Жанр: Электронное издание
198_235
...лей
одной и той же породы, но разного возраста... Он видел, что в некоторых
скоплениях оно лишь чуть сгущается вокруг слабых ядер, в других же
ядра намного ярче окружающей их туманности... Иногда туманное
вещество сгущается в однородную туманность, которая носит название
планетарной. И в конце концов более интенсивная конденсация превра
щает все эти туманности в звезды. Классифицированные на основе таких
рассуждений туманности убедительно свидетельствуют о том, что в
дальнейшем они преобразуются в звезды" (Там же, с. 114].
Последующее развитие науки показало, что исследованные Гершелем
спиральные "туманности" являют собой скопления звезд, а не будущие
звезды, однако это никак не умаляет заслуг Гершеля - он не только ввел
в науку сравнительный метод, но и возродил интерес к "вихревым объ
ектам", выпавшим из внимания ученых вместе с вихревой механикой
Декарта. Сравнительный метод был впервые использован в "Метамор
фозе растений"' И.-В. Гете (1790). Сочетание сравнительного метода и
широкого понимания организма (клетка, общество, Земля, природа - все
это разные организмы) стало достоянием эволюционной натурфилософии
начала XIX в. (Ф.-В. Шеллинг, Л. Окон и др.).
Взаимодействие геологии и биологии блестяще продемонстрировано в
начале XIX в. в трудах Ж. Кювье, которого иногда называют осно
воположником палеонтологии, хотя в действительности, у него был ряд
выдающихся предшественников, из которых упомянем философа-эволю
циониста Г.-В. Лейбница, исходившего в молодости Южную Германию и
206
Северную Италию с геологическим молотком. Тачно так же, с геоло
гическим молотком, начал наблюдение природы юный Чарльз Дарвин,
изучавший горные породы окрестностей Кембриджа как раз тогда (1830),
когда в Париже разгорелась знаменитая дискуссия между Кювье и
Э. Жоффруа Сент-Клером. Первая эволюционная идея Дарвина (1837)
касалась коралловых рифов и была чисто геологической, причем именно
она послужила ему основой для первой схемы происхождения видов (см.
(70)]. Вскоре (1844) писатель Роберт Чемберс в анонимной книге "Следы
естественной теории творения" впервые попытался представить эволю
цию как единый (от небесных тел до цивилизаций) процесс. Тогда же
Дарвин расширил свою сравнительно эволюционную базу, привлекши
соображения из естественного богословия У. Поили, геологии осадочных
пород Ч. Лайеля и демографической статистики Т. Мальтусам (анализ см.
(30, 63)]. Идейной основой столь широких сопоставлений был, как мне
представляется, статистический подход к проблеме развития.
У нас бытуют убогие представления об учении Томаса Мальтуса, упро
щенно пересказывающие дискуссию вокруг первого издания (1798) его
"Очерка о населении" - тонкой полемической книжки, почти брошюры.
Уже в 1803 г. Мальтус изъял все нелепые фразы о "лишнем на пиру
природы", и его книга постепенно превратилась (к пятому изданию) в
обширный спокойный двухтомный статистический трактат, с первым
томом которого впоследствии бегло ознакомился Ч. Дарвин. Здесь Маль
тус писал, между прочим: "Я не знаю более гнусной мысли, чем созна
тельное осуждение рабочих классов на рубище... и на грязные лачуги...
ради того, чтобы продать иностранцам несколько больше материи" [31,
С. 46*7]. Для нашей темы существенно, что Мальтус черпал аргументы
из биологии. Так, обосновывая свою знаменитую прогрессию, он ссылался
на Б. Франклина, в труде о народонаселении (1751) утверждавшего, что
размножение животных и растений не имеет границ, кроме борьбы за
пищу (Там же, с. 96]. Это - ошибка, на которую, в частности, указал
русский переводчик Мальтуса П.А. Бибиков (Там же, с. 23-27]. В
действительности численность организмов контролируется многими факто
рами, внешними и внутренними, среди которых дефицит пищи в боль
шинстве случаев не является ведущим. Сам Мальтус указывал на
множество исключений из его "закона" неограниченного роста населения и
призывал людей вовсе не к истреблению друг друга (как о нем часто
пишут), а к сознательному ограничению численности населения - к тому,
что теперь именуется "планированием семьи". Закончил он книгу словами:
мудрые правительства и прогресс промышленности должны "поступать
таким образом, чтобы неизбежные препятствия, останавливающие насе
ление, действовали возможно равномернее на всех, и чтобы они причи
няли такое только зло, избегнуть которого невозможно" (Там же, с. 88].
О предшественниках Пэйли мы уже говорили, а среди многочисленных предшест
венников Лайеля укажем Гсттона. Лайель тоже излагал идеи геологического развития вмес
те с идеями биологического..хотя последнее отрицал. Что касается Мальтуса, то большой
список его предшественников и критиков привел политэконом И.В. Вернадский (1858), отец '
В.И. Вернадского. Этот блестящий обзор показывал, что теория численности людского
населения постоянно черпала аргументацию из зоологии и ботаники.
То было время воцарения статистической познавательной модели, а
господство одной модели всегда деформирует как процесс познания, так и
характер получаемого знания. Статистический подход нацелен не на
объект как целое, а на его отдельные параметры, увязываемые друг с
другом лишь через бедное содержанием понятие "корреляция", никак не
дающее увидеть целостность. Этот подход позволяет увидеть различие
объектов, но не сами объекты. (Недаром нынешний приверженец дар
винизма характеризует его как "идеологию эмпириков; тех, кто любит
детали и подробности" [14, с. 75]. Далее мы разберем вопрос о том, по
чему на этом пути невозможно достичь сколько-то приемлемой полноты
знания.) Кроме того, при этом гипертрофируется роль случайности, по
скольку статистика призвана описывать феномены (а не их причины), друг
с другом жестко не связанные.
У Дарвина на первый план вышел феномен случайного размножения, а
потому и физиология как основа биоэволюции оказалась урезанной: все
отправления организма представлены лишь как обеспечивающие успеш
ность размножения. (Само это размножение было характеризовано как
потенциально неограниченное - поскольку таков был вывод Мальтуса на
материале статистики США, где рост населения за счет рождаемости
смешан с ростом за счет иммиграции.) Этим был достигнут разрыв с
другими формами тогдашнего эволюционизма.
2. Эпоха отдельных эволюционных доктрин
Несмотря на единую* познавательную модель (статистическую),
XIX век породил в различных науках различные эволюционные схемы,
подчас прямо противоположного характера. Связано это было как с
существом модели (статистика не склонна к единому знанию), так и с
проходившим тогда обособлением научных дисциплин. В частности, в
биологии установилось понимание эволюции как прогресса, а в физике -
как регресса (распада структур). Междисциплинарные контакты принесли
в это время больше вреда, чем пользы, так как ученые часто брали из
незнакомых им дисциплин бравые декларации, смысл и границы при
менимости которых был им далеко не ясен. Так, Л. Больцман видел в
дарвинизме едва ли не главный аргумент в пользу своего регрессивного
эволюционизма, а дарвинист Т. Гексли, наоборот, в больцмановой теории
газов видел решительный аргумент в пользу дарвинизма и прогресса
(анализ ся. (64)]. Далее, языкознание (концепция А. Шлейхера) заим
ствовало тогда у биологии идею родословного древа, мало осмысленную
для языков, поскольку те постоянно обмениваются информацией, а
потому емкий язык имеет несколько предковых.
Огромный вред нанес социал-дарвинизм - учение, согласно которому
можно не только приложить идею естественного отбора к объяснению
эволюции общества, но и проводить в обществе селекцию ненужных (с
точки зрения "специалистов") человеческих генов. Это учение много
критиковали за бесчеловечность, однако, по-моему, гораздо важнее
(с целью не допустить повторения в будущем) указать на его фактичес208
кую нелепость, на полную невозможность избавиться от признака путем
борьбы с его носителями: достаточно напомнить, что такой процесс сам по
себе непрерывно идет в природе и ровным счетом ни к чему не приводит -
все признаки организмов, гарантирующие бесплодие их обладателям, тем
не менее постоянно наличествуют в популяциях. Дело в том, что почти
каждый признак определяется комбинацией генов, а почти всякая ком
бинация уникальна, т.е. не наследуется, хотя время от времени возникает
вновь; но чтобы понять это, надо взглянуть на наследование как таковое,
а не видеть в нем лишь хаос, упорядочиваемый гипотетическим отбо
ром.
Венцом самоизоляции дарвинизма можно считать книгу Э. Майра [29],
где популяционизм декларирован как единственно научный метод, и книгу
О. и Д. Солбригов [49], где сама эволюция декларирована как изменение
частот генов в популяции.
За последние сто лет в каждой науке оформился свой эволюционизм:
возникли представления о рождении и развитии Вселенной, химических
элементов, космических объектов, Земли, биосферы, социумов перво
бытных и современных и т.п. В противопоставление дарвинизму родились
ламаркизм и номогенез - два учения о происхождении видов и прочих
таксонов, причем оба они, как и дарвинизм, развивалась в отрыве от
учения о биосфере. Со своей стороны, В.И. Вернадский, основатель
учения о биосфере, был равнодушен к проблеме эволюции таксонов,
ограничившись в отношении их немногими разрозненными реплика
ми.
Как в биологии идея историзма прочно связана с именем Ч. Дарвина,
так в политической экономии - с именем К. Маркса, хотя оба мыслителя
имели множество предшественников. Еще в XVI в. Н. Макиавелли и
Ж. Бодэн проводили параллель между развитием государства и организ
ма: каждый народ, подобно человеку, переживает детство, юность,
зрелость и старость, после чего нить культуры продолжает другой народ
(см. (37, с. 20)]. Позже подобные параллели между организмом и биологи
ческим таксоном проводили многие ламаркисты.
Крупнейшим политэкономом до Маркса общепризнан Адам Смит,
основная идея которого очень близка к дарвинизму, особенно - к мыслям
молодого Ч. Дарвина. По идее Смита (1776), отдельный человек не дума
ет об общественной пользе, действует согласно лишь собственному инте
ресу, но при этом "он невидимой рукой направляется к цели, которая
совсем не входила в его намерения... служит интересам общества" [46,
с. 332]. А вот такое же место в очерке Дарвина (1844): описав заме
чательные домашние породы, выведенные человеком, он выразил
уверенность, что они выведены "слепым и непостоянным" действием "без
какого-либо систематического плана" [16, с. 134], а затем предположил,
что и в дикой природе подобный "процесс отбора может идти заме
чательно точно" (Там же, с. 135]. Здесь положительный результат
достигается "в согласии с планом, по которому эта вселенная по-видимому
управляется творцом" (т.е. невидимая рука реально существует), но
позже, в "Происхождении видов", эта мысль явным образом не высказана,
хотя ничего взамен и не предложено.
14. Концрпция самоорганизации... 209
Общность познавательного базиса Смита и Дарвина гораздо глубже,
чем обычно считают. Если статистика единичных взаимодействий инди
вида со средой у обоих авторов достаточно очевидна, то гораздо менее
заметна другая статистическая идея - понимание объекта как суммы его
признаков. Только полагая народное хозяйство "как бы простой ариф
метической суммой интересов всех составляющих его единиц", можно
признать "совпадение индивидуальных хозяйственных интересов с общими
интересами страны или народа" [47, с. 561]. Аналогично, лишь признав
организм суммой его признаков, можно рассматривать эволюцию как
последовательное вытеснение прежних организмов новыми, чьи признаки
лучше. А.А. Любищев 1см. 28, с. 50 ] называл такое понимание
эволюции мерогенезом. Это вытеснение хорошего лучшим стало после
Дарвина популярным способом понимать всякое развитие вообще, в том
числе и в экономике.
Однако велико и различие: если у Смита взаимодействие индивидов
было двояким - конкуренция и взаимные услуги (они-то и образовывали
общее благо), то у Дарвина познавательной основой схемы была одна
конкуренция, а многочисленные оговорки о позитивном взаимодействии
остались чуждыми схеме и в логику дарвинизма не вошли. Эта логика
предельно четко сформулирована в конце "Происхождения видов": "..все
эти прекрасно построенные формы, столь отличающиеся одна от другой и
так сложно одна от другой зависящие, были созданы благодаря законам...
Эти законы, в самом широком смысле - Рост и Воспроизведение, Наслед
ственность, почти необходимо вытекающая из воспроизведения, Измен
чивость, зависящая от прямого или косвенного действия жизненных
условий и от упражнения и неупражнения, Прогрессия размножения, столь
высокая, что она ведет к Борьбе за жизнь и ее последствию -
Естественному отбору, влекущему за собою Расхождение признаков и
Вымирание менее совершенных форм. Таким образом, из войны природы,
из голода и смерти непосредственно вытекает самый высокий
результат..." [16, с. 666].
Столь блистательное отсутствие среди законов эволюции всего, что не
касается размножения и вытеснения (т.е. почти всех законов биологии),
тоже нельзя понять без междисциплинарного анализа. Почему Дарвин
напрочь отказался от всякой физиологической, морфологической, эмбри
ологической и палеонтологической аргументации*, хотя сам был, между
прочим, квалифицированным палеонтологом? И почему столь однобокая
схема была принята почти на ура? Ответ на эти вопросы, по сути соци
ально-психологические, выходит за рамки моей компетенции, но нужно хо
тя бы задать их. Что касается возможных путей поиска ответов, то, кро
ме указания на характерное для XIX в. статистическое понимание науч
ности и истинности, отмечу еще болезненное отношение европейской
культуры XIX в. ко всему, что связано с размножением человека (см.
(23)], тогда как книга Дарвина рассматривалась тогдашней широкой пуб
ликой именно как теория происхождения человека (хотя о человеке там
Отдельные высказывания Дарвина по этим темам полемичны, т.е. никак не связаны с
его конкретной схемой, с позитивной конкретной аргументацией (см. (58)].
как раз речи не было) и действительно обсуждалась в обстановке сканда
ла (литературу о восприятии учения Дарвина см. (53, 61)]. Наконец,
нельзя забывать и о том понимании борьбы как фактора прогресса,
которое входило тогда в обиход в связи с теорией классовой борьбы.
Хотя конкуренция (между своими) резко отлична от классовой борьбы
(своих с чужими), однако постоянному смешению их в массовом сознании
удивляться не приходится - дело ведь в самой идеологии борьбы как
фактора прогресса, идущей из античности, но далеко не одинаково
популярной в разные эпохи и в разных регионах. Если говорить об
английской науке, то в ней корнем идеи борьбы как исходной обычно
называют учение Т. Гоббса (середина XVII в.), который рассматривал
"войну всех против всех" в качестве естественного состояния людей и
видел в государстве прежде всего инструмент преодоления гражданской
войны. Тем самым, наблюдаемое мирное состояние - всего лишь равно
весие различных эгоистических стремлений, только формы эгоизма, по
лезные обществу, именуются добром, а вредные - злом; этики как тако
вой нет ни в природе, ни в обществе. Это Гоббсово "учение должно быть
рассматриваемо как первое и самое резкое выражение того воззрения,
которое, в заметной зависимости от него, применили к состоянию об
щества английские политикоэкономы и которое, наконец, английский ес
тествоиспытатель распространил на объяснение всей органической
жизни", - писал В. Виндельбанд [9, с. 126].
Противоположный Гоббсу взгляд на государство высказал в 1662 г.
Граунт: "Мне жаль, что хотя искусство правления... состоит в том, как
сохранить мир и изобилие, люди изучают только ту часть его, которая
учит, как вытеснить и опередить другого" [69, с. 78]. К XIX в. эта позиция
развилась в известную концепцию государства как чистого средства
принуждения и абсолютного зла.
Отсюда - противоположные взгляды на борьбу как на всеобщее зло и
как на всеобщее благо, со всем спектром промежуточных суждений 1см.
(65)]. Истину здесь вообще нельзя найти, пока не преодолен сам
статистический взгляд на мир. Требуется системная познавательная
модель, в рамках которой можно уяснить: как конкуренция, так и
сотрудничество - разные аспекты поведения элементов единой системы.
К этой модели мы обратимся позже, а сейчас нам следует закончить с
периодом изолированных концепций эволюции.
Прежде всего отметим, что в этот период истинное знание воспри
нималось именно как набор деталей. "Истина - только в деталях" -
провозглашали в XIX в. немецкие статистики [37, с. 12], по мнению кото
рых попытки познат*целое ведут лишь к "неустойчивым и меняющимся.
теориям" (Там же, с. 10]. Полное знание воспринималось как полный
набор деталей, и венцом такого знания в биологии выступил дарвинизм,
отводивший любые возражения одним доводом - еще не все детали из
вестны. Такая позиция была основной до 70-х годов XX в., но иногда выс
казывается и ныне. Для примера приведем целиком высказывание пале
оботаника А.В. Гоманькова о сущности дарвинизма: "Селекционизм -
идеология эмпириков; тех, кто любит детали и подробности; тех, кто
стремится познать каждое явление во всей его полноте и потому - уни21
кальности. Отсюда - любовь селекционистов к проблеме происхождения,
т.е. к истории с ее прихотливыми извивами и непредсказуемыми резуль
татами. История всегда конкретна и уникальна" [14, с. 75].
Приходится вновь напоминать, что собиранием деталей полноту знания
невозможно получить в принципе, на что особо указывал Любищев.
Чтобы составить хоть какое-то представление о местности, приходится
делать карту, т.е. вводить уменьшающий масштаб и тем самым отбра
сывать детали: чтобы охарактеризовать историю, надо не описывать
"каждое явление во всей его полноте" (да и что счесть полнотой -
описание день за днем, минута за минутой, секунда за секундой или еще
мельче?), а вычленять объект и описывать его - тогда сама логика
объекта (карты, процесса) укажет необходимую степень полноты.
Вычленение логики объекта и есть системный подход.
Далее, та история, которая "всегда конкретна и уникальна" - это не
история как наука, т.е. не теория эволюции, а лишь история как рассказ.
Если же говорить о селекционизме, т.е. о теории, то она, независимо от
степени ее истинности, претендует на общее объяснение явлений, и пол
ная неудача ее в этом плане' состоит, между прочим, в неумении
разграничить общее и частное.
Заслуживает внимания и "любовь селекционистов к проблеме проис
хождения", так как со времен Эрнста Геккеля объяснить эволюцию
значит для дарвиниста указать каждому таксону место на родословном
древе. У самого Геккеля древо было довольно конкретно и детально
(см. (71)], затем более ста лет сотни авторов конкретизировали и детали
зировали его (и каждый считал свой вклад истинным), и вот через 1 10 лет
"Encyclopaedia Britannica" подвела этому процессу своеобразный итог.
Казалось бы, новые данные должны были добавить ветвей и прорисовать
их более четко, но случилось наоборот: весь, с позволения сказать, ствол
тянется только от вирусов до бактерий, а остальное - робкие *едкие
пунктиры [см. (67)]. Дело в том, что каждая "предковая форма" при
детальном изучении оказывается "предковой" только по некоторым
свойствам, а по другим никак таковой быть не может (естественное
следствие комбинаторного характера разнообразия, на которое указывал
еще Мопертюи: "Память о первичном состоянии элементов исчезает, и от
нас остается скрытым наше происхождение"). Поэтому теперь говорят не
о предковых формах, а о формах, близких предковым, но систему
продолжают изображать древом ("факты гибнут, теории остаются", как
говорил натурфилософ В.П. Карпов). Чтобы построить хотя бы такое
убогое древо, приходится брать за основу классификации немногие
признаки, а остальные игнорировать как "имеющие невысокое таксономическое
значение". Если добавить, что вирус ничьим предком быть не
может (поскольку сам является лишь добавкам к организму), то ясно, что
Геккелева идея зашла в тупик. О едином предке можно говорить лишь
игнорируя экологию, ибо и предок жил в экосистеме.
* В книгах по дарвинизму всегда, как и у Дарвина, отсутствует описание фактической
эволюции (кто за кем жил) - в этом отношении типичны книги Майра [29] и Солбригов [491.
Наоборот, описание фактической эволюции по сути никогда не бывает основано на аппарате
селекционизма.
Наконец, не следует преувеличивать и уникальность истории: уникаль
ны лишь комбинации элементов, тогда как сами элементы повторяются,
могут быть выстроены в ряды, что и дало возможность существования
всех наук. В частности, выявлением закономерностей исторического про
цесса занята историческая наука, которая смогла бы быть только нагро
мождением рассказов, если бы ее объекты были сплошь уникумы. Другое
дело, что степень повторности (полнота рядов) в разных науках очень
различна, и в некоторых (например, в биологии, лингвистике, социологии)
потребовались специальные приемы анализа, чтобы ряды увидеть.
Так, вне эволюционизма (и даже подчас в противовес ему) возник
структурализм - метод анализа совокупностей, призванный выявлять
относительно устойчивые соотношения между элементами (как внутри
совокупности, так и между совокупностями); для структурализма отноше
ния между элементами важнее, чем сами элементы и их история'. Хотя
задачи структурализма неэволюционны (по крайней мере в постановке
этнолога Клада Лови-Строса, заложившего основы метода в 50-е годы
XX в.), однако оказались базой для нового междисциплинарного эволю
ционизма, поскольку именно структурализм позволил увидеть сквозные
закономерности в организации разнообразия эволюционирующих объек
тов. В 1986 г. зоолог Атухиро Сибатани ввел термин "биоструктурализм",
однако сам биоструктурализм ясно осознан как теоретическое направ
ление С.В. Мейеном 1см. (78)], не предложившим сперва ему названия, а
позже пользовавшийся терминами "типология", "таксономия и мерономия"
(см. (34)] и т.п. Уже после кончины Мейена я предложил для всего
комплекса методов анализа разнообразия термин "диатропика" (см. (62)].
Кроме выявления самих свойств структуры разнообразия (структурализм,
семиотика), диатропика изучает механизмы реализации и развития этих
структур (подробнее см. (63)].
Исходным пунктом диатропического анализа является построение ряда
объектов и сопоставление рядов. Ряд играет в диатропике ту же роль, что
в экспериментальных и наблюдательных науках играет факт. Наиболее
наглядны ряды знаков - их изучает семиотика. Семиотический анализ
мифов заложил основы структурализма, и мы сейчас убедимся, насколько
это оказывается полезным для понимания проблематики эволюционизма.
3. Мифологемы эволюционизма
Слово "семиотика" букв*ьно - наука о знаках, а русское знак происхо
дит от знать (ср.: знакомый). Однако греческое сэмэйон (знак) происходит
от Сэма (сигнал), равно как и латинское signum (знак) происходит от signs
(отличать, метить). Поэтому полезно иметь в виду, что семиотика, в пер
вичной основе своей, скорее - наука о метках, чем о каких-либо единицах
знания или познания.
Ранним примером структурализма явилась теория химического полиморфизма, где была
установлена "близость форм полиморфных тел, хотя бы и принадлежащих к разным
системам" [8, с. 17). На эту работу мне любезно указал С.В. Чебанов. --*-*.
На примере дарвинизма легко видеть, как первичный термин, взятый в
качестве метки (а вовсе не единицы знания), может определять само
направление научной мысли, определять круг аргументации учения и даже
его успех. Слово selection в дни молодости Дарвина означало исключи
тельно селекцию, т.е. искусство выведения новых сортов и пород. В
селекции нет места сравнению вариантов по их размножаемости (если
только не ставится цель изменить именно размножаемость), и Дарвин,
вводя словопару natural selection, имел в виду избирательное скрещивание
чем-то выделенных (отмеченных) вариантов друг с другом, а вовсе не
преимущественное выживание их, как стали считать позже. Поначалу
"селекционером" выступал у Дарвина Бог, затем такая трактовка исчезла,
и выражение natural selection приобрело статус метафоры (анализ см.: (54,
55, 59)]. Бог стал упоминаться не столько в качестве постоянного
движущего агента, сколько в виде неопределенного первоначала. Полу
чалось как бы, что Бог запустил механизм "естественной селекции" и
более в него не вмешивается или вмешивается редко. Попытки
конкретизировать этот смутный эскиз не сыграли в науке большой роли,
поскольку дарвинизм был тогда уже догмой. Как же он стал ею?
Долго бытовавшее мнение (шедшее от поздних воспоминаний Дарвина
и его друзей), что дарвинизм победил как обобщение фактов, ни на чем не
основано и отвергнуто западными дарвиноведами. Дело оказалось в
другом - в новом видении мира и новом методе рассуждения. Посту
лировав эволюцию как постепенную смену признаков (статистический
взгляд) и естественный отбор как исходную абстрактную идею, Дарвин
дал объяснение самых простых, а с тем и самых известных, актов
эволюции. Объяснение было столь же расплывчато, сколь и постулат,
однако было надолго принято наукой - именно в силу некоего позна
вательно-эмоционального единства, коренившегося в понятии естествен
ного отбора, в обманчивой понятности знака. Это хорошо видно по ранним
дискуссиям о дарвинизме (1859-1864), которые на английском языке
выглядели как споры о роли естественного отбора, а на других языках -
как обсуждение вариантов перевода самого термина "natural selection"
1см. (55)]. Очевидно, что термин natural selection выступал как непонятный
знак (символ). И признание дарвинизма произошло отнюдь не с прояс
нением смысла термина (наоборот, с этим прояснением связана самая
серьезная критика дарвинизма), а с привыканием к нему. Сочетание слов
natural и selection более не травмирует слух специалистов (как травми
ровало тогда), термин прижился, а с ним прижилс
...Закладка в соц.сетях
