 296)].
Какое же качество дарвинизма позволило ему стать живучим, подобно
мифу? Думаю - его знаковый характер, позволяющий легко его транс
лировать. Как пишет филолог И.М. Дьяконов, "первой трудностью для
осмысления всех явлений мира, выходящих за пределы некоторых
элементарных практических действий, был недостаток языковых "знаков"
[годных] для выражения обобщений", поэтому один и тот же знак служил
для разных, часто несходных целей. Например, шумерское слово "вода"
означало и семя, и родителя, и наследника 1см. (36, с. 10)]. Нечто ана
логичное мы наблюдаем и со словом "отбор", которым выражается любой
адаптивный процесс. Возможно это только ввиду отсутствия серьезной
теории адаптации: знак заменяет собою понятие. Практический термин
"селекция" был использован в роли знака для обозначения очень высокой
абстракции - отбора как фактора эволюции, и при трансляции идей
Дарвина на язык позднейшей биологии подмена осталась неосознанной
сообществом как целым.
Само по себе "Происхождение видов", публицистичное, расплывчатое,
многословное и насыщенное оговорками, для примитивной трансляции не
годилось, и к его тексту дарвинисты обращались лишь за цитатами, о чем
я уже писал [см. (56)]. Зато хорошо годились примитивные формулировки,
вроде триады Геккеля ("наследственность - изменчивость - отбор"),
вполне чуждой взглядам Дарвина, но завоевавшей научный мир именно в
силу своей броской примитивности, знаковости [см. (54)]. Легкость транс
ляции, связанная с примитивностью сюжета, - характерная черта мифа:
как заметил Леви-Строе, миф сохраняет смысл и суть в самом скверном
переводе, "миф - это язык, но этот язык работает на самом высоком
уровне, на котором смыслу удается, если можно так выразиться,
отделиться от языковой основы, на которой он сложился" [25, с. 187].
Смысла для науки в такой облегченной трансляции, по-моему, нет. Ско
рее - наоборот: воспользовавшись ею, мы заблуждаемся и в том, что
знаем что-то про Одиссея, и в том, что знаем учение Дарвина. Тем не
менее трансляция вновь и вновь происходит, тут ничего не поделаешь.
Ученому остается только не принимать ее всерьез, а самому знакомиться
с текстом, который оказался нужным.
Если взять новейший пересказ троянского эпоса 1см. (26)], то Одиссей
предстанет редкостным подлецом, предающим своего товарища позорной
и мучительной казни из зависти к его таланту и знаниям (подкладывает
просветителю Паламеду в шатер золото и тут же обвиняет его в
получении подкупа от троянцев. Паламеда забивают камнями). Разуме
ется, в пересказе ничего не сказано о том, что Паламед как невинная
жертва впервые появился в литературе через 300 лет после Гомера, а
дошедшее до нас детальное описание злодеяния Одиссея - еще через
300 лет. Гомеровский Одиссей как апофеоз разбойничьей этики отож
дествлен в пересказе с Одиссеем просвещенных скептиков, живших через
600 лет. И если благородный разбойник Гомера - образ очень трудный
для восприятия, один из самых ярких и труднопереводимых образов
мировой литературы, то Одиссей-подлец прост, транслируем и въедается
в память легко, как триада Геккеля.
Зато сама метаморфоза героя от раннего мифа к позднему поу
чительна. Гомер открыто любуется достоинствами Одиссея - силой, лов'
костью, искусством в любом деле, его бешеной страстью, которую
однако герой умеет обуздывать своею мудростью. Афина потому и
покровительствует ему, что восхищена им. Он знаток, Fachmann, во всем,
за что берется. Он атлет, воин, дипломат, обманщик, охотник, плотник и
многое другое, а если судьба заносит его в постели богинь, он и тут
Fachmann - богини не в силах отпустить его, исправно рожая ему сыновей.
Дева Афина может направить его гнев, но мечом и луком Одиссей будет
действовать сам, и весьма искусно. Правда, Лаэрт, дряхлый отец
Одиссея, мечет сокрушающее копье прямо за счет волшебной силы
Афины, но этот эпизод стоит особняком в самом конце поэмы, как бы
символизируя будущую судьбу мифа. Дело в том, что с веками само
понятие героя и подвига менялось: личные качества героя все более
отступали на задний план перед высшей волшебной силой. Конкретная
среброгвоздная бронза его меча уступала магии символического мечакл
аденца. Миф обращался в сказку, а подвиг - в знак.
Исторически это понятно: в мифологии, где божество наделено
способностью управлять сознанием человека, человек деградирует в
машину, исполняющую волю божества, божество же, напротив, неиз
бежно обращается во всемогущего Бога, без воли которого мир немыслим
и неподвижен. Черты такого божества видны у греческого Зевса,
которого часто называли просто Богом. Атрибуты Бога у Аристотеля по
сути близки к таковым у христианских богословов, и неудивительно, что
Аристотель пользовался у них таким весом. Католический Бог, "без воли
которого волос не упадет ни с чьей головы", ведет свою родословную не
только от ветхозаветного Саваофа, но и от Зевса. Понимание Бога как
непрерывно творящего называется теизмом (от греческого вей?, - бог).
Понятие ввел в 70-х годах XVII в. философ-богослов Ралф Ксдворт, для
отличения этого вида веры от деизма (от латинского Dens - Бог).
Различие основано на том, что в раннеримской мифологии обожествление
касалось не столько отдельных богов, сколько всей природы, и деизмом
называют воззрение, по которому Бог задал основные законы мироздания
(первичные причины) и не вмешивается в конкретный ход дел. Поэтому
конкретные закономерности процессов природы (вторичные причины)
постоянны, познаваемы и могут быть объектом научного анализа. Для
деиста организмы активны. Наоборот, для теиста они пассивны, сколько
бы он ни делал оговорок о "свободе воли".
Хотя Дарвин и признавал концепцию вторичных причин, но в
автобиографии назвал себя теистом, и это - не описка. Достаточно
вспомнить его "всевидящее существо", якобы формирующее породы и
сорта, чтобы понять, что активность организма (главный интерес Ламарк
а) учтена минимально. У самого Дарвина она еще формально при
сутствовала в форме "борьбы за существование", но и та исчезла (вполне
закономерно!) из нынешнего дарвинизма, где организм окончательно
превратился в набор знаков (признаков), предъявляемых на суд абстракт
ного отбора.
Противоположное (деистическое) крыло эволюционизма традиционно
занято ламаркизмом, и именно в оппозиции деизм - теизм видится
устойчивость противоборства ламаркизма с дарвинизмом, которые оба
препятствуют распространению иных эволюционных схем. Главная из
них - номогенез - соответствует, если сопоставлять эволюционизм с ми
фологией, структурализму Лови-Строса. Номогенез, особенно в его
наиболее изощренном варианте (номотетический эволюционизм
С.В. Мейена) выполняет основную функцию семиотики и структурализма
в теории эволюции - выявление гомоморфизма и изоморфизма в разно
родных рядах. На это постоянно указывает Ю.А. Урманцев. Точнее, мы
имеем здесь изоморфизм двух триад:
теизм - деизм - структурализм
дарвинизм - ламаркизм - номогенез.
По-моему, только после осознания познавательного статуса этого изо
морфизма можно будет всерьез строить работоспособную теорию
эволюции, основанную не на мифологической, а на естественнонаучной
традиции. Работоспособность я понимаю здесь как переход от чисто
объясняющих схем к схемам, способным давать практические рекомен
дации, которых так ждет общество, пораженное экологическим кризисом.
Наконец, понимание дарвинизма как мифологемы поможет прояснить
структуру традиционного знания вообще. Дарвинизм поражает всех
критиков вопиющими противоречиями, но ведь он и не рассчитан на
формальный анализ. Если уж такой анализ проводить, то надо выяснять,
как та или иная идея складывалась. Лови-Строе показывал, как надо
разворачивать сюжет мифа в плоскую таблицу, чтобы избавиться от
противоречий, возникающих при его линейном прочтении. То же надо
уметь делать с каждым сюжетом дарвинизма. Так, противоречивость идеи
естественного отбора как ведущего фактора эволюции исчезает, если
показать ее в становлении: отбор был понят Дарвином как божественная
селекция, теистически, а затем транслирован в деистическую систему
понятий викторианской Англии. Читая про отбор сейчас, не владея ни
теми, ни другими понятиями, мы находим одни лишь противоречия.
Недаром книгу Дарвина у нас не издавали полвека, а когда издали
(см. (17)], четверть текста оказалась выкинутой резвыми составителями
как несущественная. Так понятнее!
4. Сквозные закономерности эволюции
Будучи до сих пор учением скорее натурфилософским, чем естест
веннонаучным, эволюционизм век за веком демонстрирует некоторую
цикличность своего развития. В частности, мы вновь и вновь* видим, как
за широкой натурфилософской схемой следует "идеология эмпириков",
любящих подробности, знающих признаки организмов лучше, чем
организмы. Этот интерес к признакам как самодовлеющим ценностям
можно назвать семиотическим, но при этом придется признать в
семиотике, кроме структуралистского (номотетического) направления,
еще и идиографическое. (Выявление в каждой дисциплине номотетического
и идиографического аспектов, т.е. закономерного и единичного,
проводил В. Виндельбанд [см. (63)]). Если говорить очень схематично, то
в XVII в. за натурфилософом Декартом следовал семиотик Хэйл, в XVIII
в. за Мопертюи - Бюффон, в XIX в. за Чемберсом - Дарвин. И новым
семиотикам (молекулярным генетикам и пунктуалистам) в 60-е годы XX в.
предшествовал свой этап междисциплинарной натурфилософии.
Эволюционист-богослов Пьер Тейяр де Шарлей, умерший в 1955 г.,
проводил параллель между эволюцией организмов и техники. Зоолог
Альбер Вандель 1см. (81)] сопоставил процессы эволюции и авторегуляции,
затем он же [см. (82)] попытался очертить единый (как у
Чемберса) процесс эволюции - от Вселенной и элементарных частиц,
через гео- и биообъекты, до социальных структур. Примерно тогда же, в
60-е годы, физхимик Илья Пригожий задал вопрос - почему Дарвин и
Больцман пришли к противоположным схемам эволюции; генетики
Ф. Жакоб и Ж. Моно вычленили, пользуясь понятиями кибернетики, эле
ментарный генетический контур управления - оперен; эволюционист
И.И. Шмальгаузен описал в кибернетических терминах свое понимание
естественного отбора. После этого опубликовано множество работ, трак
тующих развитие организма и популяции как процессы регулирования,
появились книги по биокибернетике, и лет двадцать считалось, что здесь
есть какая-то область исследования, сулящая породить долгожданную
теорию развития - индивидуального и исторического. Однако из теории
управления и регулирования, каковой является кибернетика, невозможно
извлечь понимание возникновения нового, и в 80-е годы о биокибернетике
как возможной основе эволюционизма понемногу забыли, зато ответ на
вопрос Пригожина' оказался захватывающе интересным.
Еще до основных работ школы Пригожим химик А.П. Руденко, обоб
щив ряд опытных данных, пришел к выводу, что в основе химической
эволюции лежит феномен избирательного отравления катализатора". То
есть общий регресс может включать в себя локальный прогресс. Вскоре
Глеисдорф и Пригожий получили более общий теоретический результат:
если термодинамическая система далека от равновесия и описывается
существенно нелинейными уравнениями, то в ней, на фоне общей
диссипации (деградации вещества и энергии) могут возникать локальные
упорядоченные структуры [см. (11)]. Их назвали диссипативными струк
турами (ДО, подчеркнув этим, что локальный прогресс здесь тоже
является эпифеноменом глобального регресса.
Здесь и далее я пользуюсь именем И. Пригожим для указания на плодотворную
научную школу, большинство результатов которой нельвя отнести к индивидуальным
достижениям Пригожина: его первая работа по биотермодигамике (1946) выполнена вместе с
J.M. Wiame, ключевое для нелинейной термодинамики понятие "диссипативная структура"
разработано вместе с Л. Глеисдорфом (1964) и приложено к биологии вместе с Г. Николисом,
а философская обработка дана совместно с И. Стенгерс. В книге самого Пригожим (см. (42)]
заметно влияние 3. Янча, ссылки на которого там нет. Две личных монографии Пригожина
по линейной термодинамике имеются в русском переводе (1960, 1964).
** см. статью В.И. Кузнецова в настоящем сборнике.
Если книгу Руденко почти не заметили, то Де заняли в литературе
прочное место, хотя отношение к ним было весьма различным. Тот факт,
что энтропия в рамках каждой Де уменьшается (в целом по системе она,
разумеется, растет), был истолкован школой Пригожим как аль
тернатива принципу "тепловой смерти" Больцмана, как теоретическое
обоснование возможности самоорганизации и даже как физическое
объяснение феномена жизни. Скептики, наоборот, подчеркивали, что Де
описаны лишь для отдельных физико-химических систем, что
возникающие в них структуры примитивны и, главное, никак не колеблют
общий феномен деградации. Физхимик Л.А. Блюменфельд отреагировал
на первую статью о Де так: "Конечно, можно сказать, что структура
любой живой системы... поддерживается в конечном счете вследствие
притока извне вещества и энергии. В таком смысле живые системы
представляют собой диссипативные структуры. Ничего большего из этого
утверждения извлечь нельзя" [5, с. 48]. Позже физиолог И.А. Аршавский
выразился резче: "...В целом живая структура, устойчиво поддерживаемая
избыточным анаболизмом... не может быть названа диссипативной" [3, с.
39]. В мае 1990 г. я узнал, что сходные мысли взяты на вооружение
противниками идеи эволюции. Американский креационист Д. Гиш, делая
доклад в Москве, повторил (в качестве решающего аргумента) ту старую
мысль, что второй принцип термостатики' делает невозможной эволюцию
и тем свидетельствует о божественном творении природы. На мое
замечание, что новая термодинамика показала совсем иное, Гиш ответил:
она справедлива лишь для очень простых систем и, кроме того, относится
лишь к открытым системам, тогда как вся Вселенная замкнута и, тем
самым, могла быть лишь сотворена Богом. Аргументация, как мы увидим
далее, поверхностна, но хорошо характеризует состояние умов.
Наиболее ярко концепцию Де как основу эволюционизма защищал
системолог Эрих Янч 1см. (74)], для которого феномен Де выступал не как
механизм развития живого, а лишь как свидетельство принципиальной
возможности самоорганизации. Эту позицию недавно прояснил биофизик
В.П. Гачек: "Термин "диссипация" взят из теории регулярных систем, ког
да имели смысл понятия диссипации энергии, массы... Для диссипативных
динамических систем, имеющих интерпретацию в таких областях, как
биология или экономика, понятие диссипации теряет свой первоначальный
смысл... В тех случаях, когда термин "диссипация" не отражает истинного
смысла, [мы] используем термин "динамическая система с регуляциями".
Это даст нам возможность различать внутренние и внешние регуляции.
Внешние регуляции во многих случаях будут представлять собой накачки
и диссипации вещества, создающие неравновесие, что способствует
проявлению новых свойств динамических систем... Внутренние регуляции
в сложных системах, состоящих из многих подсистем, ведут к самоор
ганизации их в единую систему, где регуляции приобретают широкий
смысл" [10, с. 6]. Итак, самоорганизация - достаточно общее свойство
сложных систем, частными случаями которого выступают катализаторы
* Следуя известному руководству (см. (51)], я называю термостатикой то, что
традиционно именовалось термодинамикой обратимых процессов. Гиш назвал ее просто
термодинамикой.
15. Концепция самоорганизации... 225
Руденко и Де. Как квазиравновесный газ выступал у Больцмана в
качестве иллюстрации механизма регресса, так Де выступает в качестве
иллюстрации механизма самоорганизации - не более того. Однако само
наличие такого примера показывает, сколь наивно было видеть в модели
Больцмана портрет Вселенной и тем более - отвергать, ссылаясь на нее,
эволюцию.
Ключевую роль сыграла идея самоорганизации в молекулярной био
логии: если открытие феномена генетической регуляции повлекло пона
чалу (60-е годы) примитивное толкование развития организма как пооче
редного включения и выключения генов, то затем онтогенез стали
понимать прежде всего как самоорганизацию, самосборку: "Сейчас
становится все более ясным, что самосборка лежит в основе построения
большинства простейших биологических структур. И только дальнейшее
усложнение этих структур... требует подключения дополнительных
регулирующих факторов" [39, с. 3]. Но если онтогенез - самосборка
целого из элементов, то эволюция предстает нам как смена целостностей
("смена адаптивных норм", как говорил Шмальгаузен), а смена при этом
каких бы то ни было элементов оказывается феноменом частным,
вторичным. Тогда выясняется, что все эволюционные доктрины "тех, кто
любит детали и подробности", демонстрируют отсутствие сердцевины -
понимания того, как одна целостность заменяется другой. Именно такое
понимание и есть цель нового, самоорганизационного, эволюционизма.
Пользуясь понятием Де как примером самоорганизации, Янч набросал
яркий эскиз "самоорганизующейся Вселенной", сумев увидеть общее в
образовании атомов из элементарных частиц, космических объектов - из
плазмы, предков живого - из пептидов и полинуклеотидов, а также -
обществ. Далеко не все эти акты можно трактовать как Де. Очевидно,
что Де выполняет тут функцию познавательной модели системного
характера точно так же, как часы были механической моделью для
космогоний XVI-XVn вв., как бухгалтерский баланс - статистической мо
делью баланса природы для натурфилософии XVH-XVm вв., как идеаль
ный газ - для механико-статистического миропонимания Больцмана (под
робнее о концепции Янча см. (4, 63)]. Отметим здесь, что отношение к
концепции Янча весьма различно - от восторга до снисходительной
иронии. На мой взгляд, разные позиции можно примирить, если верно
указать место Янча на исторической оси: он - не новый Дарвин, а новый
Чемберс. Его сквозной взгляд на эволюцию всех уровней так же важен
сейчас для становления системного эволюционизма, как взгляд Чемберса -
для становления самой идеи эволюции, для восприятия ее научным
сообществом XIX в. Самым важным у Янча мне представляется переори
ентация эволюционной проблематики от поисков предка к поискам
механизма эволюции (т.е. от Геккеля к Руденко и Пригожину).
Естественно встает вопрос о новом Дарвине, и тут следует сразу
разделить вопросы о новой концепции (которая не может принадлежать
одному ученому - в силу необозримости поля нынешнего, системного,
эволюционизма) и о новой мифологеме (которая, наоборот, обычно
связывается в массовом сознании ученых с одним определенным именем).
Колоссальная популярность Дарвина объясняется, по-моему, не тем, что
он раньше других выступил с теорией, а тем, что он на 15 лет отстал от
Чемберса с обнародованием мифологемы. То, что сам Дарвин называл
теорией естественного отбора, было вчерне готово летом 1844 г., но
осенью вышли "Следы" Чемберса, и холодно-враждебная реакция на них
научного сообщества заставила Дарвина отказаться от своей публикации.
Опереди Дарвин Чемберса, и сейчас первого знали бы, полагаю, не более,
чем второго, а в школах изучали бы труды Альфреда Уоллеса или кого-то
в этом роде.
О будущей мифологеме писать не хочется. Имя ее "автора" еще не
обозначилось, а суть в какой-то мере уже просматривается: на основе
понятия целостной биосферы возрождается понимание Земли как единого
организма, т.е. ее эволюция выступает как онтогенез этого организма.
Эту концепцию излагали многие, например Янч, но более всего она
связана в нынешней науке с именем Джеймса Лавлока, по профессии -
космического инженера, который назвал ее "Гея-гипотезой", по имени
греческой богини земли. Концепция сильно варьирует в зависимости от
научных и политических задач отдельных авторов [см. (24)], но сам
Лавлок твердо стоит на той позиции, что Земля - организм, который
должна изучать геофизиология 1см. (76)].
Отношение к Земле как к существу может иметь далеко идущие
последствия, особенно - в среде "зеленых", где, по мнению некоторых
политологов, зарождается своеобразный экологический тоталитаризм (см.
(48)], который по их мнению может, в случае его распространения,
сыграть роль худшую, чем сто лет назад сыграл социал-дарвинизм. Для
примера приведу гротеск, автор которого, литовский публицист Арун
ас Бразаускас, пародирует нынешнее состояние умов: "Трудовая
повинность вместо службы в армии - это хорошо, но давайте создадим
экологическую армию. На базе инженерных и строительных частей -
батальоны экстренных природоохранных мер. Вместо КГБ (или рядом с
ним) учредим экологическую полицию, и пусть она наводит страх, как его
наводил когда-то КГБ" [6, с. 7]. Поясню: при всей необходимости срочных
мер по спасению природы, нам вовсе не нужны летучие батальоны,
наводящие страх, а нужна долговременная глобальная стратегия жизни и
воспитания, основанная на теории эволюции биосферы.
Что же касается новой концепции биологической эволюции, то она, на
мой взгляд, вчерне готова и носит междисциплинарный характер, по
скольку ее не понять без аналогий с кибернетикой, лингвистикой,
гражданской историей и т.д. Над ее созданием потрудились многие, и
сейчас она являет собой сочетание (о синтезе пока говорить рано) нового
морфологического, физиологического*, экологического и термодинами
ческого эволюционизма. В книге "Элементы эволюционной диатропики"
(1990) я постарался осветить ее в аспекте разнообразия, а сейчас надо
сказать о ней немного с позиций самоорганизации.
Физиология здесь понята предельно широко: включает генетику, функциональную
эмбриологию* микробиологию, иммунологию и биокибернетику - в том числе в их
молекулярном аспекте. Аналогично, морфология здесь включает биосемиотику.
5. Camoopnhmamul как упорядочение
Итак, в 70-е годы произошел качественный скачок в понимании
биологической эволюции: теперь ее представляют не как после
довательность реакций объектов на внешние воздействия, а как сово
купность актов самоорганизации. Там, где под эволюцией понимали раз
витие одной особи (онтогенез), ее всегда понимали именно так (например,
"эволюция звезды"), но теперь настал черед так же понять эволюцию,
идущую путем смены поколений (биологическую, языковую, техничес
кую). Термодинамика трактует акт самоорганизации как образование Де,
синергетика - как кооперативное взаимодействие, возможны и другие
физикалистские подходы. Общее у них - исходная позиция редукционизма,
т.е. убеждение в возможности понять целое как набор частей [см. (33)].
Однако у описанного скачка была и другая сторона - холистическая,
отмеченная Янчем: мир снова стали уподоблять организму, развива
ющемуся по законам своей физиологии, морфологии и онтогенетики.
Увязка этих двух позиций едва намечается.
Школа Пригожина трактует упорядочение, возникающее при образо
вании Де, как локальное уменьшение энтропии, но сама энтропия имеет
четкое определение лишь в термостатике. Чтобы выразить чисто динами
ческий эффект (ДО в прежних статических понятиях, приходится вводить
постулат "локального равновесия" [см. (1 1, с. 109)], якобы имеющего мес
то в каждом микрообъеме в каждый момент. Имеет ли место такое рЬвновесие
в действительности - неясно, как неясны и те ограничения на
свойства модели, которые из него следуют. Введение такого постулата -
типичный прием гипотетико-дедуктивной методологии, давшей блестящий
результат при рождении квантовой физики, но заведшей в тупик эволю
ционную биологию. Как известно, Ч. Дарвин ввел понятие естественного
отбора своеобразным методом 1см. (59, 68)], обосновав его не свидетель
ствами реальности феномена отбора (отсутствие таких свидетельств он
прямо признал), а правдоподобностью следствий, полученных им из идеи
отбора; и лишь в наше время стало выясняться, что отбор фактически
действует совсем не так, как думал Дарвин 1см. (63)]. В биологии успех
расплывчатого следствия из расплывчатой гипотезы вряд ли можно счи
тать аргументом в пользу гипотезы, Дарвин - не поддержка Пригожину.
Самый легко заметный путь обоснования новой термодинамики состоит
в том, чтобы обобщать статические понятия, вводить их динамические
аналоги. Можно, например, ввести понятие "кинетическая энтропия" (см.
(80)], подчиняющейся, совместно с другими формами энтропии, некото
рому уравнению баланса; но ведь само понятие баланса призвано описать
динамику в терминах статики. Как слова "статика" и "статистика" исходят
от общего латинского слова "status" (состояние, государство), так и
статистическая познавательная модель исходит из некоторого неподвиж
ного состояния (инварианта), даже если рассматривает движение (разви
тие) (см. (60)]. Другой статический способ анализа движения являет собой
кинематографический метод (термин Анри Бергсона), при котором дви
жение познается как последовательность состояний, подобно тому, как на
экране последовательность кадров создает впечатление о движении.
В противовес такой идеологии, Янч предложил рассматривать движе
ние как первичный феномен, а всякое состояние - как (мысленно) оста
новленное движение. Ведь сама по себе идея развития противоположна
идее равновесия. Язык эволюционизма должен выработать собственные
понятия, не основанные на идее баланса. Однако это не надо понимать
как отказ от статических и статистических методов - у них своя область
применимости. Как в обществе роль статистики с развитием системного
подхода не падает, а возрастает, так и в системном эволюционизме всех
уровней статистика все более необходима. Например, никакие представ
ления об эволюции биосферы невозможны без статистики "круговоротов"
веществ.
У статистической познавательной модели есть два базовых понятия -
баланс и случайность, и оба участвуют в формировании понятия энтропии.
Понимание энтропии как меры случайности или беспорядка бытует в ли
тературе в самых широких и самых расплывчатых контекстах. В част
ности, почему-то считается, что понятие беспорядка противоположно по
нятию информации, хотя в хаотическом ряду букв столь же мало инфор
мации, как и в ряду из букв, упорядоченных по алфавиту. Более того, в
любом ряду символов, упорядоченном по какому-то алгоритму, гораздо
меньше информации (в интуитивном значении этого слова), нежели в
тексте той же длины, содержащем жизненно важное сообщение, однако
формально считается, что первый из них упорядочен, а второй - "случаен
по Колмогорову", т.е. беспорядочен (подробнее см. (63)]. Аналогично, если
трактовать фазовый объем системы как меру ее неупорядоченности, то и
самоорганизацию можно трактовать как уменьшение фазового объема
ансамбля (т.е. уменьшение энтропии системы); но этот язык эффективен
только для систем с перемешиванием 1см. (10, с. 6, 19)], тогда как теория
эволюции должна показать то общее, что есть в развитии сложных
систем, обладающих определенной структурой.
Здесь, по-моему, лучше всего прямо отказаться от всего круга идей,
связанного с энтропией. Дело в том, что самоорганизация, хотя и являет
собой возникновение некоторого порядка, однако не связана жестко ни с
балансом, ни с сокращением меры неупорядоченности. Использование тер
модинамического балансового языка при описании становления Де - не
более, чем дань традиции: фактически Де описывается путем анализа
фазового портрета соответствующей системы дифференциальных уравне
ний, поэтому отказ от постулата локального равновесия лишь упростит ее
понимание. Другое дело, что понятие Де прилагается в эволюционизме
широко, и никто соответствующих уравнений (и портретов) выписывать
не собирается, поэтому хочется иметь хоть какое-то теоретическое
обоснование использования понятия Де; но в таких случаях никак не
поможет и "локальное равновесие", ибо оно теряет ясность еще там,
где ясны уравнения. Здесь лучше пойти по пути, который указывает
В .Л. Гачек: признать, что Де - лишь частный случай поведения дина
мических систем, что не диссипация как таковая, а "сжимающие свойства"
ртам же, с. 6] систем некоторого класса обеспечивают уменьшение фазо
вого объема, регистрируемое на поведенческом уровне как самоорга
низация. Вряд ли, например, полезно говорить о диссипации как движущем
факторе образования атома из элементарных частиц или коллектива - из
людей, однако Янч построил книгу (см. (74)] на параллели между всеми
такими актами самоорганизации, используя Де в качестве базовой ил
люстрации, и добился значительного успеха в понимании эволюции. Что
бы ни говорили скептики, аналогия биологического объекта с Де на
порядок выше, чем прежняя аналогия его с тепловой машиной, до сих пор
бытующая в архаической дисциплине, именуемой "биологическая термо
динамика".
Что же касается случайности, то она прямо-таки необходима при само
организации. Этому в моей книге [см. (63)] посвящен параграф "Органи
зующая роль случайности", и здесь мы ограничимся только несколькими
соображениями.
Если трактовать самоорганизацию как сборку механизма, то никакой
случайности может и не потребоваться - каждая деталь должна попросту
встать на свое место. Однако механизмы сами собой не собираются,
способность к самосборке есть особое системное качество, наблюдаемое
лишь у достаточно сложных снеге*. Даже такая простейшая самосборка в
заданной однородной среде, как рост кристалла в перенасыщенном
растворе, требует хаотического движения частиц раствора. Что же
касается самосборки систем, формирующих собственную среду, то тут
необходимо еще высокое разнообразие элементов и их связей, а всякое
разнообразие неформально (не может быть полностью упорядочено
каким-либо алгоритмом), т.е. случайно с алгоритмической точки зрения.
Если понимать случайность как нечто противоположное порядку, то
придется признать, что при самоорганизации порядок никогда не гос
подствует над беспорядком полностью, что полная ликвидация беспорядка
губит самоорганизацию.
Этот факт в наше время постоянно иллюстрируется примерами из
общественной жизни, о чем и я писал 1см. (62)], и остается показать его
справедливость в естественных науках. Наиболее яркий пример являет
самоорганизация мозга в онтогенезе: у человека порядка 10* генов, т.е.
ничтожно мало для кодирования 10'' нейронов мозга, не говоря уж о еще
гораздо большем числе связей между ними; если отвергнуть ту гипотезу,
что блоки нейронов однотипны, как блоки памяти ЭВМ, то остается
считать, что с генетической точки зрения почти вся конструкция мозга
строится случайно; но это и есть самоорганизация. Как ни странно, при
этом многие аспекты работы мозга наследуются, вплоть до мелких черт.
поведения, что не раз установлено на родственниках, воспитанных по
рознь. Хотя проблемы онтогенеза далеки от решения, но соотношение
случайности и порядка в процессе самоорганизации частично проясняется
феноменом фрактального роста.
Фрактал - это нелинейная структура, сохраняющая самоподобие при
неограниченном уменьшении или увеличении масштаба. Простейшим
фракталом является известное множество Кантора: единичный отрезок,
из которого изъята средняя треть, из каждой оставшейся трети снова
изъята средняя треть и т.д. Многие реальные процессы и структуры
очень похожи на фракталы - это рост кристалла, изрезанный берег
(фьорд), нервная и кровеносная системы, биоритмы. Взяв фрагмент карты
фьорда масштабом 10 млн, 1 млн, 100 тыс., 10 тыс. и т.д. по форме бере
говой линии нельзя определить, каков масштаб карты - картина одна и та
же. То же мы увидим, взяв микрофотографии роста кристалла или фото
графии фрагментов сосудистой системы [см. (12, 45)]. Хотя реальные
объекты не допускают бесконечного масштаба (разглядывая кровеносную
систему в электронный микроскоп, мы увидим не сосуды, а мембраны), но
возможность многократного уменьшения без изменения сути наблюдаемо
го делает удобным здесь именно язык фракталов.
Для проблемы самоорганизации фракталы полезны вот чем. Взглянем
на рисунок фрагмента сосудистой системы [см. (12, с. 29)]: в хаотическом
переплетении сосудов выделен небольшой прямоугольный участок,
изображенный рядом с большим увеличением (т.е. в меньшем масшта
бе) - оба фрагмента (больший и меньший) выглядят одинаково. Это
значит, что при морфогенезе был выдержан (и наследственно задан) не
каждый сосудик, а принцип организации - фрактальный. Чтобы обеспе
чить нормальную работу сосудистой системы, нет, оказывается, надоб
ности предписывать конкретные точки ветвления сосудов, достаточно
задать общий принцип, причем точка ветвления в ходе процесса роста (в
отличие от фракталов типа множества Кантора) выбирается случайно.
Думаю, что иначе сопрячь артериальную и венозную системы просто
невозможно.
Вопрос - считать ли положение каждого сосудика случайным или
детерминированным, важен для понимания и организованности мозга, и
закономерности процессов биологической эволюции (ведь "случайные
мутации", как заметил еще Н.И. Вавилов, в массовом процессе обна
руживают довольно четкую организованность (подробнее см. (63)] и
вообще взаимосвязи случайного и детерминированного. Положение дан
ного сосудика относительно других элементов тела можно считать
случайным, но из таких "случайностей" процедура фрактального роста
собирает упорядоченную (морфологически и функционально) систему.
Итак, для описания самоорганизации складывается язык понятий, пы
тающийся преодолеть трудность, возникающую от переплетения явлений
организованности и беспорядка. Вряд ли стоит гадать, какой окажется
работоспособная теория самоорганизации, но уже сейчас ясно, что она
будет междисциплинарной, так что строить обособленную теорию "проис
хождения видов", как еще пытаются некоторые популяционные генетики,
смысла нет. Дело не столько в том, что 130 лет отсутствия практических
рекомендаций со стороны эволюционистов (если не считать за таковые
борьбу с природой, социал-дарвинизм и лысенковщину) вполне достаточно
для отказа от прежних концепций "происхождения видов", сколько в том,
что взаимосвязь биоэволюционизма с другими эволюционными течениями
становится очевидной.
Как и все прочие объекты природы, организм является не набором
признаков, а логической целостностью, поэтому и эволюция состоит не в
замене худших признаков на лучшие, а в совершенствовании логических
схем. Помочь в понимании такой эволюции должна логика целостности,
некоторое приближение к которой являет собой когерентная логика. И.А.
Акчурин пояснил ее суть, напомнив известную игру в отгадывание слов.
Чтобы отгадать слово, один задает вопросы, другой же имеет право
отвечать только "да" или "нет". В самой возможности придти здесь в
ответу "отчетливо виден специфически системный, целостный характер
любых индивидуальных объектов, их глубинные внутренние (и логи
ческие) связи со всем остальным материальным миром" [2, с. 254-255], и
для формализации таких связей разрабатывается мощная теория топосов,
ставшая основой физики микромира.
Разумеется, следует усомниться в том, что когерентной логикой можно
описать ту биологическую историю в ее уникальности, о которой,
например, пишет Гоманьков. Да, всякий вид организмов включен в ка
кую-то систему, и его можно найти в определителе с помощью дихо
томического ключа, т.е. с помощью ответов "да" и "нет" на диагнос
тические вопросы. Однако (на это постоянно указывал Мейен, учитель
Гоманькова) язык этих диагнозов не универсален, он выработан спе
циально для данного таксою, выработан не формально, а интуитивно, и
лишь после интуитивной работы возможна формализация в виде дихо
томического ключа. В этом отношении вывод Акчурина содержит слабое
место: реальный ход игры в отгадывание слов никогда не ограничивается
ответами "да" и "нет". Попробуйте вести ее без общения, лишь с
помощью двух кнопок ("да" и "нет"), и она тут же зайдет в тупик. На
самом деле играющие сперва договариваются о жестком ограничении
поля поисков (конкретные предметы, имена известных людей и т.п.) и
языка (русские существительные в именительном падеже единственного
числа и т.п.) и затем то и дело обмениваются гораздо большей ин
формацией, чем "да" и "нет". Ведущий принужден давать неопределенные
ответы, причем их нельзя заменить кнопкой "неопределенность": ответы
"не знаю", "да как сказать", "не относится к делу" или "ну сам подумай" -
далеко не равнозначны, поскольку задают различные поля поиска. Вряд
ли здесь вообще возможно указать априори достаточное число кнопок.
Представьте себе, что один телеграфировал: "загадай слово", имея в виду
русские имена обыденных предметов, а другой загадал физический термин
"очарование" или немецкое наречие "trote" ("несмотря на"), - игра почти
наверняка зайдет в тупик, если по телеграфу загадавший передает только
"да", "нет" и "неопределенность".
И тем не менее ясно, что перспективы для новой математики в теории
самоорганизации огромны. Пусть "вопрос об описании в данной категории
всех деталей и особенностей интересующих нас объектов" [1, с. 175] и не
будет решен положительно, однако вполне можно говорить о новых ра
ботоспособных моделях. По-видимому, логическая когерентность как мо
дель целостности природного объекта настолько же выше Де, насколько
та выше моделей термостатики. И если Де показала условия, достаточ
ные для простейших форм самоорганизации, то логическая когерентность
призвана показать, в чем такая самоорганизация состоит. К сожалению,
анализ этой проблемы выходит за пределы моих возможностей, и мне ос
тается только заметить (для тех, кто способен серьезно овладеть теорией
топотов), что сама проблема самоорганизации вернее всего перестанет (на
языке топосов) быть проблемой кооперативного взаимодействия элемен
тов, а станет теорией соединения частей в целое.
Дело в том, что в новой физике самоорганизация претендует стать
центральным и может быть даже - исходным понятием (за которым будут
следовать первичные ныне понятия материи и движения). Популяризатор
Л. Девис напоминает нам о том пути развития физической мысли,
который начал в 1870 г. математик У. Клиффорд, писавший: "Изменение
кривизны пространства и есть то явление, о котором мы говорим как о
движении материи". На этом пути была создана теория Эйнштейна
(неудачно названная общей теорией относительности), но Клиффорд
пошел дальше, "предположив, что не только силы, но и частицы
вещества в сущности представляют собой всего лишь "кочки" и "ухабы"
пустого пространства" [18, с. 178]. Не берусь судить о содержательности
такого подхода, но Девис счел возможным, развивая нынешние полевые
воззрения на вещество, полагать, что вся Вселенная - "лишь проявление
извилистого ничто. Мир в конечном итоге окажется слепком абсолютной
пустоты, самоорганизованным вакуумом" [Там же].
Решительно возражая против формулировки "в конечном итоге" (Девис
наивно полагает, что нынешнее поколение физиков строит оконча
тельную теорию [см. (Там же, с. 113-114)]), хочу присоединиться к мысли
о первичности феномена самоорганизации. По-видимому, то же хотел
сказать и Янч, беря эпиграфом к своей главе о "встрече" белков и
полинуклеотйдав в ходе рождения жизни экстравагантную фразу: "Все
фактически живущее есть встреча. Встреча не в пространстве и времени,
но пространство и время - во встрече" [74, с. 97]. Из такого или подобного
постулата следуют и антропный принцип космологии, и адаптивный
характер биологической эволюции, и универсальность разговорного
языка, и "непостижимая эффективность" математики, изумлявшая знаме
нитого Вигнера.
Мы настолько привыкли верить в однородность и изотропность
пространства как в несомненные первичные свойства мира, что создали
себе много лишних познавательных трудностей: всякая упорядоченность
воспринимается нами как результат приведшего к ней процесса, и его
приходится объяснять, вводя взаимодействия. А ведь взаимодействие
("встреча") столь же первично, как движение, - достаточно вспомнить
феномен физического поля. Недаром А.Г. Гурвич пытался понять
биологический морфогенез как результат действия биологических полей
1см. (15)]. Вместо Ньютонова пустого пространства, в котором движутся
непроницаемые частицы, нынешняя физика рассматривает мир как
взаимодействие полей, и если в Ньютоновом пространстве самоорганиза
ция не могла быть описана иначе, чем по Дарвину (отбор случайностей),
то сейчас ее легко описать как естественный процесс, столь же понятный,
сколь понятна самосборка кристалла из частиц раствора. Холизм здесь так
же естествен, как в мире Ньютона-Дарвина естествен редукционизм.
Как отметил Янч, "традиционный редукционизм западной физики
основан не только на убеждении в "простоте микроскопического" (как это
назвал Пригожий), но и на первичном интересе к статическому рас
смотрению пространственных структур" [74, с. 24]. В настоящее время
физика, в лице своих передовых конценпций, преодолевает оба эти изъяна
и становится ненастоящему эволюционной. Этим она готова вернуть себе
звание науки-лидера, по существу утраченное ею в 60-е годы в связи с
успехами биологии и гуманитарных наук. До такого (первичного) эволю
ционизма другим наукам еще довольно далеко.
На языке познавательных моделей эта переориентация-означает, что
господство статистической модели сменяется господством системной. Од
нако засилье одной модели всегда ущербно, и в данном случае это
проявляется в гипертрофии идеи оптимальности. Родившись в форме
вариационных принципов механики, идея оптимальности стала понемногу
ведущей в столь разных науках, как политэкономия (максимизация при
были) и биология (выживают самые приспособленные).
В заключение - небольшой пример того, как междисциплинарный
эволюционизм может помочь решать конкретные проблемы самоор
ганизации. Недавно два этнографа, бывшие заключенные, обсуждали на
страницах академического журнала проблемы борьбы с той жестокостью
и антисоциальностью, какую порождает у наших людей пребывание в
местах лишения свободы. Оба сошлись в том, что там происходит само
организация общества заключенных, своеобразием которой и объясняется
невозможность какого бы то ни было их перевоспитания (в смысле
сокращения преступности), а происходит, наоборот, воспитание закончен
ных преступников или душевных калек. Однако при объяснении меха
низма самоорганизации авторы встали на разные позиции, хотя исходили
из одного и того же эволюционного тезиса.
"Известно, что за последние 40 тыс. лет человек биологически не изме
нился. Наша психофизиологическая природа та же, что была 40 тыс. лет
назад... Асоциокультурная среда того времени - это первобытное об
щество, верхний палеолит" [44, с. 103]. В отличие от других тезисов
статьи, этот ничем не обоснован, однако безоговорочно принят и автором,
и его оппонентом [см. (20, с. 112)]. Их доверчивость вполне понятна - пе
ред нами обычная ситуация, когда ученый некритически принимает тезис,
господствующий в другой науке (об этом мне уже случалось писать в свя
зи со взаимной поддержкой раннего дарвинизма и ранней статистической
физики [см. (64)]. Действительно, в дарвинизме господствует убеждение,
ничем никогда не аргументированное, что человек перестал эволюциони
ровать, поскольку на него не действует естественный отбор; момент прек
ращения каждый определяет согласно с тем, какую стадию эволюции
сочтет за Нолю sapiens. Разумеется, в дарвинизме речь идет только о ви
довых морфологических признаках, кое-как устанавливаемых палеонтоло
гически, здесь же заявлено, что и социальная эволюция не произвела
никакого изменения в социальных, в том числе и внутрипопуляционных
признаках. Вот такой междисциплинарный карточный домик.
Эта методологическая простота-перечеркивает основные практические
выводы Л. Самойлова, несмотря на весь личный опыт и меткие наблю
дения. Он провел замечательную параллель между лагерным и первобыт
ным сообществами, но, стоя на позициях Геккелева историзма, увидел
основную беду нынешних лагерей в беспрепятственной передаче преступ
ных структур от опытных лагерников к начинающим. Поэтому его реко
мендации основаны на идее разрушения каналов передачи информации
(например - изоляция опытных зэков от начинающих). В действитель234
Насти же, воспроизводство социальных структур - частный случай
диатропического феномена, который С.В. Мейен назвал транзитивным
полиморфизмом [см. (33)], так что даже полное пресечение информации
изменит лишь формы структур и скорость их формирования, но не их
суть.. Разумеется, особо изощренные (в том числе и особо жестокие) фор
мы не будут успевать сами сложиться за один срок заключения, и в этом -
польза от возможного пресечения контактов опытных с неопытными, но и
только. До перевоспитания дело все равно не дойдет.
В.Р. Кабо справедливо отмечает, что структуру лагерного сообщества
не понять без структурализма, поскольку воспроизведение архаических
структур не есть пережиток далекого прошлого, оно "выполняет задачи,
поставленные современной действительностью" в "особых, экстре
мальных ситуациях" и решаемые с помощью "универсальных явлений,
порожденных древними архетипами мифологического сознания". Однако
до практических рекомендаций столь абстрактная установка не доводит, и
автор ограничивается обычным призывом глубже изучить явление.
Изучить, конечно, надо, но ведь время не терпит, и какие-то конкретные
меры нужны сейчас же.
Здесь, по-моему, следует вспомнить тот тезис диатропики, что ни
сходство, ни адаптивность не говорят сами по себе о путях и способах
происхождения систем, об их самоорганизации. Да, сходство лагерного
сообщества с первобытным указывает на общность архетипических
конструкций сознания, но экстремальность здесь может оказаться ни при
чем - сходные картины можно наблюдать и в пионерском лагере и даже в
детском саду. Таковы, например, описываемые Самойловым "каверзные
вопросы и стандартные ответы на них, которые нужно заранее знать".'
Аналогичные процедуры известны в детских коллективах, где тоже
служат для выяснения статуса члена коллектива 1см. (38)].
Однако одни и те же люди могут, в зависимости от ситуации,
образовывать совсем разные сообщества, что блестяще продемонстри
ровал в 20-е годы А.С. Макаренко, успешно делавший активных
строителей сталинского социализма из малолетних преступников. Пусть
его конкретный опыт сейчас мало полезен, но, по-моему, он ясно говорит,
что важно не столько пресекать контакты, сколько активно формировать
сообщество, т.е. выбирать желательный режим самоорганизации. Разуме
ется, это трудно (а быть может и невозможно) сделать в условиях лагеря,
и безусловно прав Самойлов, призывающий ликвидировать этот, отсутст
вующий на Западе, вид лишения свободы.
Эволюционный подход означает в диатропическом мире признание
самоорганизации в качестве основного пути генезиса объектов, и мне
хочется закончить тезисом Янча, который тот назвал оптимистическим:
"Чем больше свободы в самоорганизации, тем больше порядка" [74, с. 40].
Л И Т Е Р А Т У Р А
1. Акчурин И .А. Единство естественнонаучного знания. М., 1974.
2. Акчурин И.А. Новые теоретико-категорные и топологические методы в основаниях
физики 11 Методы научного познания и физика. М., 1985.
3. Аршавский И-А. Физиологические механизмы и закономерности индивидуального
Закладка в соц.сетях
