Жанр: Электронное издание
siemin01
...омбовозы.
Как появлению товарного поезда, им предшествовали оконная и жестяная дрожь,
хруст межэтажных перекрытий. И, только когда фосфор встречался с землей и в
топке вдруг открывалась тяга, кожа невольно отвечала этой вспышке красного
света.
Кто- то решился выйти из бомбоубежища. Полицаи покрикивали лениво. Земля горела
уже по всему горизонту, но, судя, по голосам, настроение у полицаев не было
подавленным.
Поддувальный свет освещал их возбужденные лица, портупеи, сапоги. Угольная
краснота плавилась в окнах бараков. Ясно были освещены бараки, лагерная площадь,
мост, лестница, ведущая на мост, городские дома, окна которых издавали то самое
паническое стеклянное дребезжание.
За тридцать лет, прошедшие после войны, я много раз пытался рассказать о своих
главнейших жизненных переживаниях. Но только обжигался. А что можно рассказать
криком! Слух послевоенного человека уже не настроен на крик. Живая память
сопротивляется насилию, может, больше, чем живой человек. Кровеносными сосудами
она связана с твоей жизнью. Нельзя изменить память, не рассекая сосуды. Но чем
дальше прошлое, тем короче в нем время, тем легче в этом коротком времени самые
страшные несчастья. Старчески уступчивой делается память, сталкиваясь с новыми
интересами. А живое, сегодняшнее нетерпение готово многим пренебречь. Однако чем
правдивее воспоминания, тем больше в них дела.
Мы радовались железнодорожному грохоту в небе, страшному огню, сжигавшему целые
промышленные районы, города. Горел гигантский военно-промышленный комплекс,
сплавленный страшной идеей превосходства одних людей над другими, и в другом
огне сгореть не мог. Через много лет после войны я прочитал, что в этом огне
гибли невинные люди. Тогда это и в голову не приходило. Да и как взвесить вину,
как отделить ее от людей? Если не доросли до сознания своей вины, значит ли, что
не виноваты? А если нравственный долг не по силам, извиняет ли это нас? Практика
склоняет к снисходительности. Но и сегодня я вижу тот огонь сквозь колючую
проволоку, которую он должен был разрушить.
И полицаев огонь возбуждал. Они стояли в освещенном пространстве, называли друг
другу города и городки, над которыми шла бомбежка, и словно радовались своей
проницательности. До освобождения оставалось двенадцать дней. Никто этого знать
не мог, но это уже было в воздухе.
Когда военнопленные вернулись, Ванюша сказал:
- Заблудились. По шоссе патрули. Фронт! Десант ждут.
Они еще дважды ходили ночами и как будто сумели выйти на тот самый бауэрский
хутор, но было уже поздно, и они вернулись. На следующую ночь Аркадий предложил
пойти и мне.
- Дом очень большой,- сказал он.
Ванюша держал проволоку, пока мы выползали. Потом я подержал. В темноте сразу
потерял ориентировку и уже не смотрел по сторонам. Мы скоро сошли с асфальта, и
я в первый раз в жизни оказался ночью за городом. Я не запоминал дорогу,
отчаивался своей неспособности отличить пройденный участок от того, по которому
идем, но навсегда запомнил гул открытого пространства, выпуклость ночных звуков
и поразивший меня собачий лай. Не знаю, что уж было неожиданного для меня в этой
деревенской собачьей перекличке. Но что-то замерло во мне, когда четкий, как над
речной поверхностью, пришел откуда-то собачий брех. Первой собаке отозвалась
вторая, им, будто совсем издалека, из-за горы, ответила третья. А за горизонтом,
углубляя мое представление о ночном пространстве, неразборчиво застонали еще
несколько собак. Едва я успел сообразить, что это вовсе не хор, что у тех, за
горизонтом, есть свои причины для лая, а у этих свои, как где-то рядом залился
пес. Он провожал нас. И я понял, что поражает населенность темноты. Для собак
наше присутствие - не секрет. Я почувствовал прозрачность темноты, ее холод и
световую зыбкость. С самого начала решив, что смотреть по сторонам мне не нужно
- запутаюсь, испугаюсь и других запутаю,- я шел, всматриваясь в спины Ванюши и
Петровича. Вначале впереди шли Аркадий и Николай, но на какой-то развилке они
засомневались, и вперед вышли Петрович и Ванюша.
Первым двигался невысокий Петрович. На нем были старый немецкий солдатский
китель и толстые спецовочные брюки из стекловолокна. И китель, и брюки были
велики. Брючные калоши и рукава кителя подвернуты и подшиты. Хозяйственного
Петровича часто рызыгрывали, советовали отрезать лишнее. Он неохотно втягивался
в разговор, отмалчивался, потом не выдерживал.
- Тебе не мешает? - спрашивал пристающего.
- Нет.
- Мне тоже.
- Все-таки, Петрович, лучше укоротить.
- Понадобится.
- Зачем?
- На латки.
- И так будут латки.
- Отрежу - вещь испорчу. Зачем портить вещь?
Сердился, будто досадовал на неожиданное неудобство. Голос делался напряженным и
словно застенчивым. Но пристающие не унимались.
- А если бы большой кусок кожи на подметку прибил, лишнее отрезал бы?
- На язык тебе подметку надо, чтобы не стерся. Ты любую вещь погубишь.
Сердиться Петровичу было как бы несподручно, не по характеру. Утомительное
состояние. Особой мягкости я у него не замечал. Но человек он был явно
уравновешенный.
Портняжное или сапожное ремесло было как раз по нему. Ботинки у него были с
несношенной подошвой - на подошву набивал резину или кожу. "С запасом" у него
было все: и ботинки, и одежда. И шел из-за этого подпрыгивая, и брюки
оттопыривались на заду. Я никак не мог понять, по каким признакам он в этой
темноте узнает дорогу. Но наконец и Петровичу не хватило чутья. Он подождал
Ванюшу. Некоторое время они двигались почти рядом, потом Петрович будто
смирился, отстал.
Несколько раз останавливался и Ванюша, и тогда я понимал, что в ночных звуках, в
собачьем лае поражает еще и некая похожесть. Будто это и не Германия вовсе...
Неожиданно наткнулись на колючую изгородь, попытались обойти, потом перелезли
через нее, шли по вскопанному, грузли в мягкой земле, опять лезли через
изгородь. И, когда все уже устали верить Ванюше, он сказал, что помнит
направление и все время ориентируется по автомобильному шуму, который доносится
с близкого шоссе.
Шоссе мы иногда видели: то с горки, то рядом, сквозь деревья.
Потом ноздри мои уловили какое-то изменение в воздухе. Это был запах коровника,
соломы, крестьянского жилья.
- Вот! - сказал Ванюша, и я увидел, что сгусток темноты, на который он
показывал, приобретает те самые очертания, которые я уже много раз представлял
себе.
Дом действительно оказался очень большим. И, когда мы собрались в тени его, я
почувствовал, что и четверть дела не сделаны. Или что оно еще дальше
отодвинулось от нас. Ванюша толкнул калитку, прошел вдоль стены к двери,
надавил, потянул и вернулся.
- Плотный засов. Не шевелится.
Петрович и Аркадий зачем-то пошли в сарай. Пробыли там довольно долго. Когда
вернулись, Петрович сообщил:
- Этот дом. Сарай я хорошо запомнил.
Под ногами Петровича похрустывало, и говорил он громко.
- Тише, Петрович,- сказал Аркадий.
Меняя место, Петрович чертыхнулся и нашумел еще больше. На него шикнули и
посмотрели на окно. В густой темноте единственное на торце дома окно долго не
замечали или считали дальше, чем оно было на самом деле. Кроме того, от
возбуждения, должно быть, темноту ощущали непроницаемой и для глаз и для слуха.
А теперь темнота немного рассеялась и вспомнили, что уже давно переминаемся,
хрустим, громко шепчемся и даже посмеиваемся. Этаж высокий, но даже спящего
можно растревожить. Все замолчали и долго всматривались в черноту стекла.
Вернулся Николай, ходивший к соседним домам удостовериться, что там все
спокойно, и опять возник шум.
- Э-э! - с опасением позвал он, не различая и не узнавая нас в темноте.
- Тише! - ответили ему.
- Что такое? - спросил Николай и, увидев, куда мы смотрим, тоже взглянул на
окно. Мне показалось, что чернота за стеклом на секунду сгустилась и отхлынула.
Я посмотрел на Николая, Ванюшу, они молчали, и я промолчал тоже. Потом уходили
Аркадий и Николай, возвращались, звали с собой Петровича. И каждый раз их
возникновение из темноты казалось опасным. Приходили возбужденные, но я
чувствовал, что плана нет и что он даже не созревает. И уводит Аркадий с собой
Петровича и Николая просто потому, что они ему симпатичнее нас с Ванюшей.
Наконец Аркадий, Петрович и Николай явились еще раз и Аркадий сказал, что они
втроем попытаются проникнуть в дом через коровник. Там непременно должна быть
внутренняя дверь. Ванюша должен сторожить фасад, мне надо оставаться на месте и
следить, чтобы никто не вышел из дому. Они найдут ход, откроют дверь и позовут
нас. Если произойдет что-то чрезвычайное, бежать надо к роще и там не искать
друг друга, а в одиночку пробираться в лагерь. Либо, по обстоятельствам, уходить
искать место, отсиживаться до освобождения.
Вот это и было самым страшным. К этому я совсем не был готов.
- Где роща? - шепотом спросил я Ванюшу. И он прежде, чем исчезнуть в темноте,
куда-то показал рукой.
Ванюшин жест растворился в темноте и никак не помог мне сориентироваться.
Аркадий, Петрович и Николай, чтобы не оказаться под окнами, пошли к коровнику
вокруг усадьбы, а я остался один и испытал страх слепоты. Минуту я пытался
вспомнить, куда же показывал Ванюша, но темнота подступала одинаковой со всех
сторон, и я толкнул калитку и вошел во двор, чтобы лучше контролировать дверь, в
которую в случае удачи нас с Ванюшей должны были впустить. Шорохи шагов замерли,
и установились темнота и тишина. Я прислушивался, но ни в коровнике, ни в доме
ничего не было слышно. Никаких звуков не было и тогда, когда они, по моим
расчетам, должны были появиться. От напряжения я временами слеп. В один из таких
моментов мне показалось, что из двери что-то вытекло. Пока я с оборвавшимся
сердцем понял, что дверь открыли, и открыли бесшумно, кошка пробежала через двор
к сараю. Я еще надеялся, что дверь открывали специально, чтобы выпустить кошку,
когда кто-то рослый и будто смущающийся отделился от двери. Движения его были
спрашивающими. Постоял, взял рядом с дверью не замеченные мною вилы и словно
показал их. И первый шаг его был спрашивающим. Меня он не видел. Там, где я
стоял, тень была гуще. Я отступал к калитке и вспомнил о револьверчике только
тогда, когда уперся в нее спиной. Калитка открывалась во двор, и теперь, чтобы
выйти, надо было сделать шаг или два навстречу тому, с вилами. Я присел под
заборчик и только тут почувствовал в руке маленькую рукоятку. Под бойком в
барабанчике была пустая ячейка. Я щелкнул. Словно ждал этого звука, человек
остановился и... кивнул. Я передохнул, увидев его оцепенение, и шепотом
скомандовал:
- Цурюк!
- Назад!
Кивая, будто в заговоре со мной, он так же осторожно отступил, и я услышал, как
он закрывает и запирает дверь.
Это было все! Надо было давать знать нашим.
Пока шли сюда, я во всем на них полагался. В дороге было много опасного,
невыясненного, рано было о чем-то думать. К тому же взрослые столько раз
возвращались ни с чем, что и я был готов к этому же. И не огорчался этим.
Главное - со всеми! Мысли о цели были заморожены. И я не торопился их
размораживать. А когда мы все-таки добрались, мне показалось, что и Аркадий, и
Петрович, и Николай, словно как и я, еще по дороге полностью удовлетворили свою
страсть к риску и только скрывают это друг от друга. Зачем иначе кружить вокруг
дома, а меня одного оставлять против главной двери? Вот и случилась нелепость.
Старший мастер был передо мной - в конце концов я узнал его,- а я его вернул в
дом, дал возможность запереться и приготовиться. Я пошел искать Ванюшу и едва не
столкнулся с ним. Он шел узнать, как у меня дела. Я с облегчением вглядывался в
него, как будто бы темнота должна была растворить его, а вот вернула. Или он
вынырнул, пробыв под водой несколько часов. Едва я успел рассказать ему о том,
что со мной произошло, как, обходя дом со стороны фасада, появились
Аркадий, Петрович и Николай. Возбужденные, еще более сдружившиеся, занятые
своим, они не удивились, увидев нас вместе.
- Нет входа из коровника,- сказал Аркадий.- Стена. Все осмотрели.
- Тихо! - сказал Николай.
Окно, под которым мы стояли, распахнулось. Открывалось оно наружу, и кто-то
старался выглянуть из-за стекла. Должно быть, в темноте стекло было полностью
непрозрачным.
- Поздно таиться,- сказал Ванюша, когда окно закрылось.- Все равно нашумели.
Расскажи,- сказал он мне.
- Да,- согласился Петрович, когда я кончил,- в темноте не сразу сообразишь.
- Растерялся,- сказал я.- Надо было его остановить, на револьвер свой не
понадеялся.
- Каждый бы растерялся,- сказал Петрович.
Николай стал перечислять:
- У мастера пистолет. Есть, конечно, в доме охотничьи ружья.
Оружие, которое может оказаться в доме, уже много раз учитывалось.
Стояли в сомнении.
- Я пойду постучу,- сказал Ванюша и, не ожидая ответа, пошел, прижимаясь к
стене. За ним, преодолевая смущение, неуверенность и несогласие, пошли Аркадий,
Николай и Петрович. За ними я. Шли, прижимаясь к стене, ожидая выстрела из окон
второго атажа. Стали по обе стороны двери, а Ванюша постучал и отклонился так,
чтобы его нельзя было увидеть из дверного оконца.
Но чернота за оконцем оставалась пустой. И вдруг Николай, которому не хватило
места под стеной, показал наверх. Над дверью - межэтажное лестничное окошко. И
там пристальное, невидящее, не замеченное нами, распластанное лицо.
- Полиция! - сказал Ванюша.
Человек забеспокоился, отодвинулся, лицо смазалось туманом.
Через несколько мгновений то же лицо приникло к дверному окошку. Человек освещал
себя карманным фонариком, показывал нам револьвер.
- Тюр ауф!
- угрожающе сказал Ванюша.
- Открой дверь!
Наверху с грохотом распахнулись два окна, и мужские голоса прокричали что-то
угрожающее. Потом один стал увещевающе и рассудительно звать:
- Гайнц, Гайнц!
Ванюша ударил дверь ногой. Я удивился - человек осветивший себя фонариком, был
старшим мастером. Не станет же он открывать дверь! Но тут я поразился - раздался
осторожный щелчок, и дверь приглашающе приоткрылась. Была секунда колебания.
Ванюша ударил еще. Дверь распахнулась, и мы услышали по узкому коридорчику топот
убегающего. Ванюша бросился за ним, подтолкнул меня, кого-то подтолкнул я, в
темноте узкого коридорчика бился плечами о стены и вдруг ослеп - в глаза мне
смотрел яркий рефлектор. Сквозь свет увидел узкие ступени - мастер убегал по
лестнице. И вдруг рефлектор дважды взорвался огнем. Я понял, в меня стреляют, и
тоже выстрелил. Как сквозь вату, слышал еще выстрелы и топот. А потом ощутил
пустоту коридорчика и тоже выбежал в темноту, пораженный и напуганный
согласованным, неожиданным и непонятным грохотом. Били в пустые кастрюли, ведра,
хлопали кастрюльными крышками. Будто в темноте разом обнаружились десятки лавок
жестянщиков. Била в кастрюли и кричала вся окрестность. Кричали в доме старшего
мастера. Колотушкой били во что-то жестяное в соседних бауэрских домах. Кто-то
быстроногий перед нами улюлюкал и пританцовывал. Кастрюльный грохот и крик
передавались за холм. Ничего подобного я представить себе не мог. Пока мы
секретничали, шептались, нас обложили. Хруст веток, наше дыхание прослушивалось.
Я понимал только одно - постыдно пропали. Видел, что и взрослые испытывают то же
самое. Мои силы были на исходе.
Слышали рев автомобильных моторов на шоссе.
Темнота не рассеивалась, но было ощущение, что вот-вот начнется рассвет.
В какой- то момент почувствовал, что крики и кастрюльный гром уходят в сторону.
Я еще не догадывался, что неожиданная самооборона увела от нас жандармов и
солдат. Загонщики знали местность. У них были свои соображения, куда мы должны
укрыться. А может, никто не мог предположить, что всех переполошили пятеро почти
безоружных лагерников, все искали парашютистов. А мы шли единственной дорогой,
которую знали,-в город.
На улицах была темнота. Под мостом, у лагерной проволоки, долго прислушивались,
в лагере было тихо. Не было видно и дежурных полицаев, которые обычно
прохаживались между бараками.
Утром погнали рыть бомбоубежище. Полицаи лениво выкрикивали фамилии. Многие
скрывались в бараках. Я ждал и сразу затесался в строй, хотя никто меня не
вызывал. Привели к подножию горы. Разобрали кирки и лопаты, но работать не стали
- куда-то сразу исчез фоарбайтер. Склон горы просох под апрельским солнцем. Я
выбрался на траву. От пережитого, бессонницы, от слабости и голода, оттого, что
на земле тишина, а в небе солнце и шелест снарядов, меня впервые отпустил страх
- не за свою жизнь, а куда более обширный и мучительный,- и я заснул.
Разбудили меня земляной холод и привычный ужас, что допустил оплошность, которая
может оказаться последней в моей жизни. Я услышал негромкие немецкие голоса.
Однако не отпускала и сонливость. Надо было перебраться на прогретое солнцем
место. Приподнялся и увидел десятка два немецких солдат. Это были раненые из
ближайшего госпиталя. Их я не боялся. Это были те же кранки. Они приходили
греться на солнце. Я прекрасно знал их психологию.
А ведь когда-то казалось, что они заговорены от смерти своей самоуверенностью,
техникой, даже своим непопятным языком, который скрывает какие-то секреты.
Теперь я видел в бюргогаузе заготовленные впрок мешки-гробы, ямы их братских
могил, шлак, которым затекают колосники в котельной госпиталя. Видел, как
страданием им заламывает головы, когда их переносят из санитарных машин в
бюргогауз. Слышал, как в панике они пытаются защититься кастрюльным громом.
Пришло время мне думать, что умирают они, пожалуй, даже слишком легко.
В госпитале они нанюхались гниющей плоти, знали, чем пахнут их собственные
бумажные эрзац-бинты - в такую войну на все раны настоящих бинтов не напасешься.
И никому из них в голову не придет причинить мне вред. А были бы здоровыми,
обязательно нашлось бы несколько крикунов.
Они тоже прислушивались к снарядным траекториям, и в тихих их голосах, в
доверительных интонациях было слышно облегчение.
По дороге в лагерь видели новобранцев-батарейцев, которые в шеренгу
выстраивались за лафетами своих пушек. По команде унтер-офицера они бросались к
своим местам. В каждом расчете был один, которому нужно было обежать щит и
поднырнуть под стволом. Он стремительно сгибался и разгибался. Упражнение не из
легких потому, что пушки приземистые, а повторялось оно непрерывно. Новобранцы
были узкие, на новеньких пружинках. Заняв места у пушки, они вновь по команде
выстраивались в шеренгу. В ответ на команду вся шеренга с готовностью
вздрагивала, срывалась, охватывала пушку, изготавливалась к выстрелу. Унтерофицер
кричал, и они рассыпались кто куда. Новая команда, и опять дрожь
готовности пронизывает тоненькую шеренгу. Я смотрел на тех, кому надо было
подныривать под стволом. Ни разу они не схалтурили, не обежали ствол. Потели на
ярком апрельском солнце. Новобранцы почему-то были в темных мундирах, а унтерофицер
в обычном серо-зеленом. И никакого запаздывания на команду. Будто не
видели раненых на горе, будто не прояснило им зрение приближение неизбежной
капитуляции.
Пушки стояли среди редких деревьев. С позиции видны городские дома, дорога, мост
и наш лагерь под мостом.
Потом была ночь, когда невыносимы стали каторжные барачные запахи. Они полезли
изо всех щелей. Секунды нельзя было оставаться в этом воздухе. Среди ночи
обнаружили, что в вахтштубе нет полицейских и лагерные ворота не охраняются.
Сломали замок в сарае, вооружились лопатами и кирками, поставили к воротам
добровольцев. С каким напряжением все старались уловить приближение главной
минуты, может быть, заметней всего было по лицу Ивана. Длинная, любопытная шея
его вытягивалась, он тревожно всматривался в наши лица. В барачном рассвете его
обычно румяное лицо стало серым. Давно Иван начал рассказывать всем, что у него
в Красной Армии два брата. Но неизбежное приближалось, и он чувствовал, что
главной минуты ему не пережить. Когда поблизости ударили пулеметные очереди,
Иван вдруг бросился к лестнице, которая вела на мост.
- Иду встречать братов! - закричал он. Его не задерживали.
Я уже говорил, что в лагере было два выхода. Узкая лестница на мост, по которой
бежал Иван, и выезд в город, закрывавшийся воротами из колючей проволоки. У этих
ворот в панике переодевался в штатское солдат. Он бросил и военный мундир, и
винтовку. Таких винтовок мы за утро подобрали несколько штук. Еще трудно было
понять, способны ли эти винтовки защитить лагерь, когда по лестнице на лагерную
площадь скатились несколько солдат с винтовками наперевес. Ни на одном уже не
было полного мундира. Форменные брюки, штатские пиджаки. Их привел лагерный
полицейский. По лицам их было видно, как они спешили. Прислушивались к тому, что
делается наверху, в городе, пытались согнать нас к земляному откосу, ведущему на
мост. Там, рядом с водосточной трубой, уже стояли человек пятнадцать. Солдаты
направили винтовки, полицай кричал, чтобы сдавали оружие. Этих полупереодевшихся
в штатское солдат собрали в самый последний момент. По их худобе, по тому, как
быстро они бежали по лестнице, рассыпались по лагерю, по всем ухваткам было
видно, что они опытные солдаты. Но они уже пережили одну панику, переоделись, их
было мало, они все время оглядывались, посматривали на лестницу. Снизу лестница
казалась очень высокой и узкой. Полицай кричал, а они вскинули винтовки. В этот
момент по ним выстрелили из наших четырех винтовок и револьверов, совсем рядом
заработал пулемет, весь лагерный двор наполнился людьми, солдаты побежали к
лестнице. Я думал, что все бегут догонять солдат, и что было сил побежал тоже,
споткнулся на лестнице, схватил брошенную винтовку, выстрелил и в этот момент
понял, что бегут не к лестнице, а к воротам, и сам побежал туда же. Кто-то
кричал:
- Танки!
Но я еще не мог понять, почему бегут, какие танки, почему в голове толпы
возникло замешательство. Увидел незнакомые машины, десантников в непривычной
форме на броне, увидел французов - военнопленных, окруживших танки, понял по их
восторженным крикам, что это американцы, но никак не мог сообразить, почему
офицер-танкист угрожающе кричит на нас, прогоняет, размахивает пистолетом. Танк
дернулся, крутнулся на одной гусенице, показал на секунду днище, повел
качнувшимся хоботом. И опять мы побежали, но теперь уже в лагерь. И вновь я не
успел разобраться, почему бегут. Кричали:
- Пушки!
Я увидел разрыв, не мог понять, почему американцы по нам стреляют. Догадался,
что танки бьют над нами, а по американцам стреляют пушки, стоявшие на горе. Я
слышал топот, крики, звонкие танковые выстрелы. Видел разрывы, возникавшие в
самой толпе, но не слышал их. Каким-то птичьим, легким воздухом наполнилась моя
грудь, когда я с теми, у кого было оружие, бежал по мосту и по горе к пушкам.
Когда мы прибежали, там уже никого не было.
Танки ушли, а в лагере задержались два американца санитара. Раненых снесли в
цементную трубу-бомбоубежище. Санитары, рослые, в касках, с квадратными белыми
сумками через плечо, гнулись под низким сводом. Увидев раненых, они побежали за
толпой в лагерь, а когда собрались назад, танки уже ушли.
Несколько часов они сидели в бомбоубежище, пока мы охраняли лагерь.
Кто- то, выходивший в город, прибежал и крикнул с изумлением:
- Простыни вывесили!
Это было невиданное зрелище - белые простыни, свисающие из каждого окна.
На лагерной лестнице появился Жан с бутылкой вина в руках. Он кричал. Надо было
спешить, чтобы куда-то не опоздать. Вышли в город, шли мимо сожженных военных
грузовиков. Какой-то немец, похожий на переодетого солдата, о чем-то спросил
меня, я ответил ему. И вдруг поразился тому, что отвечаю, не затрудняясь
поисками нужного немецкого слова. Память сама выдавала слово за словом, хотя за
секунду перед этим я ничего, казалось, о них не знал. Это было чудо, и я боялся,
что оно вот-вот иссякнет. Немец был доброжелательный и тоже, кажется, на белые
флаги смотрел с облегчением. Слава богу, кончилось - вот какое у него было
выражение. Он был не один. Их было пять человек с худыми, жилистыми солдатскими
лицами. Один из них сказал доброжелательному:
- Отбери у него оружие! Ишь, с винтовкой ходит!
Наши прошли вперед, мы задержались с Костиком. Я закричал, прицелился в немца.
Он не испугался, но доброжелательный стал всех успокаивать. Они ушли, мы с
Костиком побежали догонять своих. И пока бежали, я испытал странное ощущение:
было чудо, а теперь на его месте пустота. Это я про себя пытался повторить
слова, которые говорил немцу. И к первому восторгу, переполнявшему меня,
примешалось досадное чувство потери. Никогда не повторилось то, что случилось со
мной в первые минуты победы.
Ванюшу, Аркадия, Петровича, Николая и еще нескольких из нашего лагеря мы застали
у трехтонного ЗИСа, который когда-то, должно быть, стал немецким трофеем и вот
попал сюда. Приборная панель у него была разбита, но Николай что-то соединил "на
прямую", в баке оказался бензин, мотор завелся, в кузов набилось много
вооруженных лагерников, а я сел так, как давно мечтал,- на крыло. Николай вывел
грузовик из кювета на дорогу, сзади меня поддавало все сильней и сильней, а
впереди была только дорога, разбитая авиационными воронками. Как будто
осуществлялся давний, невозможный сон. И я это был и не я. И этот грузовик на
непривычных для него рурских дорогах. И в кузове мои товарищи, характеры которых
я хотел понять и перенять потому, что своему собственному еще не доверял. И
Костик, которому я давно перестал завидовать.
Остановились для того, чтобы набрать из брошенных машин бензину, и я больше
всего боялся, что кто-нибудь захочет сесть на мое место. Но никто на него не
посягал. С каждой минутой я все больше доверял Николаю. Он совсем не забыл свое
шоферское ремесло, и даже я, сидевший на крыле и закрывавший часть обзора, не
мешал ему вести машину. Николай вел ЗИС к радиостанции. Опять перед нами был
лес, курортные повороты выбеленного солнцем горного шоссе. Только воздух,
который переполнял мою грудь, был птичьим, легким. И, когда грузовик остановился
в самом центре эсэсовского лагеря, я спрыгнул и
...Закладка в соц.сетях
