Жанр: Электронное издание
siemin01
... с винтовкой наперевес побежал к
рослым военным, угрюмо смотревшим на наш грузовик. Огромная мачта радиостанции
была взорвана. Казалось, на полкилометра легла чудовищная цинковая или
алюминиевая труба, лишь слегка повторяя изгибы почти ровной местности. Падая,
труба даже не повредила приземистое, похожее на большой бетонный дот здание
аппаратной...
Потом были сумасшедшие воскресные дни освобождения. Невидимый под солнцем огонь
трещал на лагерном плацу. Горело сухое, травленное нашим дыханием дерево -
бессонные лагерники жгли вытащенные из бараков нары. Рушилась с танковым лязгом
империя, а здесь впервые за десятки лет была такая тишина, что слышно было, как
солнце светит. Не ухали горячие вальцы, не гудели мостовые краны на соседней
фабрике. Ни машин, ни трамваев, ни даже велосипедов. Лишь после такой
разрушительной войны из-под асфальта, булыжника, железнодорожных шпал, из-под
металлических сочленений станков могла выступить такая первобытная тишина.
Бумажным и табачным пеплом истлевала солома из выпотрошенных матрацев. Движением
горячего воздуха пепел поднимало вверх. Лица наши были испачканы, кожа опалена
солнцем и огнем. Смотрели на огонь, но щурились на солнце, отвыкли от него.
И в один из этих сумасшедших дней на лагерной лестнице я увидел коменданта. Ни
на кого не глядя, он шел к вахтштубе. Болезненно подрагивая на больной ноге,
поднялся по ступенькам, толкнул разбитую дверь. На секунду сжало сердце. Неужели
договорились с американцами? Кто-то вспомнил о приказе оккупационных властей
всем явиться по месту работы. Он шел на свое место! Лицо медленно менялось.
Ждал, когда увидим. Справлялся со страхом, услышав наше молчание. Наконец пришло
воспоминание о былой твердости, когда ему дали подняться в вахтштубу.
Через несколько минут его уже вели в штубу № 9. Он откидывался, проваливался при
каждом шаге на больную ногу. Хромота придавала ему вид благородной жертвы. Дверь
штубы забивали досками.
- Вечером будем судить,- сказал Аркадий.
Ни о чем больше нельзя было думать. Около штубы № 9 все время были люди. А часа
через четыре на лагерную площадь прикатили два "доджа". Американские солдаты с
повязками военной полиции - эмпи - направились к штубу № 9, и старший
потребовал, чтобы дверь открыли. Никто не подошел. Поднялся крик. Американцы
прикладами сбивали доски. Дверь открыли. Старший показал коменданту: "Выходи!" К
нему бросилась жена и дочь в белых гетрах, с бантами в волосах. Американцы их
почему-то привезли с собой.
Комендант долго ловил больной ногой воздух над ступенькой - никак не мог
решиться на нее ступить. Эмпи взяли под руки и подсадили в машину.
Если американцев было пятеро-шестеро, среди них всегда находился кто-то, кто
говорил по-русски, по-украински или по-польски. Был такой и среди эмпи.
Американцев ругали:
- Фашистов спасаете!
Русского американца звали Алик, он был сыном калифорнийского фермера и занимал
много места в пространстве. Они все занимали много места в пространстве, и,
может быть, впервые я почувствовал, как мы за эти годы истощились, ссохлись и
уменьшились. Кому-то особенно яростному Алик сказал:
- Застрелишь его?
- Да! - сказал тот.
Алик протянул ему свою тяжелую винтовку. Тот схватился. Алик потянул назад.
- Э нет! - сказал он.- Ты застрели, но чтоб я не видел. А у нас приказ.
Коменданта потеснили на сиденье. С двух сторон подсели эмпи, и машины укатили.
Нас перевезли в бараки бывшей охраны радиостанции. Потом пришло время прощаться
с Ванюшей и военнопленными - тех, кто помладше, отправляли в Крефельд, пообещав
самолетами перевезти к своим. Однако самолеты почему-то перестали летать. И мы с
Костиком и Саней, протомившись недели три и не получая никаких известий и
обещаний, решили вернуться в Лангенберг. Лагерь почти не охранялся, уйти было
нетрудно, но за пределами лагеря мы оказались среди чужих, во враждебной стране.
Дорогу в Лангенберг мы, естествено, представляли себе плохо. Сели на вокзале в
Крефельде на поезд, идущий в Дуйсбург. Мосты через Рейн были взорваны, но кто-то
нам сказал, что дуйсбургский мост уцелел. На какой-то станции увидели русского
парня, он сказал, что сам с той же целью ездил в Дуйсбург, моста там нет.
Пересели на поезд, идущий в обратном направлении, и к вечеру, миновав Крефельд,
вышли, не доезжая Дюссельдорфа. Не доезжая, потому что и у Дюссельдорфа моста
через Рейн не было. Спросили у немца, как пройти к переправе.
- О! - сказал он.- Сегодня не переправитесь.
Если взорваны мосты, на переправах должны быть заторы. Но все же то, что мы
увидели, нас потрясло. Что-то ужасно знакомое было в одежде людей, выстроившихся
друг другу в затылок. Километра на два тянулся этот хвост. Серо-зеленые пилотки
и мундиры, фуражки с высокими тульями, черные мундиры. Тут были пехотинцы,
танкисты, летчики, эсэсовцы, моряки. Знакомо расстегнутые на груди кители,
закатанные рукава, короткая стрижка. Выпущенные из лагерей военнопленные
группами и в одиночку добрались сюда. По дороге домой они встретили затор и
собрались в армию. Армия сама управляла собой. Нигде не было конвоиров, эмпи.
Было бы не так страшно, если бы эта толпа была смешана со штатскими. Армия
выстроилась на пустыре. Стать в очередь - значило заночевать с ними. И мы
решились, двинулись вдоль очереди вперед.
Истощенным, едва смывшим лагерную грязь, нам эти люди казались здоровяками. К
тому же выстроились они будто по росту. Самые огромные были впереди.
Нас скоро заметили. Мы слышали ворчание и выкрики. Мы прекрасно понимали, какое
настроение у этих людей, которым предстоит переночевать прямо на земле, не
выходя из очереди - до начала комендантского часа и, следовательно, до конца
переправы оставалось не больше сорока минут. Я видел, как, окаменев, шел Костик,
еще не отвыкший от своей шоргающей, лыжной походки. Саня с углубившимися
морщинами на старческом личике. Не все выкрики были одинаково враждебными, но
самое главное ждало нас, конечно, впереди.
У переправы возмущенные выкрики усилились, но все решил чей-то благодушный и как
бы начальственный голос:
- Зи хабен дох рехт!
- Они имеют право!
Рослые крикливые распорядители пропустили нас за деревянные перильца, отсчитали
партию, и мы оказались в моторке. За трехминутную, короткую переправу от одного
каменного берега Рейна до другого я не успел рассмотреть ни реки, ни своих
соседей. Густая темная вода без признаков течения даже не колыхалась в бетонных
или каменных берегах. В моем родном городе набережная была гранитной, а левый
берег свободный, песчаный. Но больше почему-то запомнилось похожее. Моторка была
уменьшенной копией парома, который в нашем городе перевозил отдыхающих на пляж.
В Дюссельдорфе пассажиры парома быстро разошлись, и мы пошли вслед за самой
большой группой, решив, что не только нам нужен вокзал. Приближение
комендантского часа нас всех торопило. Мы поглядывали по сторонам, присматривая
себе на крайний случай убежище в развалинах. Однако мало было развалин, в
которых сохранилось что-то, что можно было использовать как убежище. Кроме того,
все такие места был заняты. Солнце стояло низко, оно красным светом освещало
город, переработанный в красную кирпичную щебенку. Бульдозеры, расчищая дорогу
военной технике, сдвинули кирпичные осколки, кирпичные сцементировавшиеся блоки,
кирпичную крошку к тротуарам, к основаниям бывших домов. Над основаниями стен
красная щебенка холмообразно возвышалась. Над тем местом, где раньше были
бомбоубежища, подвалы, кочегарки, опускалась. Это была огромная холмистая
кирпичная пустыня, и низкое солнце ее освещало потому, что не было стен, которые
преградили бы солнечному свету дорогу.
Проходила военная машина, и в красном свете поднималась красная пыль.
Вообще- то дороги чистились тщательно, булыжник уже накатали до глянцевитости. И
эта рабочая, каучуковая чернота булыжника и асфальта посреди кирпичной пустыни
казалась удивительной.
Попадались затененные кварталы. Здесь развалины сохранили этажи, обнаженные
перекрытия. Кое-где среди перекрытий горел огонь - то ли спиртовка, то ли
керосиновая лампа, то ли маленький костер. Для костра, однако, в застывшем
кирпичном море трудно было найти материал. Все, что могло сгореть, сгорело
давно.
На перекрестках издалека светили своими белыми поясами и кобурами эмпи. Они не
останавливали, не мешали немцам, припустившим бегом. Но было понятно, что
военная полиция вышла на улицы перед отбоем.
Выбежали на площадь перед развалинами, в которых с облегчением узнали бывший
вокзал. И вслед за немцами - делать нечего! - нырнули в подземный ход. По живой,
шевелящейся навстречу входящим темноте, по казарменным запахам, огонькам
зажигалок, по голосам мы поняли, что здесь еще одна армия - военнопленные,
переправившиеся через Рейн. Мы шли в поисках свободного места, но всюду
натыкались на лежащих, сидящих, разговаривавших или дремлющих. При свете спичек,
которые иногда зажигали, были видны отблески в настороженных глазах. Нас
узнавали - русские! - и нам казалось, что за нашими спинами что-то смыкается. Мы
ведь пришли вслед за теми немцами, с которыми ехали в моторке, которые видели,
как мы прошли на переправу, минуя очередь.
Так мы ходили по подземному вокзалу, пока Костик не сказал:
- Давай выбираться, пока живы!
- Предупредительная сирена гудела,- сказал Саня.- До отбоя несколько минут.
- Там хоть на улице,- сказал Костик.- А тут придавят, как в могиле. Вон двое уже
привязались.
Я тоже заметил двух длинных в штатском, но с солдатскими прическами, как у
Павки-парикмахера. Они каждый раз оказывались там, куда мы приходили.
В темноте не сразу нашли выход. Выбрались благополучно и сели на ступени - ни на
улице, ни в подземелье,
- Идут,- сказал Костик.- Чего им надо?
Двое шли к нам, но смотрели по касательной: на нас и не на нас. Один
остановился, второй прошел. Первый спросил:
- Русские? - и вздохнул с облегчением.- Теперь нас пятеро.
И объяснил:
- Солдаты хотят придавить. Отбоя ждут. Вот ходят, компанию собирают.
Я представил себе живую, враждебно шевелящуюся темноту подвала и не понял, что
тут могут сделать пять человек.
- А что случилось?
- Двух побили.
Все, на чем можно было сидеть или лежать, в подземном вокзале было занято, и они
решили согнать двух солдат. С тех пор солдаты ходят за ними, ждут темноты. Это
была какая-то особая лихость: завязать драку в таком месте, отвоевать место,
которым все равно нельзя воспользоваться - убьют! И я ужаснулся энергии, с
которой мы добрались сюда. Но плохо это или хорошо, делать нечего, нас пятеро.
Мы поднялись и впятером - подошел и второй - стали прогуливаться около входа в
подземелье. А парраллельно нам прогуливалась группа молодых солдат. К ним кто-то
подходил-отходил - чем ближе к отбою, тем больше группа таяла. А когда их
осталось четверо или пятеро, они помялись немного и все разом ушли. Облегчение
было минутным - подвала нам не миновать. На площади уже маячили эмпи. Стрельбу
после отбоя они открывают без предупреждения. А двое новых знакомых нравились
мне все меньше. Переимчивы! Даже в складках рта что-то такое, будто вот-вот
заговорят по-немецки. И разговор угасает на подступах, словно друг друга не за
тех принимаем.
- Тоже решили остаться? - спросил первый.
Теперь все сошлось. Немецкая одежда, одиночество в этом разрушенном городе и
блатное стремление во что бы то ни стало отвоевать себе лучшее место.
- Нет,- сказал я.- Хотим скорее домой.
- Домой! - сказал первый.- Дурачье! Всех посадят.
Ссора могла иметь для них, а теперь и для нас самые сокрушительные последствия.
Мы поспорили и... разошлись. Они направились к развалинам, а мы с Костиком и
Саней, прижавшись друг к другу, так и просидели до утра на ступеньках у входа в
подземелье. Утром сели в поезд и через разрушенный город и через такие
разрушенные города приехали в Лангенберг.
Потом я много раз рассказывал, как мы с Костиком и Саней ехали из Крефельда в
Дюссельдорф, как переправлялись через Рейн. Вначале это был хвастливый рассказ о
том, что мы не побоялись пройти мимо целой армии раздраженных солдат, которым
ничто не могло помешать свернуть нам головы. Затем была гордость - вот как
хорошо быть гражданином страны-победительницы. Было удивление - традиционное,
впрочем - перед немецкой готовностью соблюдать порядок. Но каждый раз я с
тревогой чувствовал, что что-то важное остается неисчерпанным. Вот эта темнота и
теснота подземелья без электричества, без огоньков сигарет, с длинными
перерывами между вспышками зажигалок или спичек. Разговоры вполголоса не из-за
тесноты, а из-за невероятных развалин наверху. Как будто каждый боится, что
обвинят именно его. Как будто давят не темнота и потолок, а воспоминания о чемто
ужасном. Как будто все здесь опасаются, что их примут за тех, кемони являются
на самом деле. Совсем они не были похожи на знакомых мне французов
военнопленных.
И еще какие-то жуткие противоречия между страшными разрушениями и пассивностью
этой толпы, которая при таком перевесе сил отказывается защищать от унижения
двух своих кригскамарадов. Словно их военная выучка, военная энергия никак не
связаны с их собственной волей.
В августе под Магдебургом нас передали нашим. Под Берлином мы демонтировали
военный завод "Ардельт". Там меня разыскал отец, который со своей частью дошел
до Кенигсберга. К новому, 1946 году я был дома. Вернулся с ощущением, что знаю о
жизни все. Однако мне потребовалось тридцать лет жизненного опыта, чтобы я сумел
кое-что рассказать о своих главных жизненных переживаниях.
Закладка в соц.сетях
