Жанр: Электронное издание
МЕЖДИСЦИПЛИНАРНОСТЬ СОВРЕМЕННОГО
ЭВОЛЮЦИОНИЗМА
Ю.В. Чайковский
Эволюционная идея, характерная ныне для всех научных дисциплин,
занимает в теоретическом базисе каждой из них свое особое место. Так,
если в геологии эволюция является логическим стержнем, без которого не
обходится ни одна теория, то в биологии эволюция больше декла
рируется, чем используется, являясь основой систематики (но не физио
логии или экологии), а в физике или химии вообще находится на пери
ферии знания (кроме, пожалуй, космологии, да и то частично: до сих пор
нет даже целостной концепции эволюции как Солнечной системы, так и
химических элементов). Наиболее очевиден исторический аспект в линг
вистике (памятники письменности).
Роль эволюционной идеи в значительной мере определяется тем, как и
откуда она пришла в данную дисциплину. Считается, что в биологию она
пришла из геологии, где утвердилась раньше. Известно, что и Ж.-Б. Лам
арк и Ч. Дарвин были первоклассными геологами, активно использо
вавшими свои геологические воззрения при построении своих эволюци
онных учений в биологии. Однако почему же тогда биологический эволю
ционизм так специфичен, так непохож на эволюционные концепции всех
остальных наук, включая геологию? Оказывается, геология усвоила идею
развития из философии Декарта, а биология в том же XVII в. восприняла
эволюционизм из совсем другого источника - статистики, причем Дарвин,
как мы ниже увидим, был связан с этим направлением мысли теснее, чем
сам думал. Статистика понимает всякую (не только биологическую) эво
люцию как медленный сдвиг средних значений и обычно индифферентна к
конкретным механизмам изменений, которые в рамках статистических
схем естественно трактуются как случайные. Если нынешний исследо
ватель захочет понять суть бесконечных споров дарвинистов с предста
вителями других эволюционных школ (ламаркистами, номогенетиками и
др.), то ему полезно начинать не со сравнения конкретных биологических
аргументов (ибо они служат, в основном, объектом толкования), а с
анализа натурфилософских текстов XVII в., и затем проследить развитие
соответствующих традиций вплоть до наших дней.
На Западе соответствующая литература огромна, у нам же делает
первые шаги. Без такого анализа эволюционные споры останутся во
многом бесплодными, тогда как экологический кризис требует от ученых
198
быстрого создания работоспособной эволюционной теории, которая будет
не толковать факты с априорных позиций, а давать конкретные реко
мендации. Сквозная линия развития науки, связанная с дарвинизмом,
должна быть сейчас дополнена столь же старыми линиями, связанными с
ламаркизмом (к этому склоняют нас данные физиологии и генетики),
номогенезом (это диктуют, в основном, данные палеонтологии и сравни
тельной анатомии) и т.д. Наоборот, прямую конфронтацию традиций вряд
ли стоит поддерживать: как заметил блестящий палеоботаник, эволю
ционист и методолог, безвременно умерший С.В. Мейен (1935-1987), если
бы такая ситуация возникла в шахматах, любой арбитр зафиксировал бы
ничью ввиду повторения ходов.
При своем становлении (от Декарта до молодого Ч. Дарвина)
эволюционизм был междисциплинарен: космогония и геология дали идею
развития биологии, социологии и лингвистике. Эта связь была утеряна при
становлении дарвинизма, утверждавшего принципиальное отличие эволю
ции биологических видов от других форм эволюции. Сейчас успехи тер
модинамики, синэргетики, сравнительного эволюционизма, теории систем
и диатропики обещают скорый синтез эволюционных схем различных
наук, единую точку зрения на эволюцию как на процесс многоуровневой
самоорганизации. В частности, можно говорить о закономерностях
глобального эволюционизма - дисциплины, необходимой для преодоления
экологического кризиса.
I. От Р. Декарта до Ч. Дарвина
Около 1630 г. Репе Декарт написал космогонический трактат, опуб
ликованный посмертно в 1664 г., где впервые развил свою доктрину (поз
же изложенную им и в других трудах), ставшую основой физики вплоть до
победы теории Ньютона в начале XVIII в. [см. (19)].
Доктрина, трактовавшая тепло, свет и гравитацию через движение
мельчайших частиц (где тяжесть была подобна утопанию в водовороте),
насквозь механистична, но в ней же сформулированы и важнейшие поло
жения статистического взгляда на природу. Трактуя тепло как движение,
Декарт писал: "Тело пламени... состоит из маленьких частиц, очень быст
ро и стремительно движущихся независимо одна от другой" и произ
водящих этим общее действие (Там же, с. 134]. Сформулировав три ос
новных закона природы (из которых второй являлся законом сохранения
количества движения), Декарт заключил: "Каково бы ни было нера
венство и беспорядок, которые, как мы можем предположить, были с
самого начала установлены Богом между частицами материи, почти все
эти частицы должны, по законам природы, приблизиться к некоторой
средней величине и среднему движению" (Там же, с. 178]. Для Декарта
порядок мира не только мог сложиться из первичного хаоса, но и
фактически из него сложился: первичные частицы он представлял как
действительно обладавшие всевозможными размерами, формами и дви
жениями, так что лишь в ходе взаимодействия "частицы стали прибли
зительно одинаковыми" (Там же, с. 180]. Был ли в момент творения хоть
какой-то порядок - неважно, так как если бы и не было "вложено в
материю никакого порядка и соразмерности, а наоборот, все перемешано
в самый запутанный хаос... то и в таком случае эти законы были бы
достаточны, чтобы заставить части материи распутаться и расположиться
в весьма стройный порядок" ГГам же, с. 163].
Итак, все сущее есть результат эволюции из первичного хаоса к
наблюдаемому порядку. Сам же порядок Декарт понимал как баланс. Вот
его второй закон: "Когда одно тело сталкивается с другим, оно может
сообщить ему лишь столько движения, сколько само одновременно по
теряет" (Там же, с. 170]; а вот и более общее правило: "Всегда перевес на
одной стороне влечет перевес на другой" (Там же, с. 208], т.е. всякое
неравновесие приведет к движению, которое закончится лишь с уста
новлением равновесия. Как видим, начертана статистическая исследо
вательская программа, не исчерпанная даже и в наши дни.
Начало статистики в естествознании и в демографии обычно связы
вают с именем Джона Граунта, который в 1662 г., изучив лондонские
бюллетени смертности, сформулировал первые представления об устой
чивости средних величин (см. (43; 69)]. Он дал первые толкования
статистическим фактам - например, связал ббльшую частоту рождения
мальчиков с божьим промыслом (ибо мужчины гибнут на войне, на море и
"от руки правосудия").
В биологии статистическая исследовательская программа привела к
идее баланса природы, которая с середины XVII в. неуклонно входила в
представление натуралистов (см. (66)]. В конце XVII в. идею баланса при
роды высказывал и Лейбниц - в порядке развития своей идеи пред
установленной гармонии: "...Когда увидят возможность принять такую
гипотезу согласия, увидят также, что... она дает удивительную идею о
гармонии вселенной" [27, с. 279]. По Лейбницу, в природе "действие
всегда равно противодействию" (Там же, с. 409]. В начале XVIII в., при
мерно в те же годы, когда экономисты превозносили баланс финансовый
(см. (65)], то же происходило с идеей баланса природы. В 1713 г. в Лондо
не вышла "Физико-теология" Вильяма Дерхема', богослова-натуралиста,
где "на основании изложения и разбора самых разнообразных сведений о
земле, воде, зверях, людях, птицах, пресмыкающихся, насекомых и т.д.
он показывает целесообразность и, так сказать, разумность устройства и
функционирования существующего... Баланс животного мира веками
поддерживается в равновесии" (43, с. 121]. Даже обычные демогра
фические факты (известные со времен Граунта) были истолкованы теперь
в духе баланса: по выражению М.В. Птухи, войны и эпидемии у Дерхема
"не только являются справедливым наказанием рода человеческого за его
грехи, но также мудрым средством держать его в равновесии" (Там же).
Книга Дерхема имела огромное влияние (к ней, например, апеллировал
Ньютон), она породила целую традицию, названную естественным бого
словием и господствовавшую в английском Просвещении более столетия.
В частности, на "Естественном богословии" В. Поили (1802) обучался
Дарвин, переосмысливший впоследствии данные этой книги в естест
веннонаучном духе.
Сам термин "физико-теология" появился в Англии в 1669 г. (см. (9, с. 129)].
Космогония Декарта впервые дала западной науке механистическую
научную программу, в рамках которой долго затем работали ученые всех
направлений. Развитие (эволюция) рассматривалось в картезианстве на
основе двух познавательных моделей - механической и статистической [0
познавательных моделях см.: (63)]. Исходным пунктом развития полагался
хаос, впервые понятый как первичный однородный беспорядок (до этого
слово "хаос", в согласии с его греческим смыслом, означало первичное
пространство), а упорядочение хаоса мыслилось как результат движений
по законам механики. Даже авторы, противопоставлявшие себя Декарту
(из них ближе всех подошел к идее эволюции Мэттыо Хэйл 1см. (72)] в
действительности развивали картезианскую схему. В ее рамках были
сформулированы: идея медленных незаметных глазу сдвигов величин,
идеи случайных комбинаций небольшого числа элементов и отбора удач
ных их сочетаний, идея прогресса как постепенного упорядочения хаоса. В
частности, в космогонии Декарта главной была идея упорядочения вихрей,
а в его геологии - идея упорядочения веществ путем выпадения осадков
из растворов и застывания расплавов.
Местами Хэйл писал о природе прямо-таки как банкир, причем банкир
королевский (каковым он и являлся). Так, статистическую процедуру
сборки низших организмов (он их всех называл инсектами) из "семенных
молекул" он выразил в терминах административно-финансовых:
"Форма этих маленьких семенных молекул, если таковые предуст
ановлены для производства этих инсектов, есть работа разума, выбора,
избрания, намерения наиболее разумного и мудрого существа, а никак не
простого случая, как это принимали эпикурейцы, ни, что от этого мало
отличается, - несведущего, неизбирательного принципа, каковым явля
ется природа сама по себе..." Эти молекулы первично были сотворены,
они попадают в землю, воздух и воду от тел умерших, затем их сочетания
и движения, а также солнечное тепло и "различные ферменты (ferments)*
создают определенный итог (account), как если бы они (инсекты) были
непосредственно созданы из ничего; но их чеканка (mint), их торговый
ярлык (stamp), разрешающая их подпись (signature), семенная активность
этих молекул - есть намерение, избрание и указ (fiat) славного Бога" [72,
с. 274].
Это - чистая абстракция, но есть у Хэйла и более конкретные ил
люстрации процесса эволюции, идущей за счет случайных сочетаний.
Например, обсудив данные о заселении Америки (как после Колумба, так
и до него), Хэйл допустил, что облик и языки людей изменились, а из
менения закрепились ввиду "перерыва в сношениях". Он пояснил: ведь и
английский язык -.странная смесь датского, саксонского, бритского, фран
цузского, голландского и других, а само разнообразие слов - результат
комбинаций 24 букв алфавита; нечто сходное он видит и в комбинациях
свойств животных (см. (Там же, с. 197)]. И далее он прямо формулировал
тезис: главная причина разнообразия животных - скрещивание [см. (Там
же, с. 199)].
* Понятие фермента как пищеварительного агента ввел в 1650 г. алхимик Ф. Сильвий. О
ферментах, в связи со свойствами горных пород, в 1658 г. писал Н. Стеноп 1см. (50. с. 25 и
далее)), один из основателей геологии.
Для растений схема Хэйла была сложнее, и этим он выгодно отличался
от большинства последующих натурфилософов, которые обычно либо
анализировали эволюцию одного из царств, либо ограничивались парал
лелями между ними. Сославшись 1см. (Там же, с. 200)] на селекционные
рассуждения Бэкона, он отметил, что культурные воздействия могут как
улучшать, так и, подчас, ухудшать свойства растений. Этот намек на
признание ненаправленного характера изменчивости (вспомним "ошибки
природы" Бэкона) Хэйл ниже повторил в замечательном контексте:
возможно, что виды, ныне различные, были первично одним видом
(possibly they may be of the same species with the Primitives), но "приобрели
некоторые случайные различия с течением времени" (Там же, с. 201]. Он
счел, как и Р. Гук, возможным подобное появление пород собак, видов
врановых и т.п. (Нам остается напомнить, что обычно это достижение
мысли связывают с Бюффоном; но тот еще не рассматривал случайных
вариаций.)
Главной же причиной разнообразия растений Хэйл считал Intercalation
by Prosemination [см. (Там же, с. 199)], имея, по-видимому, в виду из
менение наследственных свойств семян (лежащих в почве или прорас
тающих), а также - изменение условий произрастания (почва, уход и т.п.),
способных сделать дикое растение кальтурным и наоборот. Он писал:
"Так, некоторые говорят: злак может обратиться в плевел, и плоды могут
выродиться в ходе культивации (being sown); и кроме того, смешивание
семян или обработка их настойками других семян или предметов может
менять их (растений) запах, цвет, вкус или форму. Но во всех этих трансмут
ациях, как улучшающих, так и ухудшающих, соблюдался принцип
семенной специфичности" (Там же, с. 268] (т.е. наследственность, а не
самопроизвольное зарождение).
Еще более обогнало эпоху зоогеографическое рассуждение Хэйла спра
ведливость которого стало возможно проверить лишь через полтораста
лет, когда А. Гумбольдт подвел первые итоги статистики животного насе
ления. А именно, Хэйл подошел к понятию центра творения (им часто
пользовался Ч. Дарвин, ныне же мы пользуемся термином "центр видо
образования"), когда утверждал, что Азия есть "capita specierum" для всех
видов животных, что оттуда они расселились, изменяясь, по другим
частям света (см. (Там же, с. 202)]. Упомянув, что существуют догадки о
наличии перешейка между Азией и Северной Америкой, он, несмотря на
всю фантастичность его географии, высказал поразительный прогноз:
перешейка, вероятно, нет, но он мог быть в прошлом [см. (Там же,
с. 203)].
Однако наибольшие (для нашей темы) достижения Хэйла связаны со
статистикой в духе Граунта. Основной целью книги Хэйла было доказать,
что человечество, как и вся природа, было создано в библейские времена,
что природа не существовала (как полагал Аристотель) вечно. В связи с
этим он заметил, что численность людей неуклонно растет, но это еще не
опровергает идею вечности, так как процесс не обязан быть монотонным
(см. (Там же, с. 204)]. Более убедительным для него был тот вывод
Граунта, что у человечества факторы роста численности в принципе пе
ревешивают факторы ее снижения, так что требуются особые акты
вмешательства, чтобы пресекать время от времени рост. Он связывал
эти акты с высшей волей и перечислил пять основных процессов
("корректив"), которыми снижение осуществляется: эпидемии, голод,
войны и междоусобицы, наводнения, пожары' (см. (Там же, с. 212)].
Заодно он сформулировал шесть процедур снижения численности
"инсектов" (см. (Там же, с. 210)]; этим он заложил основы для учения о
балансе природы. Отмечая, что животные размножаются куда быстрее
человека, он указывал, что их численность стабилизируется их
уничтожением другими животными и человеком (см. (Там же, с. 207)],
тогда как для человека стабилизирующими факторами служат указанные
пять причин, особенно - войны, которые Хэйл сопоставлял с поеданием
животными друг друга (см. (Там же, с. 214)]. "И хотя эти коррективы
могут не случаться каждый день или каждый год", в сущности они не
более экстраординарны, чем холодная зима или несчастье с отдельным
человеком (см. (Там же, с. 211)] - здесь Хэйл явно проводил параллель с
Граунтом, который показал, что частоты болезней и несчастных случаев
подчиняются определенным закономерностям. Тут же Хэйл делал шаг
дальше Граунта, допуская как баланс разнородных сил, так и циклические
процессы, избавляющие мир от "перегрузки".
Обсудив "коррективы", Хэйл честно признал, что это - довод в пользу
того, что природа могла существовать вечно. Он все-таки продолжал
настаивать на противоположном и привлек такой статистический
аргумент: человечество в среднем за большой промежуток времени
увеличивается (см. (Там же, с. 238)]. В связи с этим он развил многие
мысли, традиционно приписываемые Мальтусу. В связи с заселением
Америки он вычислял, сколь быстро может небольшая группа заселить
пустую страну (см. (Там же, с. 196)]. Впрочем, сходные исчисления за 30
лет до него провел Т. Браун (см. (66)]. Отметив, что "инсекты" плодятся
быстрее человека и размножились бы колоссально в обстановке вечного
лета, Хэйл решил, что умеренная их численность обязана "равновесию
тепла и холода" (72, с. 225]. Кроме абиотических факторов, он признавал
и борьбу за существование между видами - "непрерывное вторжение и
превосходство более сильных, активных и живучих" (Там же, с. 211], но
примеры привел только вдоль пищевой цепи (хищники преследуют
жертв), так что видеть здесь какой-либо подход к естественному отбору
нельзя. Хотя он знал работы Т. Гоббса (и даже его рукописи), но идею
борьбы внутри вида, по-видимому, не воспринял.
Где мог, Хэйл давал кое-какие цифровые данные, но в целом его
статистика была умозрительной и лишь подтверждала заранее принятую
автором позицию. Нам, однако, важно именно то, что Хэйл, за 160 лет до
первых записей Ч. Дарвина, захотел прибегнуть к аргументам, внесение
которых в эволюционизм традиционно связывают с именем Дарвина.
Оставаясь качественной и эмоциональной, статистика Хэйла все же
была реальным инструментом познания. Так, ему удалось подойти к пониВним
ание к этим, а не иным (морозы, ураганы, землетрясения и т.д.) бедствиям, явно
вызвано спецификой Англии, где недавно прошла революция, где столица очень пострадала
от Большого пожара (1666).
манию тенденций развития крупных таксонов: объясняя, почему высшие
животные созданы позже низших, он заявлял, что природа четвероногих,
как правило, более изощрена, чем у рыб и птиц, а следовательно тре
бовала больше времени для их изготовления; особенно - долго пришлось
создавать человека. Хэйл хорошо пояснил этот тезис: превосходство
зверей выражается в том, что 1) звери преимущественно живородящи, а
рыбы и птицы преимущественно кладут яйца: 2) у зверей более
разнообразны темпераменты и строение тел; 3) у них выше душевные
способности [см. (Там же, с. 304)]. Подчеркнутые нами слова ясно говорят,
что в его классификации (если возможно здесь это слово) были
существенны интегральные характеристики, по существу статистические
тем, что справедливы для крупных групп, будучи подчас неверны для
отдельных объектов. К такому типу рассуждений биология начала всерьез
обращаться лишь в XIX в., а проникают в практику они лишь сейчас.
Не имея возможности излагать здесь всю эволюционную доктрину
Хэйла, отметим только следующие очевидные у него элементы статис
тического эволюционизма, причем воспользуемся современными нам
терминами: 1) анализ динамики популяций методами, заимствованными из
демографии; 2) на этой основе - представление о постепенном раса- и
видообразовании, о центре видообразования; 3) случайность первичных
наследственных изменений; 4) роль перемешивания (в том числе гиб
ридизации) в порождении и преобразовании разнообразия; 5) баланс
природы как совокупность равновесий каждой популяции со своей средой;
6) происхождение природы путем упорядочения первичного хаоса
посредством непреложных законов природы (альтернатива: первичный
хаос - первичный космос идет из античности, на что постоянно указывал
А.А. Любищев); 7) апелляция к средним и к тенденциям.
Наряду с этими, у Хэйла имеются утверждения, направленные Против
положений будущего статистического эволюционизма: а) отрицание сов
падения редких случайностей как способа объяснения целесообразности;
б) ограничение статистического эволюционного механизма узкими
рамками (для человека - расообразование, для животных - вида- и
родообразование); в) уверенность в необходимости разумного начала для
того, чтобы статистический механизм мог начать работать.
Круг предшественников Хэйла достаточно широк, чтобы считать воп
рос об оригинальности его мыслей столь же сложным, как в отношении
Ламарка или Ч. Дарвина. Оставляя вопрос об источниках Хэйла в сто
роне, отметим, что творчество последующих эволюционистов просто не
возможно изучать, не выяснив, какие из положений Хэйла были им
известны.
6 конце XVII в. механика И. Ньютона отодвинула механику Декарта
на второй план, а в середине XVIII в. научное сообщество и вовсе
рассталось с картезианством как чем-то ненаучным. Там самым, отошла
на периферию научной мысли и идея развития, но на этой периферии она
сохранилась едва ли не во всех науках. С одной стороны, мы видим
естественное богословие (кроме Хэйла, ьего становлении огромную роль
сыграл натуралист Джон Рей [см. (79)]), которое ассимилировало идею
* развития как идею премудрого построения миропорядка. Сам Ньютон,
* 204
чуждый идей развития в своей механике, не мог игнорировать их в кос
могонии. В частности, он рассматривал с естественнобогословских позиций
феномен однонаправленности Солнечной системы (все планеты - на
сколько тогда было известно - вращаются вокруг осей и обращаются
вокруг Солнца в ту же сторону, куда вращается само Солнце ). Ньютон
(вслед за И. Кеплером) видел здесь свидетельство божественного
замысла, однако в 1732 г. Парижская Академия наук объявила конкурс на
лучшее объяснение однонаправленности в физических терминах. Первую
премию получили (1734 г.) две работы - Иоганна и Данизля Бернулли, в
которых причудливо сочетались идеи вихрей Декарта и траекторий
Ньютона. С нашей нынешней точки зрения, в этих работах нет решения
проблемы однонаправленности, однако именно в них заложена фунда
ментальная идея о том, что наблюдаемые свойства Солнечной системы
есть результат ее эволюции (подробнее см. (57)]. Божественный миро
порядок рассматривался как итог задуманного Богом развития.
С другой стороны, развитие рассматривалось как результат преобра
зования разнообразия наблюдаемых объектов. В 1744-1756 гг. с меж
дисциплинарной концепцией эволюции выступил физик и натурфилософ
Пьер-Лун Мопертюи. У него мы видим параллели, касающиеся развития
планет, химических соединений, организмов, обществ и языков.
Об эволюционных и диатропических воззрениях Мопертюи я уже писал
[см. (63)], здесь же отметим только ту его мысль, что ни один закон
природы нельзя понять на одном объекте, но что следует рассматривать
проявление закона на рядах объектов. "Всякий вид, в связи общностью
вещей, обладает достоинствами, допускающими его развитие (avail des
avantages qui 1ш etoient progres); и как их совокупность образует красоту
Вселенной, так связь их (de шсше de lour communication) образует науку",
хотя "всякий вид, взятый в отдельности, не может быть ни полезным для
других, ни помочь понять их", поскольку взятые порознь "существа в
большинстве своем предстают нам лишь как уроды, и мы не находим в
знании о них ничего, кроме неясностей" [77, с. 73]. Лишь в конце XVIII в.
чем-то похожий ход мыслей мы видим в Англии - у Гсттона и Гершеля
(см. далее). А пока из идей Мопертюи были частично восприняты (не
считая чисто физических) лишь генетика-эволюционные: его последо
вателями оказались зоолог Ж. Бюффон и философ Д. Дидро, через
которых они, сильно упрощенные, частично вошли в научный обиход
XVm в., хотя вклад самого Мопертюи был прочно забыт - его имя
сохранилось в науке лишь в связи с принципом наименьшего действия в
механике.
Следующим шагом междисциплинарного эволюционизма была модель
геолога Джеймса Гсттона [см. (73)], видевшего в земном шаре сверхорг
анизм, так что геология выступала как своеобразная физиология,
законы которой диктуют развитие земных толщ. Оставалось обычную
физиологию рассмотреть как базу эволюционного преобразования обыч
ных организмов, что и сделал в 90-е годы XVIII в. Эразм Дарвин, врач и
натурфилософ, суммировавший эволюционные воззрения эпохи и заявив
ший о той специфике биологической эволюции, каковая следует из
физиологии. В отличие от неживых тел организмы не просто изменяют205
ел - они живут (растут, развиваются, размножаются, ищут и достигают
своих целей, наконец - попросту питаются), вследствие чего их эволюция
есть результат их жизнедеятельности. (Мысли Э. Дарвина об эволюции
собраны и комментированы в книге английского исследователя Д. КингХеле
(см. (75)].) Этот новый подход к биозволюции - физиологичрский
эволюционизм - был в начале XIX в. подхвачен и развит во Франции
Ж. Кабанисом и Ж.-Б. Ламарком, а в' конце прошлого столетия стал
известен как ламаркизм. Тем не менее, эволюционизм Ламарка еще
оставался междисциплинарным - недаром первый его эволюционный труд
назывался "Гидрогеология" (см. (40)]. Именно Ламарку мы обязаны
первым указанием на роль организмов в формировании земной коры, т.е.
той мысли, которая через сто лет в трудах В.И. Вернадского оформилась
в учение о биосфере.
Одновременно с трудами Гсттона и Э. Дарвина появились работы
астронома Вильяма Гершеля по эволюции туманностей, где они были
проанализированы с помощью сравнительном метода, который с тех пор
лежит в основе эволюционизма (в том числе и биологического). Гершель в
1789 г. сравнил звездное небо с садом, где можно одновременно видеть
все стадии развития растений (ростки, цветы, плоды и т.д.) и тем самым
мысленно восстановить ход развития одной особи [см. (52, с. 87)]. Вот как
описал это Лаплас в четвертом издании "Системы мира" (1813), где имя
Гершеля упомянуто в космогоническом контексте впервые:
"Гершель... проследил постепенное сгущение не на примере одной
туманности - для этого потребовались бы века, - но по их совокупности,
как мы можем проследить рост дерева в лесу, сравнивая представите
...Закладка в соц.сетях
