Жанр: Электронное издание
pirogov
...ли. Когда перевезли туда
раненых, полил сильный дождь, продолжавшийся три дня. Матрацы плавали в
грязи, все под ними и около них было насквозь промочено. Оставалось сухим
только то место, на котором солдаты лежали не трогаясь, но при малейшем
движении им приходилось попадать в лужи. Больные дрожали, стуча зуб-о-зуб от
холода; у некоторых показались последовательные кровотечения из ран. Врачи
могли оказывать им лечебную помощь не иначе, как стоя на коленях в грязи.
Смертность от голода, болезней и ран была огромная, не говоря о
многотысячных потерях убитыми.
Между тем, в Медико-хирургической академии все шло по-прежнему. Борьба
между "черниговцами" и Пороговым продолжалась с прежним ожесточением.
"Черниговцы" понемногу одолевали Николая Ивановича: всякими неправдами им
удалась уже устранить его из городских больниц, где он был консультантом, и
добиться того, что больничное начальство выразило Пирогову недоверие в
вопросе о применении им хлороформа при операциях.
Оставляя должность консультанта, Николай Иванович резко заявил
больничному начальству, что оно находится под влиянием невежд, которым
дороги не интересы больных, а интересы своего личного благополучия.
"Я убедился уже несколько раз, - писал он, - что вы верите рассказам
людей, не понимающих дела, отставших от науки и презирающих все, что только
превышает их ограниченные понятия... Вы верите тем, для которых больница
есть просто казарма, больной - скучный предмет для переписки бумаг,
хлороформ и хирургические инструменты - дорогие вещи для госпитальной
экономии. Судите сами, может ли после этого человек со смыслом, с желанием
добра и пользы, с любовью к науке быть и оставаться консультантом в
больнице, совершенно униженной невежеством главного врача".
Положение Пирогова в академии становилось невыносимым. Надо было
уходить из нее. Николай Иванович предложил свои услуга для крымских
госпиталей. Военные чиновники предпочли не иметь дела с этим беспокоимым
человеком, любящим обличать ""порядки.
В это время у великой княгини Елены Павловны возникла мысль
использовать женский уход за больными и ранеными в военно-полевых
госпиталях, подобно такому же уходу в госпиталях мирного времени. Когда об
этом узнали в военно-придворных кругах, старые генералы загоготали:
"Придется, видно, пересмотреть штаты полевых госпиталей. Надо будет добавить
еще одно отделение - для венерических больных". Один из заправил военного
министерства, генерал Н. О. Сухозанет со свойственной ему грубостью старого
циника сказал императору: "Боюсь, ваше величество, молодые-то офицеры живо
этих сестер обрюхатят". Николай улыбнулся шутке старого воина, но когда
Елена Павловна заявила ему, что хочет поручить Пирогову заведывание
учреждаемой ею общиной сестер, император не стал упорствовать. В конце
октября 1854 года Пирогов получил "высочайшее повеление о командировании его
в распоряжение главнокомандующего войсками, в Крыму находящимися, для
ближайшего наблюдения за успешным лечением раненых". Это давало Пирогову
независимость от госпитального начальства всех рангов. Получил он также
разрешение самостоятельно набрать врачей в отряд великой княгини. Сестры
милосердия были подчинены ему непосредственно и единолично.
Николай Иванович приехал в Севастополь 12 ноября и немедленно окунулся
в работу. "Мне некогда, - писал он жене через два дня, по приезде в
Севастополь, - с восьми утра до шести вечера остаюсь в госпитале, где кровь
течет реками, слишком 4 000 раненых. Возвращаюсь весь в крови, и в поту, и в
нечистоте. Дела столько, что некогда и подумать о семейных письмах. Чу, еще
залп".
При первом же свидании с главнокомандующими Меншиковым Пирогов понял, с
кем он имеет дело. "Вместо человека, сознающего свою громадную
ответственность перед народом, который он вовлек в тяжелую, неподготовленную
войну, - писал Николай Иванович жене, - вместо начальника армии,
понимающего, что ему надо делать, я увидел площадного шута, не умеющего даже
соблюдать внешнее достоинство занимаемого им места".
Пироговских сестер милосердия госпитальное начальство встретило в
штыки. Эти господа сразу смекнули, куда поведет затея Пирогова - поручить
сестрам присмотр за материальной стороной госпитального хозяйства. Пирогов
должен был неустанно жаловаться, требовать и писать. Некоторые его выражения
в письменных просьбах показались начальству недостаточно вежливыми. По
жалобе начальника госпитальной администрации на то, что Пирогов употребляет
"неприличные выражения" и пишет ему "имею честь представить на вид" вместо
"имею честь просить", - Николай Иванович получил резкий выговор сперва от
главнокомандующего, а позднее от самого государя.
Фото Л. Я. Леонидова
[Pirog08]
Н. И. Пирогов
(1852 г.)
С литографии, изображающей Пирогова во время его петербургской
профессуры
Институт сестер милосердия оправдал возлагавшиеся на него надежды.
"Замечательно, - писал Пирогов для передачи Елене Павловне, - что самые
простые и необразованные сестры выделяют себя более всех своим
самоотвержением и долготерпением в исполнении своих обязанностей. Они
удивительно умеют простыми и трогательными словами у одра страдальцев
успокаивать их мучительные томления. Иные помогают раненым на бастионах, под
самым огнем неприятельских пушек. Многие из них пали жертвами прилипчивых
госпитальных болезней".
В некоторых госпиталях сестры доводили чиновников до самоубийства,
вскрывая их мошеннические проделки. "Истинные сестры милосердия, - радовался
Пирогов в письме к жене: - Настоящий героический проступок! Застрелили
аптекаря - одним мошенником меньше! Я горжусь их действиями".
В Петербурге к делу помощи раненым и больным солдатам пристроились
разные великосветские ханжи и лицемерки, старавшиеся придать общине
бюрократический и церковно-религиозный характер. Пиропов почувствовал новое
веяние в руководящих указаниях из столицы и в целом ряде писем к жене
сообщал для передачи великой княгине Елене Павловне, что несли вздумают
вводить в общине формально-религиозное Направление, то получатся не сестры,
а женские Тартюфы". Но когда из Петербурга пришло указание, что необходимо
считаться с некоторыми лицами, Пирогов написал резкое письмо самой Елене
Павловне. Жене он сообщал об этом: "Я высказал великой княгине всю правду.
Шутить такими вещами я не намерен. Для виду делать только также не гожусь.
Если выбор ее пал на меня, то она должна была знать, с кем имеет дело. Если
хотят не быть, а только казаться, то пусть ищут другого, а я не перерожусь".
Тиф свирепствовал в госпиталях. Сам Пирогов, все сестры, все врачи его
отряда переболели сыпным тифом, многие из них умерли.
Все они подвергались опасности от неприятельских снарядов во время
переездов по городу, при работе в лазаретах, в квартирах, где проживали.
Несколько раз возле Николая Ивановича разрывались бомбы. Но эти случаи не
имели никакого влияния на его самочувствие и работоспособность. Когда врачи
после небольшого ночного отдыха являлись рано утром на перевязочный пункт,
то постоянно заставали Пирогова уже за работой. "Как родной отец о детях, -
так заботится Николай Иванович о раненых и больных, - писала своим родным
сестра милосердия А. М. Крупская. - Пример его человеколюбия и
самопожертвования на всех действует. Все одушевляются, видя его. Больные, к
которым он прикасается, уже от одного этого как бы чувствуют облегчение".
Николай Иванович стал в Севастополе героем легенды. "Солдаты прямо считают
Пирогова способным творить чудеса, - писала та же сестра. - Однажды на
перевязочный пункт несли на носилках солдата без головы; доктор, стоял в
дверях, махал руками и кричал солдатам: "Куда несете? Ведь видите, что он
без головы". - "Ничего, ваше благородие, - отвечали солдаты, - голову несут
за нами; господин Пирогов как-нибудь привяжет, авось еще пригодится наш
брат-солдат!"
Любовь солдат и сестер бодрила Пирогова, помогала ему переносить все
тяготы войны, осложненные нравственными страданиями от зрелища окружавшего
его безобразия, воровства и бездарности начальства.
Армия радостно вздохнула, когда прошел слух, что Меншикова убирают. А
когда этот слух оправдался, Пирогов писал жене: "Я дождался, наконец, что
этого филина сменили. Может быть, и мы к этому кое-чем содействовали. Пора,
пора! Как он запустил всю администрацию, все сообщения, всю медицинскую
часть. Это ужас! Я рад, что его прогнали". Вместо Меншикова,
главнокомандующим назначили князя М. Д. Горчакова. Военному делу это
назначение пользы не принесло. "В военном деле, разумеется, я не судья, -
писал Пирогов, - и сам лукавый их не разберет, что они делают и что думают
делать, да еще и думают ли - вопрос. Один другому завидует и друг другу ногу
подставляет, как бы свалить... Всего хуже - это раздоры и интриги,
господствующие между нашими военноначальниками. Сердце замирает, когда
видишь перед глазами, в каких руках судьба войны, когда покороче
ознакомишься с лицами, стоящими в челе".
Таковы были начальники всех рангов. "Когда полковой командир обед
дает, - возмущался Николай Иванович в письме, к жене - так он умеет из
солдатских палаток устраивать залу, а для раненых этого не нужно: лежи по
четыре человека безногих в солдатской палатке". Дальше Пирогов возмущенно
описывает устроенный одним начальником для своих друзей вечер - встречу
нового 1855 года. "Гости были: бригадный генерал, полковой поп, дивизионный
квартирмейстер, дивизионный провиантмейстер, два штаб-лекаря и несколько
штаб и обер-офицеров. Начался обед, да еще какой! Было и заливное, и
кулебяка, и дичь с трюфелями, и желе, я паштеты, и шампанское. Знай наших! А
еще жалуемся на продовольствие, говорим, что у нас сухари заплесневели. Кабы
французы и англичане посмотрели на такой обед, так уже бы верно ушли,
потеряв надежду овладеть Севастополем... К концу стола на дворе послышался
шум и гам; это было офицерство, натянувшееся в другой солдатской палатке и
провозглашавшее громкие тосты. Затем все образовали круг из музыкантов,
певчих я офицеров, и в середине этого круга, в грязи по лодыжки, поднялась
"пляска".
Великий маскарад царствования Николая первого - был в полном разгаре.
18 февраля 1855 г. он был на время прерван - Николай Павлович оставил свою
"службу" России и сдал "команду" своему сыну Александру.
"Итак, имя Николая первого принадлежит уже истории, - писал Пирогов
жене из Севастополя: - Я слышал подробности, но не верится". Подробности
заключались в слухах о том, что царь отравился. В настоящее время факт этот
считается в исторической литературе установленным. Из многочисленных
сообщений об этом очень ценен рассказ А. А. Пеликана. Дед его, директор
военно-медицинского департамента В. В. Пеликан, интересовался и следил за
болезнью Николая и по своему положению получал верные и обстоятельные
сведения о ней. Кроме того, он дружил с врачом Николая первого Мамдтом,
который был частым посетителем у него в доме. Пеликан рассказывал дома, что
Мандт дал яд желавшему покончить с собой Николаю. Пеликану - деду из-за
этого пришлось даже перенести служебные неприятности. Когда при старике
Пеликане товарищи его внука - студенты говорили, что Мандт, как врач, не
должен был давать царю яда, дед говорил, что "отказать Николаю в его
требовавши никто бы не осмелился; ему не оставалось ничего другого, как или
подписать унизительный мир или покончить самоубийствам".
Этот рассказ подтверждается кратким, но решительным заявлением биографа
Николая первого, генерала Н. К. Шильдера, на полях принадлежавшего ему
экземпляра лакейской книги М. А. Корфа о 14 декабря 1825 года. Против
хвалебных отзывов Корфа о Николае, как о рыцаре, герое и т. п., Шильдер
отмечал: "враки, вранье, чистейший вздор, струсил, лукав, труслив", а против
слов о том, что Николай "опочил смертью праведника", написал: "отравился".
Намекая на такие слухи, Пирогов сообщает жене: "Замечательно также и то, что
французский парламентер сказал нашему (а я слышал лично от нашего) 16 числа
еще, что государь скончался и что будет мир... Если правда, то необъяснимо".
Так или иначе, все радовались уходу Николая из жизни России. Самые
умеренные по своим общественно-политическим взглядам люди, представители
самых различных классов облегченно вздохнули с его смертью. Либеральное
общество возлагало иадежды на нового царя - Александра второго.
"ВСЕРОССИЙСКИЕ" ИЛЛЮЗИИ.
АЛЕКСАНДР II, приняв от "незабвенного" родителя команду над Россией, в
первые же дни, своего царствования ввел в память Николая новые мундиры для
военных. Даже робкие и обожествлявшие царя фрейлины находили, что "государь
мог бы найти в такое время более существенное дело, чем кафтаны, полукафтаны
и вицекафтаны". А. ср. Тютчева записала в своем "Дневнике" за 1 апреля 1855
года: "Никто не решается сказать государю, что в столь серьезный момент это
очень вредит ему в глазах общества".
Затем Александр решил поехать на театр войны. Еще в 1847 году он писал
отцу, что перед фронтом чувствует себя в своей тарелке, добавив: "это,
кажется, у нас в крови". Поэтому Александр полагал, что его присутствие
одушевит войска. Отправляясь в Крым, император заехал по дороге к святым
угодникам - спросить у них благословения для русской армии: дальнобойным
пушкам и нарезным ружьям союзников новый царь, как и его предшественник,
противопоставлял иконы и кресты.
Отстояв много обеден у "Спаса за золотой решеткой" и в других святых
местах, Александр поехал в армию. Генералитет зашевелился.
Пирогов писал жене из Севастополя, что там "ожидают государя и все в
ужасном движении; по улицам скачут и бегают; фонари зажигаются, караульные
расставляются". Все заявления Николая Ивановича о госпиталях, которые до
того лежали в главной квартире без исполнения, "вдруг явились на сцену, по
крайней мере на бумаге; чуток русский человек".
Николай Иванович сообщил жене, что царь был в Севастополе "несколько
часов, осмотрел некоторые госпитали; хотел остаться всем довольным и
остался, хотя многое не так хорошо, как кажется". Погода была ветреная и
очень холодная, больные жестоко зябли в бараках и госпитальных шатрах.
Перекоп был весь запружен больными из гренадерского корпуса, и вывоз их
делался с каждым днем труднее.
Царь возил солдатам древние иконы; генералы заботились о подъеме их
боевого настроения. Приемы были у них тоже древние. Когда генералу Липранда,
пользовавшемуся славой хорошего и распорядительного начальника, показали
гнилые сухари, которые выдавались солдатам, он заметил: "А я вам окажу, что
это неплохо. Чем солдат голоднее, тем он злее. Нам того и нужно. Лучше будет
драться. Дайте-ка им теперь неприятеля - разорвут". Присутствоваший при этом
главнокомандующий присоединился к бравому генералу и сказал: "Липранди прав.
Истории затевать не надо. Заменить этих сухарей нечем. Поневоле солдаты
съедят".
Вся эта трагикомедия наводила на Пирогова ужас и тоску. Тяжело было
наблюдать интриги, бесполезно было бороться с подвохами. Пробыв в
действующей армии семь месяцев, Николай Иванович выехал в Петербург. Здесь
он наладил изготовление рисунков к своим "Анатомическим таблицам",
порассказал в либеральных придворных кругах о генеральских мерзостях и через
три месяца вернулся в Крым.
Падение Севастополя, позор рО1Дикы, ничему не Научили царских
генералов. Продолжалась прежняя неразбериха, усилилось воровство в деле
военного снабжения, яростнее стали атаки интендантских я госпитальных
мародеров на Пирогова, его врачей и сестер. Когда Николай Иванович требовал
упорядочения госпитальной администрации, начальство сообщало царю, что
Пирогов мешает вести военные операции, что он хочет быть главнокомандующим.
"Страшит не работа, не труды, - писал Пирогов. - Страшат эти укоренившиеся
преграды что-либо сделать полезное, преграды, которые растут, как головы
гидры: одну отрубишь, другая выставится. Быть мертвой буквой я не могу. Бели
я принес хоть какую-нибудь пользу, то именно потому, что нахожусь в
независимом положении. Но всякий раз нахрапом, производя шум и брань,
приносить эту пользу - не очень весело... Кто думает, что я приехал в Крым
только для того, чтобы резать руки и ноги, тот жестоко ошибается. Этого
добра я уже достаточно переделал".
В начале декабря 1855 года Пирогов выехал в Петербург. Дорогою и в
столице Николай Иванович только и слышал, что разговоры о необходимости
перемен. Каждая группа, каждый класс населения ждали перемен в соответствии
со своими интересами, по своему пониманию. Грозные признаки надвигающихся
бурь устрашали многих. Крестьяне изнемогали под бременем крепостной
зависимости, случаи жестоких расправ с помещиками превратились в бытовое
явление, восстания принимали стихийный характер. Если за 20 лет царствования
Николая отчеты министров отметили 250 убийств и покушений на помещиков и
управителей, - то в 1855 году, по докладу шефа жандармов, "крестьяне лишили
жизни своих помещиков 9, управителей и старшин 17, безуспешных покушений
было 13"; в 1856 году, по неполным министерским данным, было 8 убийств
помещиков, 2 покушения и 11 случаев побоев. Отчет шефа жандармов за 1855 год
отметил, что "между крестьянами по объявлении высочайшего манифеста о
государственном ополчении, происходили в некоторых местах беспорядки".
Крестьяне Ковдаской, Воронежской, Пермской, Нижегородской, Новороссийской и
юго-западных губерний тысячами и десятками тысяч снимались с мест, приходили
в города и требовали записи, главным образом, в морское ополчение.
Объяснялось это вовсе не патриотическим рвением крестьян, а
"превратным, как писал шеф жандармов, толкованием воззвания святейшего
синода", стремлением "к освобождению от работ в пользу помещиков", попросту
говоря желанием освободиться от крепостного гнета. Среди крестьян пошел слух
о том, что участники ополчения получат свободу он землю. Ни в соображения
первого русского помещика, ни в расчеты всех других российских душе- и
землевладельцев не входило такое толкование манифеста. Царь разослал своих
генерал- и флигель-адъютантов усмирять восстания. Император "высочайше
повелел" им, "не охлаждая проявившегося в крестьянах чувство преданности к
престолу и отечеству, принять все нужные меры к отвращению беспорядков".
Генералы и полковники приняли меры: вернули некоторые отправлявшиеся на
фронт постоянные войсковые части с артиллерией и вразумили крестьян, в иных
случаях - при помощи сводных отрядов в составе двух полков.
Возникали и другие массовые волнения в последние месяцы войны. На почве
слухов о вызове крестьян для заселения разоренных мест Крымского полуострова
с предоставлением км свободы от помещичьей власти - из населенных имений
Екатеринославской и Херсонской губерний крестьяне уходили толпами от 3 до 9
тысяч человек. Их иллюзии рассеивались вооруженной силой, причем крестьяне в
свою очередь нападали на слабые воинские отряды. Конечно, победа в конце
концов была на стороне царя и его генералов.
Пришлось думать о мире с внешним врагом. Во-первых, надо было
перебросить полки с внешнего на внутренний фронт, так как число крестьянских
волнений все увеличивалось. Во-вторых, надо было скорее перевести войско на
мирное положение для предупреждения самочинной демобилизации солдат, которые
при известиях об усмирениях в родных деревнях говорили: "что нам турки, нам
свои не легче". В-третьих, не только солдаты вслух выражали пожелание "хоть
бы скорее молодец-австриец пришел", но и офицеры нетерпеливо ждали
прекращения войны какой угодно ценой. Преданный монархист, богобоязненный
Иван Сергеевич Аксаков, писал отцу с Юга: "Если вам будут говорить о
негодовании армии по случаю позорного мира - не верьте. За исключением очень
и очень малого числа, все остальные радехоньки. Войску желательнее всего не
умирать ни в каком бою. Полковые колш-шшры порастратились и желают свести
счеты на постоянных квартирах, раненые офицеры мечтают о народнических и
исправнических местах". В-четвертых, возобновилась революционная пропаганда
"злонамеренных агитаторов", и не только среди учащихся, - среди рабочих и
солдат; люди, не хотевшие "знать, что связь между нажим помещиком и
крепостным, сливаясь в самодержавии государя, очень скрепка", стали нарушать
этот "твердый оплот благоденствия и тишины в государстве". В одном селении
царским властям при содействии солдат пришлось убить 5 крестьян и ранить 4,
в другом - убить 20 человек и ранить 40, а затем еще послать в арестантские
роты двух "менее виновных крестьян" и предать военкому суду трех
"подстрекателей".
Государственная казна также напоминала о необходимости мира. За время
войны доходы казны возросли с 227 до 261 млн., а, расходы с 336 до 544 млн.
руб. Дефицит составлял в 1853 году 109 млн., в 1854 - 147 млн., в 1855 - 282
миллиона рублей слишком, - т. е. превышал всю сумму ежегодных
государственных доходов. На 1856 год ожидали дефицита в 258 млн. рублей.
Наконец, война наносила материальный ущерб всему дворянству, всем
помещикам, всему купечеству. Тут императору Александру приходилось иметь
дело не с голодными безропотными массами, которые можно было отеческими
мерами наказать так, что они снова становились на некоторый срок покорными.
К пожеланиям привилегированных классов необходимо было прислушиваться.
Больше всего страдали от войны торгово-промышленные интересы
крупнопомещичьей знати, которая была достаточно близка к царю, чтобы
напомнить ему об участи императора Павла.
Александр послал графа А. Ф. Орлова с отрядом дипломатов в Париж на
мирную конференцию. Император подготовил почву для успешного ведения мирных
переговоров заигрыванием с главным своим противником - Наполеоном III. Он
шел, по рассказам придворных, "в армии кепи и красные штаны, в подражание
французам, и сам облекся в такую форму раньше всех". В действующей армии
заметили этот дипломатический маневр царя: в "Севастопольской войне" на 8
сентября 1855 года, сочиненной Л. Н. Толстым с другими офицерами, царь
говорит о своем главнокомандующем: Много войск ему не надо. Будет пусть ему
отрада - Красные штаны...
"Заигрывание послужило на пользу" - говорит современник. Мир был
подписан 30 марта; 1856 гада, но мир позорный. Россия тогда не только
потеряла право держать флот на Черном море, не только вынуждена была отдать
туркам за Севастополь завоевания в Азии, не только потеряла право
"покровительства" ближневосточным славянам, но даже лишилась преимуществ по
т. н. святым местам в Иерусалиме, что собственно и послужило Николаю I в
1853 году внешним поводом к войне. Россия расплатилась "за 30-летнюю ложь,
30-летнее давление всего живого, за подавление народных сил, за превращение
русских людей в палки, за подавление самостоятельности и общего действия" -
говорит историк С. М. Соловьев.
Крымская война была, по характеристике Ф. Энгельса в письме к Н. Ф.
Даниельсону, - "безнадежной борьбой нации с первобытными способами
производства против нации с новейшими его формами". "В 1854 году или около
того, - пишет Энгельс, - Россия тронулась с места с своей сельской общиной,
с одной стороны, и с необходимостью в крупной промышленности, с другой. Но,
если для России после Крымской войны потребовалась собственная крупная
промышленность, то она могла получить ее лишь в одной форме, т. е. в
капиталистической, а не в какой-либо мной. Ну, а вместе с этой формой она
обязана была принять также и все те последствия, которые обыкновенно
сопровождают капиталистическую крупную промышленность во всех других
странах".
В ряду этих последствий было допущение к власти, наряду с помещичьим
дворянством, представителей нового класса - промышленной буржуазии и
обслуживавшей ее разночинной интеллигенции. Но считаясь с буржуазией и
интеллигенцией как реальной силой, допуская отдельных лиц из этой среды к
власти, правящий класс подчинял их своей идеологии, втягивал их в круг своих
классовых интересов.
Профессор Пирогов ошибался, когда в письме из Севастополя поручал жене
уверить великую княгиню Елену Павловну, что он не "переродится". Ко времени
Крымской войны либеральные и даже во многом радикальные взгляды Пирогова
сильно изменились. В его мировоззрении почти ничего не осталось от той поры,
когда при "Неоспоримом факте: нет сознания и мысли без мозга"
соответственные "умозаключения" казались ему неестественными и непреложными,
не допускали и тени сомнения". Процесс его идеологического перерождения
начался уже давно. Еще в 1842 году во время болезни он говорил уже об
"озарившем его сознание" слове "упование", которое беспрестанно вертелось у
него на языке. От "упования" он быстро дошел до мысли о том, что "мозговой
ум наш есть не что иное, как проявление высшего мирового ума".
После смерти первой жены Пирогов, мало задумывавшийся в то время над
по
...Закладка в соц.сетях
