Жанр: Электронное издание
karpnski
...аряться в натурфилософские
мистификации, следует решить вопрос, являются ли подлинно древнейшие из
найденных пород остатками первоначальной коры, а древнейшие следы жизни остатками
первожизни? Вывод: не являются. Нелишне напомнить читателю, что
вывод сделан в конце 80-х годов прошлого столетия, когда он вовсе не казался
аксиоматичным, как сейчас. "С предположением, что основные (фундаментальные)
породы представляют первичную земную кору, - спорит Карпинский, - нельзя
согласиться. Первоначальная твердая оболочка Земли, судя по всему нам
известному, не могла иметь характера гнейса и подобных пород. Оболочка эта
уничтожена начисто..." То же самое произошло с первыми следами жизни.
"Известный нам древнейший так называемый кембрийский органический мир
отделяется от действительного первобытного населения Земли промежутком
времени не меньшим, чем промежуток, протекший от кембрийского периода до
настоящего времени. Но древнейшие органические остатки, эти наиболее ценные
памятники давно минувшего прошедшего, исчезли, как не сохранились в
нормальном виде и породы первичных (докембрийских) периодов. И едва ли не
будет справедливо сказать, что до сих пор мы имели возможность изучать лишь
последние страницы того большого тома, который составляет полную историю
Земли. Нередко мы можем наблюдать, говоря фигурально, и более ранние части
этой книги, но письмена в них уничтожились и самый материал, на котором они
были написаны, изменился до неузнаваемости".
Этот кардинальный вывод не поколеблен до сих пор, а в свое время он
спас науку от ненужных поисков (и спекуляций на таких поисках). Основываясь
на нем, Карпинский различает "два больших периода: и с т о р и ч е с к и й
и д о и с т о р и ч е с к и й (разрядка его. - Я.К.). Последний обнимает
весь докембрийский период... Все попытки разъяснить физико-географические
условия Земли в прошедшие геологические эпохи возможны только в пределах
исторического периода".
В своих "Очерках" Александр Петрович и осуществляет реконструкцию этих
физико-географических условий.
Одно из удивительных наблюдений Карпинского - существование так
называемого зачаточного кряжа. Карпинский доказан, что на огромное
расстояние "от западной границы государства в диагональном направлении,
параллельном направлению Кавказского хребта, к горам Мангышлакским",
протянулся подземный, на поверхности земли невидимый хребет. В специальной
мировой литературе он получил название "линия Карпинского".
Есть что-то символическое в этом названии. Не вправе ли мы сказать, что
своими "Очерками" Александр Петрович определил в русской геологической науке
"линию Карпинского"?
Глава 21
ПЕРВЫЙ ПРЕЗИДЕНТ РОССИЙСКОЙ...
То важнейшее в жизни Александра Петровича Карпинского событие, до
которого наконец добралось наше повествование, и важнейшее; без сомнения, в
истории академии, потому что, не будь его, история ее пошла бы по другому
пути, - это событие, как и все в жизни Александра Петровича, и приспело и
состоялось незаметно. Конечно, можно возразить, что незаметным его сделало
время, что мировые события, которыми заняты были тогда люди, заслонили
событие, о котором у нас пойдет речь, - это не так. Даже если отвлечься от
мировых событий, то и тогда это событие поразит нас постепенностью его
подготовки и незаметностью совершения. Читатель, вероятно, уже догадался,
что мы имеем в виду избрание Карпинского президентом Академии наук.
Но если не отвлекаться от мировых событий, а рассматривать на их фоне,
тогда, конечно, избрание предстанет ничтожно малым событием, потому что шла
война вот уже два года, и конца ей не было видно. Каждое утро газеты
приносили известия о новых газовых атаках и кавалерийских рейдах,
разрушенных городах и потопленных кораблях, артиллерийских налетах и
воздушных боях. И каждое утро газеты печатали списки убитых:
1. Кап. П.И.Янсен, убит.
...4. Поруч. В.Н.Сапфирский, убит.
...7. Старший лейт. А.А.Колчак, погиб во время боя в Балтийском
море.
...23. Шт.-кап. М.Е.Афанасьев, убит.
...28. Шт.-кап. Н.Г.Kучерявенко, умер от ран.
...41. Прапорщ. Б.Ф.Семилуцкий, убит.
И не было конца страшному списку, и каждая фамилия стояла под номером,
какой выпадал ей на данный текущий день... И в этом разгуле смерти какое уж
там особенное внимание могло вызвать еще одно сообщение о смерти великого
князя Константина Константиновича в 1915 году, а неполный год спустя еще
одно сообщение, о смерти вице-президента В.В.Никитина. А между смертью
Никитина и избранием Карпинского пролегло еще одно событие, для России
невиданное, - отречение Николая II.
И тут-то впервые просматривается прямая зависимость некоего акта,
происшедшего в жизни Карпинского, с актом общественной жизни, потому что, не
будь Февральской революции, академия не получила бы права и з б и р а т ь
президента - и Карпинский не мог бы быть избран (правда, почти наверняка он
был бы н а з н а ч е н, о чем сейчас расскажем). До сих пор его жизнь
развивалась как бы сама из себя, сама себя разматывая, как свиток с
письменами, начертанными прежде: ведь, право, так и кажется, что он все
равно ходил бы в маршруты, писал статьи, организовывал экспедиции, составлял
теории и любил свою семью и "дом" независимо ни от чего...
Итак, академия осталась без президента. Предполагалось, что этот пост
займет (разумеется, по высочайшему назначению) великий князь Николай
Михайлович. Пока же обязанности президента исполнял вице-президент
В.В.Никитин. В самой академии мало что изменилось - если не считать, что в
большом конференц-зале разместился лазарет и прилегающие кабинеты отведены
под процедурные и перевязочные. Малый конференц-зал и весь нижний этаж
оставались за академией, и она продолжала устраивать свои регулярные
заседания, на которых присутствовало с каждым разом все меньше народу,
потому что в Петербурге стало трудно с продовольствием и топливом, и
академики (за исключением тех, кто входил в КЕПС) подолгу гостили на юге,
где первого было больше, а второго требовалось меньше: договаривались читать
лекции или проводить инспекционные поездки. КЕПС - Комиссия по исследованию
естественных производительных сил России - была создана для мобилизации всех
средств, могущих быть полезными для нужд обороны; Карпинский играл в ней
видную роль, поскольку контролировал геологический отдел.
Впрочем, мы все по привычке пишем: Петербург. Петроград! Город
переименован. Еще в начале войны. Что, кстати сказать, вызвало недовольство
академиков Второго отделения (они посчитали указ безграмотным).
Вернемся, однако, к положению на академическом "престоле".
Стеклов записывает 5 мая 1916 года:
"Сегодня скончался наш вице-президент В.В.Никитин. Неожиданно заболел в
воскресение, а сегодня умер! Сразу двое, и трудно заменимых".
(Он имеет в виду незадолго до этого случившуюся внезапную кончину
Б.Б.Голицына. Сколько смертей!)
"7 мая. Вчера после панихиды по Никитину собрались у Карпинского (по
моему предложению). Ольденбург объяснил трудное положение академии (нет ни
президента, ни вице-президента). Высказались единогласно о желании в
вице-президенты Карпинского".
Тут любопытно, что неофициальное заседание президиума академии,
собранное по предложению Владимира Андреевича, происходило на квартире у
Карпинских (и, видно, не впервой!). Позже такие собрания у Карпинских станут
частыми.
"8 мая. Похороны Никитина. Служили архиерей Анастасий (бывший профессор
Александров), 4 священника, 3 диакона".
"9 мая. В 2 часа в кабинете непременного секретаря панихида по
Никитину. Академия желает... вице-президентом Карпинского. Завтра Ольденбург
переговорит с министром".
"17 мая. Вечером Ольденбург сообщил, что... государь утвердил
Карпинского исполняющим обязанности вице-президента".
А на следующий день Александр Петрович получил пакет от министра
просвещения графа Игнатьева (академия формально относилась к ведомству
Министерства народного просвещения).
"Милостивый государь Александр Петрович!
Государь Император по всеподданнейшему докладу моему в 15 день мая с.г.
высочайше соизволил на поручение Вашему превосходительству временного
исполнения Обязанностей по должности вице-президента Императорской Академии
наук.
О таковом высочайшем повелении имею честь уведомить Ваше
превосходительство".
С 15 мая 1916 года Александр Петрович возглавил академию.
По всей видимости, через непродолжительное время должно было бы
состояться и назначение его на пост президента. К тому все было готово.
Ольденбург собрал подписи академиков под прошением о его назначении.
Как раз в это время у министра двора барона Фредерикса лежал, ожидая
высочайшей подписи, указ о награждении Карпинского орденом Александра
Невского. 11 июня 1916 года - меньше чем через месяц после утверждения в
должности вице-президента - он и был подписан ("Всемилостивейше пожаловали
бы Нашему Тайному советнику ординарному академику в знак отличия беспорочной
службы на основании Устава оного..." и так далее. Указ подписан в Ставке
Верховного главнокомандующего).
Если вспомнить, что в 1907 году "в воздаяние сорокалетней беспорочной
службы" он был награжден орденом Белого Орла "для ношения на Владимирской
ленте", то легко убедиться, что к своему юбилею он обладал полным комплектом
орденов империи и владел высшим титулом - тайного советника (выше в иерархии
лишь две ступеньки: действительного тайного и канцлера). К юбилею поскольку
орденом Александра Невского было отмечено 70-летие со дня его
рождения и 50-летие трудовой и научной деятельности.
В шестнадцатом году ему исполнилось семьдесят!
И "сверху" (двор его любит) и "снизу" (академия его любит и просит об
утверждении) он самый желанный президент.
Опыт руководящей работы в академии у него есть: доводилось ему
оставаться и за непременного секретаря, и за вице-президента, замещать и на
длительный срок, и на короткий, как, скажем, в случае, о котором повествует
следующий приказ:
"По причине моего отъезда в Москву, а также вице-президента и
непременного секретаря для присутствия при священном короновании Их
Императорских Величеств предлагаю временно исполнять должности: президента
академику К.С.Веселовскому, непременного секретаря академику А.П.Карпинскому
и в правлении председательствовать академику М.И.Сухомлинову.
Президент Константин,
С.-Петербург, 24 апреля
1896 г.".
Или другой случай: его занес в дневник Стеклов 5 марта 1914 года.
"Вице-президента и непременного секретаря не было, принимали государя,
который явился к Радлову осматривать Музей антропологии и энтографии.
Карпинский был и за секретаря и за вице-президента. Тянули до 4-х часов".
Стало быть, пока два первых должностных лица заняты были императором,
пожелавшим осмотреть музей, о котором тогда много писали в газетах (и
действительно достойно своими богатствами самых восторженных описаний),
заседание в академии проводил Александр Петрович (хотя никакого должностного
места тогда не занимал), и Стеклова это нисколько не удивляет. Это оттого,
что Карпинский в сознании академиков "среди равных - главный"; он на особом
счету. К тому обязывала и давнишняя традиция русской академии. Согласно ей
после президента и вице-президента старейшина среди академиков - тот, кто
старший по возрасту и стажу избрания. Старшие - Радлов и Карпинский, но
Александр Петрович "природный россиянин"...
Более чем вероятно, что назначение вскоре бы и последовало... однако
история распорядилась так, что оно не понадобилось.
Академия получает право и з б и р а т ь президента. Впервые за без
малого двести лет своего существования.
15 мая 1917 года академики собираются на экстраординарное общее
собрание. В повестке дня один пункт: выборы президента. Но предварительно
обсуждению подвергается вопрос, выбирать ли президента пожизненно или на
определенный срок. Большинство склоняется к тому, чтобы ограничить
пребывание на высшем академическом посту. Каким сроком? Пять лет. На этом
прения, по сути, затухают, потому что когда переходят непосредственно к
кандидатуре, то выдвигается лишь одна - Карпинского, и тайным голосованием
избирается е д и н о г л а с н о.
Александр Петрович объявляется первым избранным президентом
Р о с с и й с к о й академии наук.
Так произошло это событие, истинное значение которого оценено было
через много лет, но которое современникам и даже самим участникам
представлялось не столь уж приметным и потонуло в потоке других событий,
сменявших друг друга с калейдоскопической быстротой; эти другие события
связаны с войной, а также с предстоящими выборами в Учредительное собрание,
публикациями групповых заявлений и программ, назначениями и отставками
министров, журналистскими перепалками в газетах. Для примера приведем
поздравление, посланное Карпинскому Стекловым из Кисловодска, где тот
проводил летний отпуск:
"Кисловодск, 24 августа 1917 г. Прежде всего поздравляю Вас с
утверждением в должности Президента Российской Академии наук. (Избран
Карпинский в мае, а утвержден в июле, о чем Стеклов узнал из газет. - Я.К.)
С этим можно все-таки поздравить; это не то, что пост министра народного
просвещения, с занятием какового я не поздравляю Сергея Федоровича,
наоборот, искренне его жалею. Жалею и Академию, оставшуюся без трудно
заменимого непременного секретаря. Одна утеха, что министерская чехарда,
начавшаяся давно при "старом режиме", теперь еще больше развивалась и
усовершенствовалась". Далее Стеклов благодарит за телеграмму, посланную
Карпинским на кисловодскую железнодорожную станцию, которую Владимир
Андреевич безуспешно посещал в надежде приобрести билет в Петроград. "Она
помогла раздобыть билет в спальный вагон. Таким образом, выезд из
Кисловодска обеспечен, если к тому времени еще будут ходить поезда и
Петроград не будет занят немцами".
Перипетии с приобретением билета и министерская эпопея С.Ф.Ольденбурга
(неожиданно и к огорчению академиков он согласился занять пост министра
народного просвещения во Временном правительстве; однако вскоре оно
перестало существовать, и Ольденбург благополучно вернулся в кабинет
непременного секретаря) занимают Владимира Андреевича больше, чем
утверждение Карпинского в должности президента. И его легко понять! Чем оно
важнее министерской чехарды, если поезда в любой день могут перестать
ходить, а столица занята немцами!
Но были и другие поздравления, и они свидетельствуют, что немало
нашлось таких, кто принципиально оценил новую личность, ставшую во главе
академии. Вот одно:
"Прочитав в газетах об избрании и утверждении Вас в звании президента
Академии наук, поздравляю Вас от души в этом высоком звании, радуюсь за
Академию, особенно в настоящее, страшно тяжелое для культуры время,
переживаемое Россией. Позвольте пожелать бодрости и здоровья, они особенно
нужны теперь русским людям, стоящим во главе государственного управления".
(Подпись неразборчива.)
Ученик Карпинского горный инженер С.Дембинский нашел такие слова, чтобы
приветствовать своего наставника:
"Ныне, в дни всеобщего уныния, лишь на короткий миг озаренного яркой
молнией свободы, отрадно чувствовать, что истинная наука и ее представители
все-таки ценятся".
Ценятся... Россия не могла их ни оставить, ни забыть; им предстояли
невиданные испытания, ждала лихая доля, гибельные годы, которые они не
согласились бы поменять ни на какие иные.
Но они пока о том не подозревают.
ЗАВЕЩАНИЕ
Живой и яркий портрет Александра Петровича, относящийся как раз к
описываемому периоду, находим в воспоминаниях А.Н.Крылова.
Алексей Николаевич весной 1916 года был избран действительным членом
академии; состоял на морской службе, и, посчитав потому неудобным
представляться в штатском, он облачился в парадный мундир при всех регалиях
и отправился в академию.
"Мне указали кабинет и сказали, что А.П. один и можно входить без
доклада. Вошел. Вижу, у стола сидит почтенный старец, поразительно похожий
на знаменитого математика Жозефа Бертрана...
- Честь имею явиться вашему высокопревосходительству по случаю
утверждения моего избрания в действительные члены Академии наук, флота
генерал-лейтенант Крылов!
- Что вы, голубчик, в таком параде и что вы меня
высокопревосходительством величаете. Я Александр Петрович, а вы Алексей
Николаевич. Мы здесь все равные, а я только первый среди равных.
После этого ласкового приветствия Александр Петрович перешел к беседе о
войне, о флоте и др.
- Когда вам что от меня понадобится, заходите запросто во всякое
время".
Такова была их первая встреча, покорившая Крылова непринужденностью,
сердечностью и простотой обращения президента.
"В начале мая 1916 г. скончался академик Б.Б.Голицын. Через несколько
дней звонит ко мне по телефону Александр Петрович:
- Зайдите ко мне, голубчик, мне с вами переговорить нужно.
Принял меня Александр Петрович в Академии.
- Какое у нас горе-то... Борис Борисович... - а у самого слезы на
глазах, - знаю, что его заменить нельзя, а все-таки от Академии прошу вас
принять должность директора Главной физической обсерватории...
- Александр Петрович, помилуйте, какой я метеоролог: я
кораблестроитель.
- Нет, голубчик, у вас там будут опытные старые помощники, надо только
общее ваше руководство... Услужите Академии. Мы и бумагу... заготовили,
разрешите отправить.
И смотрит своим особенно ясным, как бы ласкающим взором - тут не
откажешь".
Ласковому этому взору, лучистым глазам никак не мог надивиться Алексей
Николаевич! Через полгода (7 ноября 1916 г.), на Севастопольском рейде
взорвался броненосец "Императрица Мария", и Крылову понадобилось срочно
отбыть туда - предварительно, разумеется, испросив отставки от должности
директора обсерватории.
Карпинский сразу все понял.
"Вижу, вижу, там вы нужнее, как-нибудь управимся. Дайте ваш рапорт.
Спасибо, что для Академии поработали.
И стал расспрашивать о "Марии", обстоятельствах ее гибели, проекте
подъема и пр.". И опять-таки, выделяет Алексей Николаевич, "все это ласково,
чутко, доброжелательно".
И все эпизоды, запомнившиеся Крылову, свидетельства "ласковости,
чуткости, доброжелательства". Как-то прислали ему на рецензию рукопись
неизвестного сочинителя. "Просмотрел, вижу, что сплошное незнание основных
начал механики и математики, нелепые рассуждения и громадное, самое пышное
словоизвержение". О чем со свойственной ему прямотой и не стесняясь в
выражениях (с намеком даже на то, что автора столь бредового сочинения не
худо бы подвергнуть медицинскому обследованию) Крылов и поведал в своем
ответе.
"Через два или три дня встречаю Александра Петровича:
- Что это вы, голубчик, какой отзыв дали... Бедняга автор, может быть,
целый год работал, придет справляться, да этот отзыв и увидит, зачем его так
огорчать; что он вздор написал - этим он никому не повредил, за что же его
обижать; но, конечно, вздор печатать не следует.
За все 20 лет, что я знал Александра Петровича, его доброжелательное
отношение ко всем проявлялось неизменно само собою, оно было в самой его
натуре и не могло не проявляться; примеров можно было привести еще сколько
угодно.
...Едет в трамвае моя жена со своей подругой; вагон полон, все места
заняты, несколько человек стоит в проходе; входит Александр Петрович,
становится в проходе. Подруга моей жены, как ближайшая, встает и просит
Александра Петровича занять ее место.
- Что вы, что вы, я постою, я хоть короткий, да зато устойчивый, - и
лишь после настойчивой просьбы согласился сесть.
Входит дама, видимо, Александру Петровичу незнакомая, становится близ
него в проходе:
- Не считайте меня невежливым, я бы вам уступил свое место, но мне
самому его только что уступила вот эта дама.
"Малые капельки воды, малые зернышки песку образуют величественный
Океан и прекрасную Сушу", - учили меня с детства. Гигантские труды
Александра Петровича стяжали ему славу первоклассного мирового ученого,
неизменная же его доброта, искренность, правдивость, доброжелательность
снискали ему то уважение, которое к нему питали не только те, кто имел с ним
долголетнее общение и дело, но и те, кто знал о нем лишь понаслышке, им же
имя - легион".
Таков Александр Петрович в изображении Крылова, и в этот портрет стоит
всмотреться - не столько потому, что он открыл нам что-либо новое, нет (за
исключением подробностей), сколько потому, что принадлежит перу человека
крутого в суждениях, ядовитого и насмешливого. Но в Карпинском необъяснимая
и, позволим так сказать, л у ч и с т а я обаятельность, которая с первой
же минуты захватила и р а з о р у ж и л а генерал-лейтенанта Крылова.
Он стар? Да, это бросается в глаза: "почтенный старец". Но физически
крепок: "хоть короткий, да устойчивый". Делами академии занимается с любовью
и усердием, однако без суетливости - это видно даже из вышеприведенных
воспоминаний. Способен понять страсть к науке даже у невежды; он, великий
ученый, как бы даже уравнен этой страстью с дилетантом и хлопочет, чтобы
отказ не обидел того. Теперь ему приходится принимать множество просителей и
удовлетворять множество просьб, и его доброжелательность равно
распространяется на всех. Вот, например, к нему обращаются низшие чины:
"Ваше превосходительство, когда заболеваем мы, а главное, дети наши, с
каким страданием и риском для их жизни, с повышенной температурой во время
холода, ветра и мороза несем детей с дома для служителей в приемную врача в
головном здании (в подвале). Покорнейше просим Вас для избежания страдания и
несчастных случаев признайте возможным отвести помещение для приема врача в
новом доме. Мы уверены, что Ваше превосходительство не откажет хрупким
цветочкам жизни нашей и нашего отечества! Они от современных наших
недостатков плохо питаются и полуодеты - подвержены разным болезням. Августа
1916. Покорные просители".
Ну, как отказать "хрупким цветочкам жизни" и не сделать все возможное
"для избежания страдания"! И Александр Петрович вызывает кого нужно, дает
указания и следит, не считаясь со временем, чтобы перенесли и устроили
приемную врача в удобном для отопителей, уборщиц и сторожей месте.
Все это без малейшего раздражения, с той же лучистой, сияющей
услужливостью, в которой ни капли благодетельства и которая не могла ни
задеть, ни обидеть самого чувствительного просителя. Он не рассуждает о
добре, он спешит его делать где можно.
И при всем при том подлинный жизнелюб! В его натуре ничего худосочного,
выморочного, нервического (на что даже мода устанавливалась в жизни и
литературе начала века); любит настоящее и всегда с легкостью довольствуется
тем, что есть; любит не будущие победы, утехи и блага (и не стремится к ним,
этого в его характере тоже нет) и не прошлые светлые воспоминания, а именно
настоящее, сегодняшний день, сей час, сию минуту. Его любимый поэт Гёте,
бывший к тому же проникновенным и вдумчивым натуралистом, признался как-то:
"Меня всегда считали особенным баловнем судьбы... Но, в сущности, в моей
жизни ничего не было, кроме тяжелого труда... Я за всю свою жизнь и четырех
недель не прожил в свое удовольствие. Точно я все время ворочал камень,
который снова и снова скатывался и надо было снова его втаскивать".
Карпинский, проживший не менее благополучную жизнь, чем его любимый
поэт, не посмел бы повторить его слова - да ему бы и в голову не пришло,
потому что в них слышится жалоба, а это противоречило внутреннему его миру,
всегда удовольствовавшемуся настоящим. Тяжелый труд, о котором говорит Гёте,
был знаком и Карпинскому, и он бы не насчитал четырех недель, свободных от
труда и прожитых "в свое удовольствие"; но труд никогда не был ему в
тягость.
Вот почему, когда задумываешься об истоках этого несокрушимого
телесного и душевного здоровья, невольно объяснения ищешь в чем-то
глубинном, в философии бытия, которую он для себя выработал... да не
выработал, а с нею родился на свет, в той природной мудрости, которая ему
сопутствовала с младых ногтей и которая выражалась в первую очередь в знании
себя, своих возможностей в данный момент, в умении отделять важное от
неважного, в терпеливости ожидания, умении понимать других и направлять их,
не навязывая своего мнения, словом, в искусстве жить - по выражению того же
Гёте. Но поскольку помянутое искусство, равно как и философия бытия, вещи
довольно туманные, нам от глубинных причин придется обратиться за
объяснением к внешней стороне жизни, и тут мы найдем поразительную
упорядоченность, причем не педантическую, не довлеющую, а естественную,
изнутри исходящую.
Всему свое время, свой черед
...Закладка в соц.сетях
