Жанр: Электронное издание
pirogov
...алях Обуховском и Марии Магдалины было сделано мною в это
время, и я, - как это всегда случается с молодыми хирургами, - был слишком
ревностным оператором, чтобы отказываться от сомнительных и безнадежных
случаев. Мне казалось в то время несправедливым и вредным для научного
прогресса судить о достоинстве и значении операции и хирургов по числу
счастливых, благополучных исходов и счастливых результатов".
Наконец, дело Пирогова получило в министерстве благоприятное
направление. В первых числах апреля 1836 года в Дерпте начались его лекции.
Немецкий университет ждал выступления первого русского
профессора-хирурга с острым любопытством. "Все профессора и большинство
студентов помнили этого молодого человека на студенческой скамье, -
рассказывает дерптский ассистент Пирогова, доктор Л. Фробен, - и вдруг он
занимает кафедру высокочтимого профессора Мойера. Интересно, как-то он
оправится с немецким языком, на котором приходится читать в Дерпте ввиду
преобладающего состава слушателей. Любопытно, как отнесутся к нему студенты,
привыкшие свободно высказывать свое мнение о профессорах - не одного
изгоняли они из аудитории с барабанным боем. Вдобавок студенты далеко не в
восторге от этого молодого русского, ради которого нарушен вековой обычай
избирать на кафедры в Дерпте .только протестантов".
Молодой русский профессор появился в аудитории анатомического театра и
приступил к чтению лекции. "Как смешно говорит он по-немецки", - оказал один
студент. "Какой варварский акцент", - поддержал другой. Громкий хохот потряс
аудиторию. Молодой профессор несколько сконфузился, покраснел, но продолжал
читать. Закончил он свою лекцию следующими словами: "Вы слышите, что я худо
говорю по-немецки. Поэтому мои лекции не могут быть такими ясными, как я
хотел бы. Прошу говорить мне каждый раз после лекции, в чем я не был
достаточно вами понят, и я готов повторить и объяснять вам, что нужно".
Студенты были поражены этими словами. Они ушли с первой лекции без той
враждебности, с которой пришли в аудиторию Пирогова. На второй лекции они
мало смеялись над плохим немецким произношением молодого русского
профессора, а на третьей им было не до смеха. Всех медиков, даже тех,
которые имели право не ходить на лекции Пирогова, увлекла новая для них
научно-хирургическая анатомия. А затем уже не только медики, но и студенты
других факультетов толпились в клинике и аудиториях русского профессора.
Через год Пирогов заставил говорить о себе не только дерптских
студентов, но и весь тогдашний европейский медицинский мир. Закончив свой
первый профессорский курс, молодой ученый решил ознакомить со своими
исследованиями и со всей своей системой преподавания других научных деятелей
и выпустил в свет (на немецком языке, наиболее употребительном тогда у
медиков всех стран) "Анналы" своей клиники. В предисловии к "Анналам" с
невероятной для того времени смелостью Николай Иванович заявлял, что каждый
практический врач должен откровенно говорить о своих ошибках.
"Я только год состою директором дерптской хирургической клиники, -
писал Пирогов, - и уже дерзаю происшедшее в этой клинике сообщить врачебной
Публике. Поэтому книга моя необходимо содержит много незрелого и мало
основательного; она полна ошибок, свойственных начинающим, практическим
хирургам... Несмотря на все это, я счел себя -вправе издать ее потому, что у
нас недостает сочинений, содержащих откровенную исповедь практического врача
и особенно хирурга. Я считаю священною обязанностью добросовестного
преподавателя немедленно обнародовать свои ошибки и их последствия, для
предостережения и назидания других, еще менее опытных, от подобных
заблуждений...
Копия с картины Рафаэля не годится для обучающегося живописи: он должен
начать с обыденного, рисовать простые предметы с натуры и только после
многократных ошибок и заблуждений достигнет он лучших результатов и,
наконец, будет в состоянии действовать почти безошибочно, по указаниям
великих мастеров своего искусства... Прав ли я в моем воззрении или Нет,
предоставляю судить другим. В одном только могу удостоверить, что в моей
книге нет места ни для лжи, ни для самохвальства".
Один серьезный немецкий ученый журнал писал по поводу "Анналов"
Пирогова: "Они способны приковать к себе во многих отношениях внимание
мыслящих и пытливых врачей. Они знакомят нас с блестящими анатомическими и
хирургическими познаниями человека, который, по-видимому, рожден и призван,
чтобы со временем стать из ряда вон выходящим и для своего отечества
неоценимым оператором. В нем сказываются все те свойства, которые редко
совмещаются в одном человеке, но которые тем вернее помогают достичь самого
высокого в хирургии".
Таких отзывов было .много, "о были и другие отклики на самокритику
Николая Ивановича, отклики жрецов медицины, негодовавших на Пирогова за
подрыв их авторитета у публики, дававшей им обширную практику. Некоторые из
"их воспользовались покаянными заявлениями Пирогова, чтобы подчеркнуть
ошибки молодого хирурга. Так поступил доктор Задлер, напечатавший большую
статью об "Анналах". Молодой профессор принес эту статью в аудиторию и,
прочитав ее, объяснил своим слушателям, что критик выставил на вид не все
его ошибки, а что вот он сделал еще такие-то и такие-то. "Я выиграл в глазах
моих слушателей, - рассказывал Пирогов, передавая эпизод со статьей
Задлера. - Благодаря этому они стали верить мне вдвое более прежнего. Что
касается других отзывов об "Анналах", то для меня ясно, что разоблачением
своих ошибок я вложил перст в раны многих клинических учителей".
Молодой энтузиаст правды в научной деятельности всегда проповедывал
последовательность. Когда вскоре после выхода "Летописи" дерптские студенты
поднесли Пирогову его литографированный портрет, он сделал под портретом
следующую (надпись по-немецки: "Мое сокровеннейшее желание, чтобы мои
ученики относились ко мне с критикой; цель моя будет достигнута лишь тогда,
когда они будут убеждены, что я действую последовательно; действую ли я
правильно, это другое дело, которое выяснится временем и опытом". Снимок с
этого портрета вместе с надписью Пирогова дан в настоящем издании перед
текстом (фронтиспис).
Постепенно отношения студентов к Пирогову делались все более
дружественными и скоро превратились в товарищеские. Каждую субботу, вечером,
студенты собирались у профессора к чаю. Разговоры были всегда очень
оживленные, научные и не научные, веселые и остроумные. В этих беседах
Пирогов рассказывал о своей заграничной жизни, о встрече с знаменитыми
хирургами, об их достоинствах и слабостях. Все это рассказывалось оживленно,
с юношеским энтузиазмом, подкупавшим студентов.
Хирургическая практика Пирогова увеличивалась с поразительной
быстротой, тем более, что была бесплатной: он не только не брал денег с
больных, но в поисках интересных случаев платил больным из своего кармана.
Начались паломничества в Дерпт больных из всех городов и местечек
Прибалтийского края, а затем Пирогов с ассистентами и учениками стал
совершать свои "чингисхановы" нашествия на все эти города и села, производя
операции, делая вскрытия трупов в госпиталях и читая частные курсы по
отдельным вопросам хирургии и анатомии.
Несмотря на свой громадный преподавательский успех, на свою обширную
медицинскую практику, на приобретенную им в короткое время славу, Пирогов
считал, что он должен еще многому учиться. Его тянуло в Париж. Франция была
тогда в политическом отношении спокойна, сам Пирогов был в глазах
правительства солидным ученым, а не легкомысленным кандидатом, как в 1833
году, и царь, "взяв в соображение благородную страсть профессора Пирогова к
своей науке и желание его через усовершенствование самого себя еще более
принести пользы учащимся", - разрешил поездку. В Париж Пирогов прибыл в
январе 1838 года после утомительного 13-дневного путешествия.
При посещении знаменитого французского хирурга Вельпо наш молодой
ученый имел случай убедиться в правильности избранного им научного пути.
Когда 27-летний Пирогов пришел к Вельпо и глухо отрекомендовался ему как
русский врач, французский ученый читал первые выпуски "Хирургической
анатомии артерий и фасций" Николая Ивановича и с живостью спросил гостя,
знаком ли он с дерптским профессором Пироговым. Услышав, что посетитель и
есть автор "Хирургической анатомии", Вельпо стал расхваливать направление
Николая Ивановича в хирургии и его исследовании фасций.
В Париже Николай Иванович наряду с посещением (госпиталей и клиник
много занимался вивисекциями над больными животными, особенно на бойнях.
Посещал он также лекции и практические занятия некоторых профессоров, но
впоследствии пожалел о напрасно затраченном времени и выброшенных деньгах.
Лекции эти заключались, по словам Пирогова, в одном говорении или нелепых
упражнениях на каком-нибудь импровизированном фантоме, например, на сухом
бычачьем пузыре, со вложенным в него куском мела. Николай Иванович не имел
терпения выдержать более половины назначенных лекций.
По приглашению знаменитого парижского хирурга Амюеса русский ученый
посещал его домашние хирургические беседы. "Они были весьма интересны, -
пишет Пирогов, - но на французский лад, как все курсы в Париже:
привлекательны, но фразмсты и нередко пустопорожни". Услыхав на этих
беседах, что Амюеса все еще поддерживает свое ложное мнение о совершенно
прямом направлении мочевого канала (у мужчин), Николай Иванович заявил ему о
результате своего исследования, совершенно противоречащего мнению француза.
После горячего опора Николай Иванович предложил ему состязание на следующей
лекции. "Я притащил на следующую лекцию разрезы таза, которыми я доказывал
Амюсса нелепость его воззрений на отношение мочевого канала к предстательной
железе", - пишет Пирогов и добавляет: "Конечно, Амюсса, Несмотря на всю
наглядность моих доказательств, не соглашался. Люди, а особливо ученые и еще
особливее тщеславные французы с предвзятым мнением, никогда не сознаются в
ошибках и заблуждениях. Но для меня довольно было и того, что я видел, как
нов был для Амюсса мой способ исследования. Я доволен был еще и тем, что
остальная часть присутствовавших на этом состязании молодых врачей не была
на старшие Амюсса".
Вернувшись в конце года в Дерпт, Пирогов продолжал свои университетские
занятия, читал также общедоступные публичные лекции, по-прежнему совершал
хирургические поездки по краю.
За время своей профессуры в Дерпте Пирогов издал: 1) "Хирургическую
анатомию артериальных стволов и фасций" на латинском и немецком языках
(выдержало много изданий, были и русские, вплоть до 1881 года; увенчано
Демидовской премией Академии наук); 2) два тома "Клинических анналов" (за
1836 - 1839 гады); 3) монографию о перерезании ахиллесова сухожилия. Кроме
того, под его непосредственным руководством было написано пять диссертаций
на различные темы.
Первая из названных здесь работ - самый значительный ученый труд
Пирогова, доставивший ему мировую известность, имеющий жизненное значение и
для нашего времени.
Сам Николай Иванович в предисловии к "Хирургической анатомии" так
говорит об этом важнейшем своем научном труде: "Предмет и цель его так ясны,
что я мог бы не терять времени на предисловие и приступить к делу, если бы
не знал, что и в настоящее время встречаются еще ученые, которые не хотят
убедиться в пользе хирургической анатомии. Кто, например, из моих
соотечественников поверит мне, если я расскажу, что в такой просвещенной
стране, как Германия, можно встретить знаменитых профессоров, которые с
кафедры говорят о бесполезности анатомических знаний для хирурга... Не
личная неприязнь, не зависть к заслугам этих врачей, справедливо
пользующихся уважением всей Европы, заставляют, меня приводить в пример их
заблуждения. Впечатление, которое произвели на меня их слова, до сих пор еще
так живо, так противоположно моим взглядам на науку и направлению моих
занятий, авторитет этих ученых, их влияние на молодых медиков так велико, -
что я не могу не высказать моего негодования по этому поводу...
Я всегда думал " думаю; что хирург должен заниматься анатомией, но не
так, как анатом, - что кафедра хирургической анатомии должна принадлежать
профессору не анатомии, а хирургии, точно также как кафедра патологической
анатомии по праву принадлежит профессору терапии. И Действительно, только в
руках практического врача прикладная анатомия может быть поучительна для
слушателей. Пусть анатом до мельчайших подробностей изучит человеческий труп
И все-таки он никогда не будет в "состоянии обратить вниманию учащихся на те
пункты анатомии, которые для хирурга в высшей степени важны, а для него
могут не иметь ровно никакого значения.
Больше же всего говорит в пользу моего мнения то, что различные
хирургические операции вызывают различно направленные анатомические
исследования того органа и той области, где производится операция.
Блистательное подтверждение атому дает нам изучение фасций. Эти фиброзные
оболочки по справедливости обращают на себя наше полное внимание, так как
они играют чрезвычайно важную роль при грыжах, аневризмах, нарывах и т. д.;
ясное и полное представление о развитии и течении этих болезней может
составить только тот, кто со скальпелем в руках тщательно изучил
относительное расположение и взаимную связь фасциальных пластинок (оболочек)
...
Я рассматриваю здесь фасции только в этом последнем отношении, между
тем как другие авторы всех известных мне анатомо-хирургических трактатов
никогда не преследовали именно этой частной цели. Их препараты, рисунки и
описания отвечают более общей цели, достижение которой, по моему мнению,
невозможно; поэтому-то мы часто видим, что их препараты не приносят ровно
никакой пользы. И в самом деле, может ли молодой хирург руководствоваться
при своих оперативных упражнениях на трупе, не говоря уже об операциях на
живых, рисунками артериальных стволов в лучших трудах по хирургической
анатомии, каковы труды Вельпо и Бландена... Просмотрите знаменитый атлас
Буяльского и вы с трудам поймете цель автора: вы видите, например, что на
одном из рисунков, изображающем перевязку подключичной артерии, автор удалил
ключицу: таким образом он лишил эту область главнейшей, естественной границы
и совершенно запутал представление хирурга об относительном положении
артерий и нервов в ключице, служащей главною путеводною нитью при операции,
и о расстояниях расположенных здесь частей друг от друга. Кроме того, никто
из этих авторов не дает нам полной хирургической анатомии артерий: рисунков
плечевой и бедренной артерий нет ни у Вельпо, ни у Бландона; в атласе
Буяльского рисунки этих артерий слишком поверхностны, как для анатома, так и
для хирурга".
Дальше Пирогов говорит в предисловии о хирургической анатомии вообще:
"Новейшие авторы ввели разделение этой науки по областям и некоторые даже
дали ей название "топографической анатомии". Конечно, такой способ изучения
человеческого трупа очень наглядно представляет хирургу строение и положение
частей в той области, где ему предстоит произвести операцию; но с другой
стороны, топографическая анатомия недостаточно обращает внимание читателя на
тот орган, который собственно придает особенное значение в оперативном
отношении той или другой области.
Всякая область, однако, имеет для лас значение вовсе не сама по себе, а
единственно только по отношению к известным, расположенным в ней органам;
поэтому мысль об органе, подлежащем действию хирургических инструментов,
должна быть господствующею в уме читателя хирургической анатомии; все
остальное, - границы области, ткани, покрывающие ее, - должно быть подчинено
этой идее, так как оно важно для нас только по отношению к известному
органу. Поэтому я полагаю, что разделение науки по органам гораздо более
отвечает практическим целям и лучше укладывается в памяти учащихся; при
таком описании все менее важное, побочное ведет к одной цели - как можно
яснее, нагляднее представить все затруднения и все упрощения в отыскании
того или другого органам.
Пирогов "старался выяснить на препаратах положение различных слоев,
перерезаемых при операциях, особенно ход фасций с их многочисленными
перегородками, так как они заслуживают полного внимания рационального
хирурга вследствие тесной связи с артериями". "С какою точностью и
простотою, как рационально и верно можно найти артерию, руководствуясь
положением этих фиброзных пластинок! - пишет Пирогов. - Каждым сечением
скальпеля разрезается известный слой и вся операция оканчивается в точно
определенный промежуток времени".
Профессор хирургии Л. Л. Левшин через 60 лет после выхода в свет
"Хирургической анатомии" заявил, что это "знаменитое сочинение, которое
произвело огромный фурор за границей, останется навсегда классическим; в нем
выработаны прекрасные правила, как следует итти ножом с поверхности тела в
глубину, чтобы легко и скоро перевязать различные артерии человеческого
организма". Автор современного, марксистского, исследования о научной
деятельности Николая Ивановича, доктор К. В. Волков говорит по поводу
"Хирургической анатомии", что "учение о фасциях есть ключ ко всей анатомии -
в этом и состоит все гениальное открытие Пирогова, ясно и отчетливо
сознавшего революционизирующее значение своего метода". И дальше он пишет:
"Хирургическая анатомия" обладает всеми признаками классического труда,
открывающего новую эпоху в развитии научной дисциплины. В основу работы
положен огромный фактический материал, добытый личным опытом и наблюдением и
пропущенный сквозь призму строго критического отношения ж результатам опыта.
Необычайная точность, сжатость и строгость изложения соответствует ясности
мысли. И, что самое главное, это огромное богатство фактического материала
освещено большой оригинальной идеей, крепко увязывающей его
анатомо-теоретические открытия с насущными запросами хирургической практики
того времени, выдвигавшими на первое место в качестве основного социального
заказа - искусство перевязки сосудов... Крайне характерно для стихийного
диалектического уклона пироговской мысли, что он рассматривает систему
фасций не как застывшую анатомическую догму, "о как хирургическое
руководство к действию, до известной степени как бы даже меняющее свой облик
в зависимости от преследуемых нами практических целей".
Таким образом, Николай Иванович был одним из творцов, а в России
инициатором той анатомической отрасли, которая носит в настоящее время
название хирургической анатомии. "Эта молодая наука во времена Пирогова еще
только, нарождалась, - пишет проф. Н. К. Лысенков, - возникая из
практических потребностей хирургии. Хирургическая анатомия изучает не
отдельные органы и ткани, !но рассматривает их совокупность в известной
области человеческого тела, так как хирург у постели больного и на
операционным столе имеет дело не с отдельными органами и тканями, но с
соединением их в одно живое целое". Эта наука для хирурга то же, что "для
мореплавателя морская карта: она дает возможность ориентироваться при
плавании по кровавому хирургическому морю, грозящему на каждом шагу
смертью".
Велико также значение третьего из названных выше дерптских трудов
Пирогова - монографии об ахиллесовом сухожилии. Один из исследователей
научной деятельности Пирогова говорит, что в 1836 году Николай Иванович
впервые в России произвел совершенно самостоятельно операцию перерезки
ахиллесова сухожилия, которая до него насчитывала в Европе только единичные
случаи, так как ее не решались делать величайшие мировые хирурги. "Удачный
исход этой тенотомии был причиной того, что в течение следующих 4 лет он
произвел ее на 40 больных. Результаты сотни опытов дали возможность Н. И.
изучить процесс заращения перерезанных сухих жил так подробно и точно, что
едва ли в настоящее время можно будет к ним прибавить что-либо
существенное". "Это сочинение, - говорит историк русской хирургии, профессор
В. А. Оппель, - до такой степени замечательно, что оно цитируется
современным, наикрупнейшим германским хирургам Биром как классическое.
Выводы Бира почти совпадают с выводами Пирогова, а выводы Бира сделаны через
сто лет после Пирогова".
Прошло пять лет со времени возвращения Пирогова из Германии. За это
время он три раза посетил в Москве мать и сестер, которых не решался
перевезти в Дерпт, боясь, что старым москвичкам будет тяжело ужиться в
немецком городе, и надеясь, что ему скоро удастся перейти в русский
университет. Это случилось в 1841 году, когда Николай Иванович получил
кафедру в петербургской Медико-хирургической академии.
ЛЮБОВЬ ВЕЛИКОГО ХИРУРГА
Уже давно думал я, - пишет Пирогов в "Дневнике", - что мне следовало бы
жениться на дочери моего почтенного учителя; я знал его дочь еще девочкой; я
был принят в семействе Мейера как родной. Теперь же положение мое довольно
упрочено - почему бы и с сделать предложение?" Николай Иванович съездил в
орловское имение Мойера, пробыл там несколько дней. Дочь Мойера, Катеньку,
он нашел взрослою невестою и решил по возвращении в Москву обратиться с
предложением-письмом к Протасовой. "Письмо было длинное, сентиментальное и,
как я теперь думаю, - писал Пирогов, через 40 лет, - довольно глупое".
Прощаясь с Пироговым, семья Мойера просила его заехать в Москве к племяннице
Протасовой А. П. Елагиной, дом которой был одним из самых культурных центров
Москвы середины XIX столетия. Приняли его очень любезно. Прощаясь Пиратов
просил Елагину переговорить с ним без свидетелей и вручил ей письмо к
Протасовой, объяснив его содержание. Авдотья Петровна при этом улыбнулась,
как показалось Пирогову, "сомнительно".
Василий Андреевич Жуковский писал Авдотье Петровне Елагиной 26 февраля
1 840 года: "Да что это еще вы пишете мне о Пирогове? Шутка или нет?
Надеюсь, что шутка. Неужели в самом деле возьметесь вы предлагать его? Он,
может быть, и прекрасный, человек и искусный оператор, но как жених он
противен. Расскажите-ка об этом пояснее. Из ваших немногих строк я ничего не
понял". Авдотья Петровна, конечно, шутила, когда в письме Жуковскому о
сватовстве Пирогова к Катеньке Мойер говорила о своем посредничестве со
стороны прославленного хирурга.
Через месяц Николай Иванович получил в Дерпте ответ от Протасовой и
Мойера. Отец и бабушка Катеньки весьма сожалели, что должны отказать
Пирогову, так как их Катя "уже обещана давно сыну Елагиной, а все
обстоятельства и родственные связи благоприятство вали этому браку". Плохое
отношение Жуковского и всей семьи Протасовой к его сватовству объяснялось не
только тем, что 20-летняя Катенька Мойер давно уже была объявлена невестой
Елагина: она вышла за последнего замуж через шесть лет после сватовства
Пирогова, а в 1840 году благосклонно принимала ухаживания В. К. Ржевского,
который сделал ей предложение.
Дело в том, что Катенька Мойер питала к профессии Пирогова отвращение
не меньше, чем Жуковский. Она говорила одной знакомой Николая Ивановича:
"Жене Пирогова надо опасаться, что он будет делать эксперименты над нею". И
передала этой даме слышанные от бабушки рассказы о там, как Пирогов делал
тысячи опытов над живыми кошками, собаками и "роликами для изучения разных
болезней у людей. Кровь на лекциях Пирогов а лилась ручьями, пачкая одежду
студентов, и профессора, который никогда не обращал внимания на свою
внешность и всегда носил белье сомнительной чистоты.
После отказа Мойеров Пирогов уже не решался свататься к другой внучке
Протасовой - 25-летней Екатерине Александровне Воейковой, к которой он: был
неравнодушен еще в годы своего дерптского учения. Были у Пирогова и другие
мимолетные увлечения, но все это не давало исхода его "сердечному томлению";
этим не утолялась "овладевшая всем существом сладкая потребность женской
любви и семейного счастья". Такое состояние закончилось в 1841 году странным
лихорадочным заболеванием Николая Ивановича.
Пролежав шесть недель в постели, Пирогов снова стал в долгие бессонные
ночи перебирать в памяти образы девушек, которых он встречал в Дерпте, в
доме своего учителя. Вспомнились подруги Катеньки Мойер, и одна из них
показалась Николаю Ивановичу наиболее отвечающей "идеалу жены человека,
самоотверженно преданного науке". Это - Катенька Березина, которой в
описываемое время было, по расчету, двадцать лет. Молодой профессор (был
уверен, что найдет в ней хорошую жену.
Екатерина Дмитриевна Березина происходила из старинной и родовитой
дворянской семьи, внесенной в "Бархатную книгу" и гордившейся происхождением
от князя Константина Ярославовича, потомка Рюрика. Отец ее Дмитрий Сергеевич
Березин принадлежал к типу гусар, не задумывавшихся ни над какими
отвлеченными вопросами. Э
...Закладка в соц.сетях
