Жанр: Электронное издание
pirogov
...рбаха, Добролюбов выступил
в "Современнике" (май 1858 года) со статьей "Органическое развитие человека
в связи с его умственной и нравственной деятельностью". Здесь он излагает
взгляды на воспитание в духе фейербаховского материализма, доказывает, что
умственная деятельность человека, деятельность его мозга находится в близкой
связи с общим состоянием тела, что новорожденные не имеют сознания, что
наука отвергла схоластическое раздвоение человека и стала рассматривать его
в полном неразрывном его составе, телесном и духовном.
В "Литературных мелочах прошлого года", напечатанных в 1-й книжке
"Современника" за 1859 год (окончание в 4-й), Добролюбов делает уже открытый
выпад против воспитательных идей Пирогова. Издеваясь над писателями, которые
твердят пошлые фразы о там, что "в настоящее время, когда и т. д.", критик
уподобляет их почтенным крысам, пользующимся авторитетом у своих подруг и
увлекающим за собой (недальновидных мышей. Затем он переходит к
воспитательным идеям Пирогова, не называя его, но Явно намекая на "Вопросы
жизни", и пишет: "Один из почтенных людей очень умно 'и решительно высказал
общее стремление и сделал несколько практических указаний на существующий
порядок вещей, и вдруг между пожилыми мудрецами поднялось радостное
волнение; теперь, видите ли, уже открыто и доказано, что общее образование
важнее специального!.. От такого открытия они пришли в неописанный восторг и
года два по несколько раз в месяц шевелили фразу "прежде всего надо
воспитать человека, а потом уже сапожника" или что-то в этом роде". В
дальнейшем развитии своей статьи Добролюбов прямо переходит к Пирогову и
подчеркивает, что именно его он имел в виду, говоря об авторитетных крысах и
бегущих за ними мышах. В февральской книге "Современника" за 1859 год
появилась вторая статья Добролюбова - рецензия на собрание
литературно-педагогических статей Пирогова, выпущенных после перехода его из
Одессы в Киев, и на "Отчет Московской практической академии", составленный
М. Я. Китарры.
Иронизируя в своей рецензии по поводу пошлых рассуждений Китарры о
необходимости религиозно-нравственного воспитания, о догматах веры, о том,
что этим можно воспитать добрых христиан и т. п., - Добролюбов
противопоставляет ему "в высшей степени простые и естественные рассуждения"
Пирогова. Читая книгу Пирогова, критик "убеждается, что истинно-надежным и
всегда полезным деятелем у Час может быть только тот, кто не склоняется
робко перед тем, что Мы называем разными житейскими конвенансами, кто прямо
и твердо идет по своей дороге, не позволяя себе никаких влияний, ни одного
Двусмысленного движения". Продолжая Пироговым побивать автора отчета,
Добролюбов пишет, что такие люди, как Китарры, могут быть сами по, себе
честными людьми, но не могут "быть вполне надежными общественными
деятелями", так как "ловко применяются к обстоятельствам". Таких людей
много. "Редкое исключение из числа этих многих составляет г. Пирогов. Его
идеи и стремления, резко определенные, всегда резко и прямо высказываются, и
перед ними нередко бледнеет все то, что кажется хорошим у других".
Цитируя слова Китарры о том, что он "в самых крайних случаях прибегает
к розгам" для вразумления своих воспитанников, Добролюбов в противовес ему
приводит целый ряд "простых и сильных рассуждений" Пирогова, доказывающего в
своей статье "безнравственность" розги. "Мы не ставам г. Пирогова на
пьедестал непогрешимости, - пишет он далее - мы не с тем на него указываем,
чтобы его авторитетом унизить кого-нибудь. Вовсе нет; у г. Пирогова могут
быть, конечно, и увлечения, и погрешности, как у всякого другого... Но мы
видим в нем ту смелость и беспристрастие взгляда, ту .искренность в
признании недостатков, ту независимость в отношении к обществу, которые у
других находим в гораздо слабейшей степени..."
Но вот в № 11 "Журнала для воспитания" были перепечатаны из № 8
"Циркуляров по Киевскому округу" за 1859 год "Правила с проступках и
наказаниях учеников", и Добролюбов увидел, как сумел Пирогов выдержать до
копта свою "независимость в отношении к обществу". В январской книге
"Современника" за 1860 год Добролюбов напечатал статью под названием
"Всероссийские иллюзии, разрушаемые розгами", где бичует реакционную
сущность либерального попечителя с тем большей суровостью, что сам
неоднократна утверждал авторитет Пирогова. Поставив эпиграфом к своей статье
слова Цезаря "И ты, Брут!", Добролюбов та всем протяжении ее кается в своем
былом увлечении доблестями Пирогова, хотя для вдумчивого читателя ясно из
предыдущего, что критик никогда не увлекался им безоглядно. Дойдя до того
места "Правил", где "почтенный педагог" излагает "свои теоретические и
практические соображения относительно телесного наказания", Добролюбов
увидел "такое неловкое и неуклюжее балансирование на розгах, что невольно
сердце замирает со страха за шаткое положение балансирующих". Дальше критик
отмечает "изумительную путаницу понятий, самый странный разлад
противоречащих мыслей" там, где Пирогов после "красноречивых доказательств
гнусности и возмутительности розог вдруг поражает нас крутым поворотом: "но
нельзя еще у нас вдруг вывести розгу из употребления". Указав на
"изумительнейшую несообразность с здравыми педагогическими началами"
киевских "Пра вил", которые в рукописи Добролюбова названы "грязным и темным
омутом", критик жалеет, что сам "создал тот пьедестал мудрости, на котором
возвышается теперь г. Пирогов", и больше всего скорбит с тяжелых
последствиях "Правил" для дела воспитания именно в виду авторитета
попечителя. "Нужно судить только о деле, несмотря на то; кем оно защищается,
следует воздержаться от всякого увлечения . блестящею формою, в которую иной
умеет облечь темное дело".
В мартовской книге "Современника", в № 4 "Свистка", Добролюбов дополнил
свою статью об иллюзиях, разрушенных розгами, стихотворением Конрада
Лилиеншвагера под названием "Грустная дума гимназиста лютеранского
исповедания и не Киевского округа", представляющим собой подражание
популярному стихотворению Лермонтова "Выхожу один я на дорогу":
Выхожу задумчиво из .класса,
Вкруг меня товарищи бегут,
Жарко спорят их живая масса,
Был ли Лютер гений или плут?
Говорил я нынче очень вольно, -
Горячо отстаивал его...
Что же мне так грустно и так больно?
Жду ли я, боюсь ли я чего?
Нет, не жду я кары гувернера
И не жаль мне нынешнего дня...
Но хочу я брани я укора,
Я б хотел, чтоб высекли меня...
Но не тем сечением обычным,
Как секут повсюду дураков,
А другим, какое счел приличным
Николай Иваныч Пирогов.
Я б хотел, чтоб для меня собрался
Весь педагогический совет
И о том чтоб долго препирался, -
Сечь меня за Лютера иль нет?
Чтоб лотам, табличку наказаний
Показавши молча на стене,
Дали мне понять без толкований.
Что достоин порки я вполне,
Что б узнал об этом попечитель, -
И, лежа под свежею лозой,
Что б я знал, что наш руководитель
В этот миг болит о мне душой...
Статья об иллюзиях и стихотворение вызвали сильный шум в либеральной
печати, старавшейся под видом защиты Пирогова облить помоями "мальчишек",
позволяющих себе учить старших и перестраивать жизнь. Пирогов напечатал в
своих "Циркулярах" "Отчет о следствиях введения правил...", где заявляет,
что правила "были не поняты, искажены и представлены в превратном виде". Не
прячась за своих директоров и педагогов, он берет вину на себя и откровенно
говорит об умеренности своих общественно-политических взглядов, о своем
примирении с существующим строем, которому он полностью подчиняется, хотя и
не сочувствует:. "Никто не давал нам права преобразовывать наши школы и
заменять в них бюрократизм другим, более рациональным началом воспитания...
Мог ли я созывать комитет для составления правил, противоречащих
господствующему началу в наших учебных заведениях, тогда как изменить его не
имею никакого права?.. Читая журнальную полемику и возражения, сделанные и
публицистами, и педагогическими советами, и некоторыми наставниками (по
моему требованию), я, удивляясь, опрашивал себя: Кого хотят удивить
крайностью убеждений, идеальностью взглядов, тонкостью логического
анализа?". Оправдывая своих педагогов их "неприготовленностью", Пирогов
пишет, что он смотрел на правила, как на подготовительную меру к лучшему
порядку вещей, что он хотел "только регулировать систему известных и
употребительных уже наказаний в наших школах, применяясь к существующему еще
порядку вещей", так как изменить этот порядок он не мог: "на то у нас не
было ни права, ни средств". Пространно рассуждая о правилах и предлагая
педагогам применять их разумно, Пирогов не касается в своем обширном отчете
принципиальной стороны вопроса, выдвигаемой Добролюбовым на первый план, и
только в заключительной части с удовольствием пишет: "Опыт показал, что
вражды между учениками, которую предсказывали журнальные статьи, не было и
следа, и виновные безропотно подчинялись приговорам суда".
Так отчитался Пирогов перед обществом в связи с полемикой, вызванной
его "Правилами". Добролюбов счел излишним снова выступать против Пирогова. В
Петербурге было уже известно желание правительства расстаться с знаменитым
попечителем, конечно, не по тем причинам, которые вызывали недовольство
Добролюбова.
Александр II всегда считал Пирогова человеком вредным во всех
отношениях. Затея с воскресными школами, которые поддерживал Пирогов,
прямо-таки ужасала царя. Жандармы перехватили письмо революционера Митрофана
Муравского, который с группой товарищей преподавал в таких школах. В январе
1861 года Муравский писал из Киева: "У нас все мерзость, кроме Пирогова. Это
человек в полном смысле слова". А киевский попечитель, вместо надзора за
такими лекторами, предлагал предоставить сыновьям податных классов, в том
числе и крестьянам, доступ в университеты.
Император за обедом со своими придворными возмущался этим проектом
Пирогова. Один из придворных блюдолизов, Павел Муханов, после этого обеда
писал своему брату в Варшаву: "Государь разговаривал о цензуре. Он вовсе не
одобряет проект Пирогова о всяческом облегчении доступа в университет, так,
чтобы все желающие в него вступить, даже и крестьяне, не подвергались
экзамену. Государь оказал, что тогда будет столько же университетов, сколько
и кабаков".
Через несколько дней после этого министр просвещения Е. П. Ковалевский
просил государя назначить Пирогова товарищем министра, объясняя, что только
знаменитый профессор сумеет своим влиянием остановить развивающееся среди
студенчества революционное брожение. Царь в ответ на это потребовал
немедленного перевода Пирогова из Киева. Ковалевский предложил Пирогову
должность члена совета министра, добавив, что надеется (вскоре предоставить
ему другой руководящий пост.
Пирогов понял, что "наш добрый государь" вовсе не "желает провозглашать
в стране царство суш", и решил подать в отставку без перехода в архивный
совет министра. 13 марта 1861 года царь с радостью подписал отставку
Пирогова. Не желая огорчать своих придворных либеральных друзей, которые так
много заботились о Нем, Николай Иванович счел нужным объясниться с
баронессой Раден. "Зачем я стану упорствовать в моих попытках быть полезным
отечеству моею службой? Разве они не убедили меня в том, что во мне
нехватает чего-то, чем необходимо обладать, чтобы быть приятным и казаться
полезным. Я могу оказать, положа руку на сердце, чаю, вступив на скользкий
путь попечителя округа, я старался всеми силами и со всею, свойственной моей
душе энергией, оправдать пред сваям отечеством высокое доверие, мне
оказанное".
Киевское либеральное общество не знало об этих извинениях Пирогова
перед его "высокими доверителями", а если бы знало, не обратило бы на это
внимания. Пирогову были устроены грандиозные проводы, описанию которых
посвящались отдельные брошюры и статьи в газетах и журналах.
В этих речах и статьях было несколько выпадов против Н. А. Добролюбова.
Либералы старались при этом случае показать, что им чужда подчеркиваемая
"Современником" реакционная сущность "великой крестьянской реформы". Вместе
с тем они пытались представить настоящими врагами народа "журнальных
крикунов и мальчишек", мешающих благим намерениям доброго государя и
поддерживающих своими дерзкими выступлениями противнике реформ. Добролюбов
решил разоблачить либеральных друзей народа и напечатал в восьмой книге
"Современника" за 1861 год статью "От дождя да в воду". "Очищая прощальную
дорогу знаменитому хирургу и педагогу, - писал Добролюбов, - нашли, что
минута триумфального удаления его будет очень удобна для того, чтобы бросить
несколько "комкав грязи в темного журналиста, осмелившегося когда-то жестоко
"отозваться об одном из распоряжений г. Пирогова". "Ради самого (дела"
критик решается "снова поднять старый вопрос"..
"Нисколько не интересуясь" ругательствами по его адресу и
недобросовестными обвинениями, Добролюбов подчеркивает, что он выступал
против Пирогова только во имя принципа; Он увидел, что "напрасно считал
возможным для одного человека победу над мрачною средою, окружающею всех
нас... Суровый опыт говорит нам постоянно, что под давлением нашей среды не
могут устоять самые благородные личности". После выступлений защитников
Пирогова Добролюбов видит, что действительно допустил в своей статье об
иллюзиях ошибку: "Мне следовало в десять раз усилить ту часть статьи, где
говорилось о гибельном влиянии среды". Затем критик переходит к только что
совершившемуся освобождению крестьян, отмечая, что это освобождение только
"формальное". Вообще же всякое дело реформы "могло бы пойти успешно только
тогда, когда бы Пирогов ли или кто другой, натравил все свои усилия на
решительное и коренное изменение того положения, которое оказалось
препятствием для г. Пирогова на пути более широких реформ". В заключение
Добролюбов выражает пожелание, чтобы его поняла молодежь: "В людях молодых и
свежих все же больше силы, даже для того, чтобы не стыдясь прежних
увлечений, перейти к новым требованиям".
Получив отставку, Пирогов уехал в свое имение Вишня, Подольской
губернии, приобретенное им незадолго до увольнения из Киева. Превращению
Пирогова в помещика содействовал его дерптский приятель князь Н. П.
Витгенштейн, всеми родственными, дружескими и идеологическими корнями
связанный с придворными либеральными кругами. А эти именно круги, как мы
помним, выдвинули знаменитого хирурга на службу травящему классу в начале
"эпохи великих реформ" и считали лишним поддержать его при завершении самой
главной из этих "1рефюрм" - крестьянской, при переходе помещичьего
правительства с пути либеральной видимости на путь откровенной реакции.
ЭПОХА ВЕЛИКОГО ОБМАНА
ПИРОГОВ был устранен от должности попечителя-миссионера в момент
решительного поворота помещичьего правительства на путь реакции. Идеологи
либеральной буржуазии назвали то время "эпохой великих реформ". Под ними
подразумевались все "дарованные" Александром II своему народу "блага",
главное из (которых выражено в манифесте 19 февраля 1861 года. Вынужденный
всеми отношениями, сложившимися для России после севастопольского
разгрома, - общественно-политическими, финансовыми и
тортово-промышленными, - признать происшедшие в стране перемены, дворянский
царь старался оформить новый строй так, чтобы при нем не пострадали интересы
первенствующего сословия и могла занять свое место усилившаяся буржуазия.
Стесняться было нечего - можно было отбросить фиговые листки,
прикрывавшие наготу стремления правящего класса ограбить крестьян под видом
освобождения их от крепостной зависимости, закабалить рабочих под видом
введения свободного труда на хозяйских фабриках и заводах, затуманить
сознание народа благочестивым воспитанием и религиозно-библейкжим
образованием. Все равно благие начинания государя подвергаются превратному
истолкованию со стороны "злостных агитаторов и журнальных крикунов",
проповедующих свободу и равенство. Меж тем императору и всем благонамеренным
лицам хорошо известно, что за этой проповедью скрывается стремление молодежи
к неприкрытому разврату и удовлетворению низменных инстинктов, свойственных
демагогам и людям простого состояния. Сторонники перемен указывают на голод
и нищету трудового народа, как на следствие присвоения классом собственников
всех продуктов производства в земледельческом хозяйстве и в
фабрично-заводской промышленности, на вопиющие злоупотребления этого класса
своею властью в виду отсутствия гласности. Но, во-первых, право
собственности помещиков и фабрикантов не есть присвоение, а есть священное
право, установленное божественными законами. Во-вторых, император и его
правительство всемерно борются с злоупотреблениями, когда жалобы на них
доходят к подножию престола. Что касается отсутствия гласности, то всякие
отрицательные факты скрываются властями из присущей благородным людям
брезгливости к несчастным людям, забывшим свое божественное происхождение и
высокое назначение на земле, с одной стороны, и из вполне понятного желания
скрыть грязную сторону жизни, чтобы не делать такие факты примером для
подражания - с другой.
Неудобно было, например, сообщать во всеобщее сведение, что одной из
причин усилившихся после "великой реформы" 19 февраля 1861 г. крестьянских
волнений было откровенное ограбление крупнейшими помещиками "освобожденных"
крепостных. Пользуясь своими связями в правительственных кругах, где
подготовлялось "освобождение" крестьян, придворно-помещичья знать еще до
"великого акта царя-освободителя" приняла меры, чтобы свести к нулю всю
"реформу". Крупнейшие помещики стали вдруг переселять "своих крестьян из
одних имений в другие.
Владельцы многих тысяч крестьянских душ, вроде нижегородского
губернского предводителя дворянства С, В. Шереметева, морского министра А.
С. Меншикова, товарища министра внутренних дел А. И. Левшина, стали всячески
уменьшать крестьянские наделы, уговорами и обманом стали обменивать
крестьянские обработанные участки на песчаные. Всякими насильственными
мерами и угрозами уполномоченный князя А. С. Меншикова, того самого, который
блестяще выполнил дипломатическое поручение Николая I в Турции, а потом еще
лучше командовал армией в Крыму, - добился от крестьян согласия выполнить
"приказ" помещика об уменьшении их земельных наделов, обещая от имени князя
отдать отрезки им в аренду. Крестьяне подписали договор и действительно
увидели после сделки, что все осталось по-прежнему. При составлении уставных
грамот после великой реформы 19 февраля уполномоченный Меншикова дал
крестьянам уменьшенный надел, да еще назначил повышенную плату за землю. Так
поступили с крестьянами всех 28 деревень Меншикова в одном только Клинском
уезде, Московской губернии, а у него были поместья еще во многих других
губерниях. "Это был, - писал впоследствии скромный и благонамеренный либерал
Ф. Ф. Воропонов, - выдающийся пример того, как обрезывание крестьянских
выгод предусмотрительно подготовлялось еще раньше издания Положения об
"освобождении крепостных".
Пример светлейшего князя А. С. Меншикова был не выдающийся, а рядовой.
Еще более крупный помещик, чем крымский главнокомандующий, граф Д. Н.
Шереметев, за которым числилось свыше ста тысяч крестьянских душ, продавал
своим крепостным свободу перед великой реформой. Историк одной из
шереметевских вотчин Иваново-Вознесенска, Я. Гарелин, пишет, что только
здесь у графа "до реформы 1861 года крестьянских семейств На волю выкупилось
более пятидесяти. Выкупную сумму в Иванове можно смело уложить в миллион
рублей, не менее, так как выкуп возможен был для самых богатых и многие
после этого выкупа захудали. К величайшему удивлению владельцев домами и
усадьбами при крепостном праве как не выкупившимися на волю, а получившим ее
по манифесту 19 февраля, так и выкупившимся до реформы пришлось за свои дома
и усадьбы платить выкуп вторично, хотя и имелись на эти владения купчие
крепости и передаточные письма, засвидетельствованные в вотчинном правлении
со взятием пошлин". За освобождение одного только крепостного крестьянина
граф Шереметев взял 800 000 рублей.
Шеф жандармов в отчете "о неповиновении крестьян" за 1860 год, за
несколько месяцев до "великой реформы", сообщал царю: "В имениях гофмаршала
князя М. В. Кочубея, в Самарской и Саратовской губерниях, изменено было
распределение крестьянских полевых участков. Крестьяне не согласились,
утверждая, что они от сего лишаются земли, которая куплена ими по прежним
правилам на имя владельца и которою они более 50 лет пользовались... После
сделанных местными властями внушений в самарском имении крестьяне покорились
воле помещика, в саратовское же имение, по упорству крестьян, была введена
воинская команда". Заводские рабочие также волновались. "Беспорядки" перед
"реформой" были на пермских заводах графа Строганова, княгини Бутера, князей
Демидовых, на петербургской фабрике купца Максвеля и многих других. Всех
неповиновавшихся усмиряли воинской силой и "обращали к работам".
Прямых результатов эти восстания трудового народа не могли иметь. В. И.
Ленин писал в 1911 году в статье "Пятидесятилетие падения крепостного
права": "Народ, сотни лет бывший в рабстве у помещиков, не в состоянии был
подняться на широкую, открытую, сознательную борьбу за свободу. Крестьянские
восстания того времени остались одинокими, раздробленными, стихийными
"бунтами", и их легко подавляли. Отмена крепостного права была проведена не
восставшим народом, а правительством, которое после поражения в Крымской
войне увидело полную невозможность сохранения крепостных порядков.
Крестьян "освобождали" в России сами помещики, помещичье правительство
самодержавного царя и его чиновники. И эти "освободители" так повели дело,
что крестьяне вышли "на свободу" ободранные до нищеты, вышли из рабства у
помещиков в кабалу к тем же помещикам и их ставленникам.
Русских крестьян господа благородные помещики "освобождали" так, что
свыше пятой доли крестьянской земли было отрезано в; пользу помещиков. За
свои, потом и кровью политые, крестьянские земли крестьяне были обязаны
платить выкуп, т.е. дань вчерашним рабовладельцам. Сотни миллионов рублей
этой дани крепостникам выплатили крестьяне, разоряясь все более и более.
Помещики не только награбили себе крестьянской земли, не только отвели
крестьянам худшую, иногда совсем негодную землю, но сплошь да рядом
понаделали ловушек, то-есть так размежевали землю, что у крестьян не
осталось то выпасов, то лугов, то леса, то водопоя (Сочинения, т. XV, стр.
108-109).
Освобождение крестьян "сверху" было произведено по тем же принципам, по
каким освобождали их помещики перед великой реформой. В статье "Крестьянская
реформа" и "пролетарски-крестьянская революция", написанной также по поводу
полувекового юбилея великого акта царя-освободителя, В. И. Ленин дает
краткий обзор события 19 февраля 1861 года: "Пресловутое "освобождение" было
бессовестнейшим грабежом крестьян, было рядом насилий и сплошным
надругательством над ними. По случаю "освобождения", от крестьянской земли
отрезали в черноземных губерниях свыше 1/5 части. В некоторых губерниях
отрезали, отняли у крестьян до 1/3 и даже до 2/5 крестьянской земли. По
случаю "освобождения", крестьянские земли отмежевывали от помещичьих так,
что крестьяне переселялись на "песочек", а помещичьи земли клинком вгонялись
в крестьянские, чтобы легче было благородным дворянам кабалить крестьян и
сдавать им землю за ростовщические цены. По случаю "освобождения", крестьян
заставили "выкупать" их собственные земли, причем содрали вдвое и втрое выше
действительной цены на землю" (там же, стр. 142). Крестьяне выплатили за
свою землю помещикам свыше 1,6 миллиардов рублей золотом.
"Величайшая" реформа Александра II проведена была при таком же
отношении крестьян, как проходила подготовка ее в период 1855 - 1860 годов.
Манифесту не только никто не обрадовался, но он вызвал усиление крестьянских
волнений. За 30 лет при Николае I было 712 волнений, за, 6 лет при
Александре II их было 474; за первые три года после "воли" отмечено более 2
000 волнений, в том числе 1 100 восстаний, охвативших от 31 до 39 разных
губерний; в некоторых губерниях число повстанцев доходило до 80 000
(Подольская) и 163 000 (Тамбовская и Пензенская) человек; местами
происходили настоящие сражения с войсками ("Безднинский бунт" в Казанской
губ.), что кончалось сотнями крестьянских жертв. Расстрелы и пытки не могли,
однако, заставить крестьян примириться с "Положением" 19 февраля. Больше
половины "освобожденных" так и не оформили своего освобождения - не
подписали "уставных грамот".
"Положение 19 февраля,- писал В. И. Ленин в третьей своей статье о
великой
...Закладка в соц.сетях
