Жанр: Электронное издание
pirogov
...я свои обманчивые мечты. Уже и по сей единственной
причине должен я, как верный подданный, желать, чтобы эти молодые люди
выдержали испытание я сего рада и, приобретя как сию пользу, так и другие
вещественные выгоды для их общего образования, возвратились с твердейшими
еще правилами и чувствами любви и верности к государю и отечеству".
В 1833 г. царское правительство решилось наконец отпустить молодых
ученых за границу. В мае выехали в Берлин Пирогов и другие дерптские
кандидаты, среди них Ф. И. Иноземцев.
Министр императора Николая принял все меры к тому, чтобы будущие
русские профессора не заразились на Западе тлетворным политическим духом.
Архиатер (главный врач) принца Кумберленского, председатель берлинского
общества трезвости, директор частной глазной клиники, профессор гигиены
Фридрих-Вильгельм-Георг Крамихфельд вдобавок ко всем этим званиям имел еще
звание придворного врача русского императора; кроме того, он был гомеопатом
и мистиком. Русский министр народного просвещения, кавалерийский генерал
Ливан тоже был мистиком. Кому же лучше всего вверить природных россиян,
посланных в Берлин для подготовки ас профессуре, как не Кранихфельду? Кто
лучше Кранихфельда оградит их от развращающего влияния революционных идей,
охвативших Западную Европу?
Русскому послу в Берлине графу Рибопьеру предписали поговорить с
Кранихфельдом, выяснить, согласен ли он взять на себя надзор за русскими
молодыми учеными. Пока велись переговоры, Князя Ливена сменил на посту
министра Сергий Семенович Уваров, подтвердивший поручение своего
предшественника. Кранихфельд с восторгом согласился и прислал подробную
программу своей деятельности.
Особенно радовал лютеранского профессора первый пункт данного ему
министром наставления, по которому он должен был заботиться "о сохранении
сих молодых людей в вере к религии Иисуса Христа в духе греко-российской
церкви". Этот пункт, по мнению Кранихфельда, будет иметь такое сильное
влияние, что он "не в состоянии этого выразить", и обещает Уварову
постараться, чтобы "любовь к богу присутствовала во всякое время в сердцах"
порученных ему молодых людей: "Они сделаются, - увернет мистический
гомеопат, - верными подданными их освященного богом государя, прекрасными
учителями, благотворительными гениями для целого народа".
"Я весьма долго думал, - пишет он, - о должном надзоре за
воспитанниками и следствием сего было следующее мнение: если они не могут
быть собраны вместе в одном заведении, то их взаимный друг над другом надзор
был бы весьма действителен. А именно: мною избранные из среды их два
воспитанника должны надзирать над орочи-ми и обязаны уведомлять меня о всем
том, что против данной инструкции прочими воспитанниками учинено будет".
Чтобы втянуть всех русских профессорских кандидатов в, шпионаж и
предательство, Кранихфельд "намерен поручить эту симпатичную должность по
очереди всем молодым людям".
"Молодые люди" не знали, что готовит им русский министр и
прусский -гомеопат. Ехали они в Берлин с радостным чувством. "Можно себе
представить, - вспоминал Пирогов, - как приятен был мне путь. Будущее,
розовые надежды, новая жизнь в рассадниках наук и цивилизации, приятное
общество товарищей, прекрасная весенняя погода, - все веселило и радовало
молодую душу". Карнихфельд омрачил эту радость. В первый же день приезда
русских ученых в Берлин он пригласил их к себе на чай. У профессора
кандидаты застали нескольких его друзей. Беседа велась на тему о пользе
гомеопатии, после чего Кранихфельд предложил будущим русским медикам и
юристам петь немецкие псалмы под аккомпанемент фортепиано. На другой день
Кранихфельд ознакомил порученных его надзору (молодых ученых со своей
системой шпионажа, но к его изумлению кандидаты не захотели заняться этим
симпатичным и полезным для России делом.
Пирогов и все его товарищи решили больше не ходить к Кранихфельду.
Немец пожаловался Уварову, русский министр приказал кандидатам посещать
вечера их начальника. Берлинский профессор пришел в шпионски верноподданный
восторг и довел свое усердие до крайних пределов. Между прочим, он приказал
квартирным хозяйкам кандидатов не давать им ключей от входных дверей, чтобы
они не могли возвращаться домой позднее положенного часа.
Затем Кранихфельд попытался ограничить своих поднадзорных в праве
выезда из Берлина во время каникул, применив это впервые к В. С. Печерину,
который в свое время был любимым учеником известного профессора
древнегреческой литературы в Петербургском университете, академика Грефе. Он
написал отчаянное письмо Грефе, который пользовался большим расположением
Уварова. Все это привело к тому, что министр решил расстаться с
Кранихфельдом и, сообщив ему, что молодые люди "пользовались уже" в России
"совершенною свободой", предложил немцу передать заботы о кандидатах
состоящему при русском посольстве в Берлине генералу Мансурову. При
последнем. Пирогову с товарищами жилось сносно. Только один раз тесле
Кранихфельда пришлось будущим профессорам почувствовать "совершенную
свободу", которая ждала их в отечестве. Об этом напомнил им сам император
Николай.
Во время пребывания профессорских кандидатов в Берлине туда прибыл
Николай Павлович, приказавший собрать в помещении посольства всех его
подданных, проживавших в прусской столице. Среди представлявшихся императору
были поляки. На одном из них остановился свинцовый взгляд Николая. "Почему
вы носите усы?" - строго спросил царь. "Я с Волыни", - чуть слышно ответил
испуганный поляк. "С Волыни или не с Волыни - все равно; вы - русский и
должны знать, что в России усы позволено носить только военным", - громко и
внушительно сказал император. "Обрить!" - крикнул он в сторону Рибопьера.
Усатого поляка взяли в боковую комнату, где и привели в надлежащий вид.
Медицина в Германии начала XIX века стояла на распутья. Хирургия как
наука стала развиваться в некоторых западноевропейских странах только в
середине XVIII столетия и вместе с тем стала участвовать в успехах других
отраслей медицины. Основной причиной ее отставания было представление о том,
что для занятия хирургией совершенно не нужно знания анатомии; такие
воззрения привели к полнейшему отрыву практической медицины от естественных
наук.
До объединения с анатомией хирургия отличалась грубым эмпиризмом. На
путь единения, хирургии с общей медициной первой вступила Франция, где в
середине XVIII столетия парижская хирургическая школа благодаря трудам Ф.
Пейрони (1678 - 1747) была уравнена в правах с медицинским факультетом и где
Ж. Пти (1674 - 1750) проповедывал необходимость тщательной
научно-анатомической подготовки хирургов. Вслед за французами стали
развивать хирургию как науку англичане, выдвинувшие многих блестящих
анатомов-хирургов, а также исследователей вроде гениального Джона Гунтера
(1728 - 1793), связавшего хирургию и анатомию с физиологией. Германия
позднее всех западноевропейских стран освободилась от вредного наследия
средних веков, когда медициной занималось духовенство, ограничившее свою
деятельность лекарствами и заклинаниями и предоставившее хирургию
цирюльникам. Научно-образованные медики-немцы дольше всех уклонялись от
занятия хирургией.
Ко времени прибытия Пирогова в Германию в немецкой медицине наметился
коренной перелом. "Время моего пребывания в Берлине, - пишет Пирогов, - было
именно временем перехода германской медицины - и перехода весьма быстрого -
к реализму; (началось торжественное вступление ее в разряд точных наук".
Но Пирогой все-таки застал еще германскую практическую медицину "почти
совершенно изолированной от главных реальных ее основ: анатомии и
физиологии; о профессорах терапии, о клиницистах по внутренним болезням, - я
говорить нечего".
В Берлине Пирогов учился у Фр. Шлемма (1795 - 1858) анатомии и
оперативной хирургии на трупах, у И. Руста (1775 - 1840) он слушал
клинические лекции по хирургии, у К. Грефе (1787 - 1840) практиковал в
хирургической и глазной клиниках, занимался оперативной хирургией в клинике
И. Диффенбаха (1792 - 1847). , Слушал он также величайшего биолога и
физиолога, сына коблеяцского сапожника, Иоганна Мюллера (1801 - 1858),
читавшего в Берлине с 1833 года курс анатомия.
Берлинская хирургическая клиника Руста считалась тогда самой образцовой
в Германии. "Руст был, - говорит Пирогов, - в известном смысле наиболее
реалист между врачами тогдашнего времени. Он хотел основать свою диагностику
исключительно на одних объективных признаках болезни", почти совершенно
игнорируя субъективные высказывания, больного, потому что "расспросы и
рассказы больного, особливо необразованного, нередко служат вместо раскрытия
истины к ее затемнению". Но даже такой передовой клиницист, как Руст, не
знал и даже не хотел знать анатомии. Однажды ом сказал на лекции об одной
известной операции: "Я забыл, как там называются эти две кости стопы: одна
выпуклая, как кулак, а другая вогнутая в суставе; так вот от этих двух
костей и отнимается передняя часть стопы".
Во времена Пирогова Руст уже сам не оперировал, а предоставил это дело
Диффенбаху, пластические операции которого пользовались тогда большой
популярностью. Но анатомии Диффенбах тоже не знал и даже бравировал этим.
Профессор Шлемы сразу распознал в Пирогове знатока анатомии, полюбил
его и охотно руководил его экспериментальными работами, Шлемм был, по
определению Пирогова, первостепенный техник: него тонкие анатомические
препараты (сосудов и нервов) отличались добросовестностью и чистотою
отделки". Он был не только превосходным техником по анатомии, но и отлично
оперировал на трупах, передав Николаю Ивановичу свою изумительную технику и
свои глубокие знания в определенных областях анатомии. Знаменитый Грефе при
больших операциях всегда приглашал Шлемма, и, оперируя, справлялся у него,
не проходит ли в оперируемом месте ствол или ветвь артерия.
В своей клинике Грефе был истинным маэстро. Операции его удивляли всех
ловкостью, аккуратностью, чистотою и необыкновенною скоростью производства.
Практиканты могли следить за больными и оперируемыми и сами допускались к
производству операции, но не иначе как инструментами, изобретенными
профессором. "Мне, как практиканту, - пишет Пирогов, - досталось также
сделать операции: вырезать два липома и вылущить больной палец руки из
сустава. Грефе был доволен, но он не знал, что вое эти операции я сделал бы
вдесятеро лучше, если бы не делал их неуклюжими и мне несподручными
инструментами".
Особенно высоко ценил поэтому Пирогов свое пребывание в 1834 году в
Геттингене, где К. Лангенбек (1776 - 1851) научил его владеть по-настоящему
ножом. "Нож должен быть смычком в руке настоящего хирурга, - говорил
профессор. - Не надо давить, надо тянуть ножам по разрезываемой ткани. Он
научил Пирогова быстроте при операциях, и Николай Иванович всегда с
отвращением вспоминал о тех мучителях несчастных больных, которые щеголяли,
медленным оперированием. У него же Пирогов познакомился с замечательным
искусством приспособления при операциях движения ног и всего туловища к
действию оперирующей руки; и это делалось не случайно, не как-нибудь, а по
известным правилам, указанным опытом. Впоследствии собственные упражнения
Пирогова на трупах показали ему практическую важность этих приемов.
В годы учения Пирогова в Германии медицина не знала еще обезболивающих
средств и поэтому особенно высоко ценилась тогда быстрота операций.
Медленность операций при воплях и криках мучеников науки или, вернее,
мучеников безмозглого доктринерства, - как писал Николай Иванович, - .были
ему противны при его темпераменте и приобретенной долгим упражнением на
трупах верности руки. Пирогов вдумывался в коренную причину этого
варварства, но безуспешно искал способов уменьшить страдания оперируемых,
точно так же, как безуспешны были тогда поиски средств борьбы со смертельным
исходом огромного большинства даже удачных в техническом отношении операций.
За два года работы Пирогова в клиниках и лабораториях Берлина и
Геттингена он, углубил свои знания в анатомии, усовершенствовал свою
хирургическую технику и расширил объем своих научных исследований в области
применения анатомии к хирургии.
Все время своего пребывания в Германии Пирогов отдавал исключительно
научным занятиям. Ни в каких студенческих организациях он не участвовал - ни
в спортивно-товарищеских типа дерптских землячеств, ни в политических,
имевших тогда значительное распространение в Германии в связи с
западноевропейским буржуазно-революционным движением, хотя, судя по его
записям, он прекрасно понимал всю иллюзорность относительной политической
свободы, которой пользовалась в ту пору Германия и которая по сравнению с
николаевскими порядками многим из русских казалась политическим раем.
В начале 1835 года русские стипендиаты в Берлине получили из
министерства запрос о том, в каком университете каждый из них хотел бы
замять профессорскую кафедру. Запрос, собственно, был лишний, так как при
отправлении кандидатов в Дерпт каждый из них предназначался в профессора
того университета, воспитанником и избранником которого он был. Пирогов
ответил, что желает занять свободную кафедру хирургии в Москве. Уверенный в
успехе своего дела Николай Иванович поспешил сообщить матери, что,
наконец-то, он сумеет отплатить ей и сестрам за их заботы о нем, сумеет
устроить их материальную жизнь. Но Пирогова ждало на родине жестокое
разочарование.
Стремясь лишить русские университеты даже той ничтожной
самостоятельности, которой они пользовались при министре Ливане, Уваров
представил царю доклад, в котором просил в виду ожидаемого возвращения из-за
границы молодых профессоров предоставить ему право назначить их на свободные
кафедры по своему усмотрению. Хотя, как признавал министр, "университеты
имеют право сами избирать на вакантные кафедры ученых, - но в настоящем
случае допустить их воспользоваться сим правом было бы чрезвычайно
неудобно".
Николая Павловича не надо было долго убеждать нарушить чьи-либо права.
Царь одобрил проект Уварова, и министр назначил на московскую кафедру Ф. И.
Иноземцева. На этом настаивал попечитель Московского университета граф С. Г.
Строганов, которого просили за Иноземцева высокие покровители красивого и
представительного доктора.
ВЕРШИНЫ ТВОРЧЕСТВА
В МАЕ 1835 года Пирогов и его товарищ по институту Котельников в
почтовом прусском дилижансе отправились из Берлина на Кенигсберг и Мемель,
чтобы оттуда через Прибалтийский карай добраться до Петербурга.
Дня за два до отъезда из Берлина Николай Иванович почувствовал себя не
совсем здоровым, но так как поездки всегда хорошо влияли на его
самочувствие, то он и отправился без всяких опасений. Спертый воздух и
духота в дилижансе вконец расстроили его. Пришлось на другой день высадиться
на какой-то станции в маленьком немецком городке. Отдых подкрепил Николая
Ивановича, и через сутки кандидаты продолжали путь до Мемеля, откуда наняли
извозчика к русской границе.
В Риге Пирогов совсем свалился. Надо было жить в чужом городе,
лечиться, а денег для этого у обоих ученых путешественников не было. В
печальном положении Николая Ивановича принял участие рижский
генерал-губернатор и попечитель Дерптского учебного округа барон М. И.
Пален, которому Пирогов "с отчаяния", как он вспоминал впоследствии,
отправил "очень забористое" письмо. Генерал-губернатор (немедленно прислал к
больному медицинского инспектора Леви с приказанием заботиться о молодом
профессорском кандидате. У больного обнаружен был сыпной тиф, его перевезли
в большой загородный военный госпиталь и поместили в исключительную по уходу
обстановку. Только благодаря этому Николай Иванович выздоровел, но все-таки
пролежал в госпитале два месяца.
Выйдя из больницы, Пирогов был еще настолько слаб, что не мог выехать в
Петербург, и остался до полного выздоровления в Риге, где развил обширную
практическую и научную деятельность. Первой операцией, сделанной им в Риге,
было восстановление носа по способу Диффенбаха. У пациента был гладкий лоб,
из которого Пирогов выкроил прекрасный нос. Случай этот сделался известным в
городе, и вскоре к Николаю Ивановичу стали приходить больные десятками.
За операцией носа последовала литотомия (извлечение камня из мочевого
пузыря), затем вырезывание опухолей и т. п.
В военном госпитале, где лежал Николай Иванович, также не было
оператора. Среди больных имелось два интересных случая: одни с камнем
мочевого пузыря, а другой, требовавший отнятия бедра в верхней трети. В
обоих случаях никто не решался в госпитале делать операции. Пирогов провел
обе операции очень удачно.
После этого ординаторы госпиталя стали просить Николая Ивановича
показать км {некоторые операции на трупах, прочесть несколько лекций из
хирургической анатомии и оперативной хирургии. Курс этот имел большой успех.
Здесь, в Риге, положено было начало славе Пирогова как ученого и
практического врача.
Наконец, Пирогов вполне оправился от болезни и выехал в сентябре в
Петербург, чтобы представиться министру и получить ожидаемое назначение в
Москву. Заехав ;в Дерпт повидаться с Мойером, Николай Иванович узнал от
него, что московская кафедра отдана Иноземцеву. Известие это произвело на
Пирогова тяжелое впечатление. "Недаром же у меня никогда не лежало сердце к
моему товарищу по науке, - рассказывал впоследствии Николай Иванович. -
Недаром в моем дерптском дневнике разражался я против него разного рода
жалобами и упреками и вместе с тем завидовал ему. Это он назначен был
разрушить мои мечты и лишить меня, мою бедную мать и бедных сестер первого
счастья в жизни.
Сколько счастья доставляло и им и мне думать о том дне, когда наконец я
явлюсь к ним, чтобы жить вместе и отблагодарить их за все их попечения обо
мне в тяжелое время сиротства и нищеты!. И вдруг все надежды, все счастливые
мечты, все пошло прахом". Но Пирогов понимал, что Иноземцева винить не
приходится, что причина лежит в системе управления, в безответственности
властей, в произволе московского попечителя, графа С. Г. Строганова.
Спешить в Москву было незачем, и Николай Иванович остался в Дерпте, где
семья Мойера приняла его хорошо: Екатерина Афанасьевна приласкала
обиженного, а Иван Филиппович предоставил Пирогову возможность свободно
распоряжаться университетской хирургической клиникой, так как сам был
чрезвычайно занят хлопотливыми обязанностями ректора.
К этому времени в клинике Мойера оказалось четыре интересных случая:
мальчик с камнем а пузыре; огромный саркоматозный полип, застилавший всю
полость носа и зева; скорбутная опухоль подчелюстной железы, величиною с
кулак, и сухая гангрена от ожога всего предплечья у эпилептика. Мойер
поручил Пирогову распорядиться по своему усмотрению этими больными, сам он
был занят операцией извлечения камня у одного старика пастора. Операция шла
неудачно: горжерет (инструмент) старого образца, которым все еще, как и
прежде, оперировал Мойер, оказался слишком коротким; побежали искать другой
инструмент - не нашли; кое-как горжерет прошел в пузырь и Мойер извлек три
камня.
Через несколько дней была назначена такая же операция Пирогова. Один из
берлинских товарищей Пирогова, приехавший в Дерпт, рассказал там о
необыкновенной скорости, с которой Николай Иванович делал литотомию над
трупами. Набралось много зрителей смотреть, как скоро сделает Пирогов
литотомию у живого. Многие вырули часы. "Не прошло и двух минут, как камень
был извлечен, - рассказывает Пирогов. - Все, не исключая и Мойера, были
видимо изумлены". Быстрота операции зависела также и от инструмента, которым
действовал Николай (Иванович. Столь же удачно прошли и другие операции,
порученные Пирогову. С этого времени начали почти ежедневно являться в
клинику больные, всецело поступавшие в его распоряжение. Клиника зажила
по-новому.
Мойер выказал себя умным и порядочным человеком. Он не только не
возревновал к успехам своего ученика, но признал превосходство Пирогова и
даже решил передать ему свою кафедру.
Факультет университета одобрил решение Мойера, хотя это противоречило
уставу, в силу которого природный; русские могли занимать в Дерпте только
кафедру русского языка и словесности. Дело Перешло на усмотрение министра.
Уваров был рад посадить в немецкий по духу университет природного
русского, так как это делало большую брешь в дерптской университетской
самостоятельности, и в Дерпт было сообщено, что выборы будут утверждены.
Пирогов отправился в Петербург, но дела своего этим не ускорил.
Приезд Николая Ивановича в столицу совпал с двумя неприятными для
Уварова событиями в его личной жизни. В Петербурге в ту пору вызвало много
шума напечатанное в "Московском наблюдателе" знаменитое стихотворение
Пушкина "На выздоровление Лукулла", в котором поэт жестоко высмеял жадность
Уварова, ожидавшего получить миллионное наследство и обманувшегося в своих
ожиданиях.
Кроме того в публике обращалась еще эпиграмма Пушкина "В Академии наук
заседает князь Дундук". Направленная как будто только против вице-президента
Академии М. А. Дундукова-Корсакова, эпиграмма сильно задевала самого
министра, который был президентом этого высшего ученого учреждения. Все
знали, что в стихе, объясняющем, почему министр предоставил князю Дундукову
такую честь, как вице-президентство в Академии, имеется намек на любовную
связь Уварова, в его молодые годы, с М. А. Корсаковым, тогда еще не носившим
княжеского титула. К этому добавляли, что с Уваровым приключилась еще одна
беда: красавица Фан-дер-Флит, за которой он ухаживал и у которой имел
некоторый успех, открыто изменила ему с молодым правителем канцелярии
министерства народного просвещения В. Д. Комовским. В светском обществе с
восхищением повторяли все эти рассказы про Уварова, которого вообще не
любили.
Конечно, министру было не до Пирогова, и дело с назначением его в Дерпт
затянулось.
Не желая терять времени, Пирогов стал посещать петербургские госпитали
и клиники, где сделал много блестящих операций. По просьбе врачей и
профессоров он почитал для них частный курс хирургической анатомии. "Наука
эта, - говорит Пирогов, - и у нас и в Германии была так нова, что многие не
знали даже ее названия".
Лекция продолжались шесть недель и привлекали много слушателей,
преимущественно немцев. Обстановка для занятий была самая жалкая.
Покойницкая Обуховской больницы, где читал Николай Иванович, состояла из
одной небольшой комнаты, плохо вентилированной и грязной, освещавшейся
несколькими сальными свечами. Днем Пирогов изготовлял препараты на
нескольких трупах, демонстрировал на них положение частей какой-либо области
и тут же делал на другом трупе все операции, производящиеся на этой области,
с соблюдением требуемых хирургическою анатомиею правил. Этот наглядный
способ особенно заинтересовал аудиторию; он для всех был нов, хотя почти все
слушатели Николая Ивановича учились в свое время в заграничных
университетах.
О 25-летнем ученом заговорили в столичных медицинских кругах - одни с
тайной завистью и с открытым недоброжелательством, другие - с изумлением и
восторгом.
Петербургские врачи не могли не изумляться деятельности Пирогова. В то
время обстановка в столичных клиниках и больницах представляла собой нечто
фантастическое. Вот, например, военно-сухопутный госпиталь на Выборгской
стороне - целый город по количеству занимаемых зданий. Главный врач здесь -
итальянец доктор Флорио. Пирогову на всю жизнь запомнилась сцена, виденная
им в этом учреждении. "Между рядами коек больных идет задом наперед
фельдшер, немного останавливается перед каждою койкою и скороговоркою,
нараспев рапортует по-латыни название болезни и лекарство. Лицом к лицу
фельдшера идет главный доктор; он держит в руке палку, на палке надета его
форменная фуражка, доктор вертит палкою, с которой вертится и фуражка, ногою
притоптывает в такт и припевает громким голосом с итальянским акцентом:
"Сею, вею, Катерина! Сею, вею Катерина!"
При каждой встрече с ординаторами доктор пускается в рассказы разных
сальностей на ломаном русском языке, с постоянным повторением крепкого
русского словца. Проходит мимо старик ординатор, в мундире и без носа.
"Остановитесь! - кричит Флорио: - Вот, рекомендую вам, господа, - обращается
он к врачам, - статский советник Симонов, думает еще жениться и уверен, что
в первую ночь исполнит свои обязанности, но это он, уверяю вас, напрасно так
думает". В женских палатах Флорио вел себя еще более мерзко.
О научной стороне своей петербургской деятельности в зиму 1835 - 1836
годов Пирогов писал впоследствии с обычной для него самокритикой: "Немало
операций в госпит
...Закладка в соц.сетях
