Жанр: Электронное издание
karpnski
...я! Он сам
осознает это и пытается разобраться, что приносит наибольшее счастье и
ощущение устойчивости; приведем отрывки из письма его к Н.А.Морозову,
написанного по поводу 75-летия Николая Александровича (бывший тайный
советник пишет бывшему государственному преступнику, просидевшему около 25
лет в заключении!):
"Зная по собственному опыту, насколько трудно без перерыва работать до
75-летнего возраста, когда внешние обстоятельства слагаются крайне
благоприятно для избранной работы, я тем более удивляюсь работе
семидесятилетних людей, жизнь которых протекала в невероятно тяжелых
условиях, приводивших иных к душевным заболеваниям или более решительному
концу.
...Причину всего этого я вижу в Вашем влечении к научным исследованиям,
в пристрастии к науке, вечной нелицеприятной искательнице истины, без всякой
связи с своими личными интересами, интересами различных кругов и сообществ,
но полезной, необходимой для всего человечества, для его будущего - не
только благополучия, но и возможного существования, ибо без успехов и
быстрого развития точной науки известные нам теперь естественные ресурсы
могут оказаться недостаточными или иссякнуть.
Научные размышления, преследующие такие возвышенные цели, позволяют
переносить личные невзгоды, часто забывать о них, поддерживать бодрое
настроение, заставляют мыслить свободно, не стесняясь никакими верованиями и
доктринами, никакими авторитетами, покоряясь лишь одной, одной истине".
Тут какая-то едва слышная щемящая нотка выскальзывает в этом повторе:
"одной, одной истине" - то ли оттого, что невозможно прожить, покоряясь
"одной, одной истине", то ли оттого, что вот она и подходит к концу, жизнь,
покорная "одной, одной истине"...
И все-таки он был счастлив! И он был бы вполне счастлив, до самого
конца счастлив, если бы одна мысль не тяготила его, одна забота не глодала
его, один долг не давил на плечи, требуя исполнения...
Глава 18
ИСПОЛНЕНИЕ ДОЛГА
Как ни крепок он еще физически - бодро ходит, по лестнице бодро
взбирается, - он уже стар, а молодым людям кажется прямо-таки допотопным
существом: употребляет выражения "днесь" и "осьмнадцать" (и еще какие-то
уральские речения, и домашние никак не могут отучить его, одергивают и
шипят, а он виновато моргает глазами), не любит перепечатанных на машинке
бумаг - и если б это только было возможно, он в машинное бюро посадил бы
писаря, которому поручал бы всю деловую переписку и свои рукописи, но
перевелись писари! Стыдно признаться, но он не любит (и побаивается)
автомобилей - и предпочитает конные экипажи! При академии теперь организован
автомобильный парк, и президенту охотно предоставили бы возможность
пользоваться легковым "фордом" или "линкольном" - и Евгения Александровна
горячо уговаривала его согласиться! - нет же, и все... Уперся. Одно слово:
старик, что с него взять.
И потому каждое утро к подъезду подкатывали два экипажа. Нет, Александр
Петрович довольствовался одним, ему вполне хватало, а другой предназначался
для академика Марра, который страдал той же причудой; запах бензина доводил
его до истерики. Марровским экипажем управляла миловидная девушка, владевшая
несколькими языками, что, вероятно, было не случайно. Дело в том, что сам
Николай Яковлевич знал несметное количество языков и речений и частенько с
вечера, засидевшись за книгой, написанной на редчайшем малагазийском
наречии, вставши поутру, не знал, на каком языке разговаривать с
окружающими; забывал. И естественно, обыкновенный кучер не мог понять, куда
везти: в университет, наркомат или академию. Рассказывают, что, бывало,
войдя в студенческую аудиторию, он вскакивал за кафедру и два часа без
перерыва читал лекцию... из которой никто не мог понять ни слова;
сказывалась вечерняя книга. Так что у кучера (кажется, из бывших его
студенток) и выхода иного не было, как только овладеть несколькими языками.
Кучер Александра Петровича был совсем особого склада - начать с того,
что и в физическом отношении: это, конечно, был мужчина, притом здоровенного
роста, краснолицый, происхождением из татар. Шил он с семьей в том флигеле,
где сейчас Архив Академии наук, и лошадей с вечера заводил во двор, а поутру
запрягал пораньше. Лошади были превосходны, горячи, и, прежде чем подкатить
к президентскому дому, он долго гонял их по набережной, чтобы утомить и
успокоить. Зимою на поворотах сани заносило, и, чтобы президент не
вывалился, кучер держал его за пояс или загораживал своей огромной лапищей.
Картина эта была так знакома василеостровцам, что они тотчас догадывались:
"Президент покатил".
Александру Петровичу был экипаж тем более дорог, что ему пришлось в
свое время за него повоевать. В эпоху военного коммунизма его, так сказать,
обобществили, что, конечно, доставляло президенту большие неудобства. И
однажды он даже вынужден был написать такое сердитое письмо:
"Управляющему делами Академии наук.
По должности президента мне было предоставлено преимущественное право
пользоваться принадлежащей Академии лошадью с экипажем. С текущей осени,
насколько мне известно, право пользоваться тем же транспортом
распространилось на ряд других лиц. 29 октября мною была заказана лошадь к
1/2 2 дня, чтобы доставить меня в Минералогический институт, а затем на
заседание Полярной комиссии.
Уже когда кучер ждал меня у подъезда Минералогического института, один
из служащих Академии обратился к нему с вопросом, свободен ли он, на что был
дан ответ, что лошадь занята на довольно долгий срок. Тем не менее, в 5 часу
ко мне на квартиру позвонили, чтобы справиться, освободил ли я лошадь, на
ответ же, что нахожусь еще в Академии на заседании, послышался смех и
замечание, что никакого заседания в Академии нет.
Предупреждая, что повторение подобного инцидента допущено мной не
будет, сообщаю Вам изложенное для соответствующих мероприятий".
Зная мягкий характер Александра Петровича, управляющий по тону письма
понял, что он рассержен невероятно, и немедленно произвел "соответствующие
мероприятия". Обобществление обобществлением, а на президентский экипаж не
посягать. И с тех пор Александру Петровичу никаких неудобств (если не
считать критики со стороны дочери, к чему он уже привык) касательно экипажа
испытывать не приходилось.
С экипажем, надо сказать, связан один приятный сюрприз, приготовленный
для Александра Петровича его поклонниками. В 1932 году академия проводила в
Свердловске сессию, посвященную освоению природных богатств Урала и
Кузнецкого бассейна. Это была в ы е з д н а я сессия, одна из первых
проводившаяся в другом городе, и президент счел себя не вправе оставаться в
Ленинграде. Вместе с группой академиков он приехал в Свердловск. На вокзале
их ждали машины. А чуть поодаль скромно стоял - читатель уже догадался экипаж.
Притом точная копия "домашнего". То-то было смеху, то-то
удовольствия. Даже кучер похож! Александр Петрович сел и перво-наперво
попросил покатать его по городу, с которым связано у него было столько
воспоминаний юности...
Известно, что, кроме поездки в Свердловск, Карпинский ездил еще
несколько раз в северные районы страны: проводил там совещания, осматривал
месторождения. В его возрасте это почти героические походы. И тем более
мужественным, другого слова не подберешь, предстает перед нами тот поход (и
тут другим словом не назовешь: поход), на который он долго не решался, к
которому долго готовился и который наконец совершил...
Так что эти поездки в Свердловск и на Север можно считать пробными,
может быть, и сам он бессознательно проверял себя...
Предварения покажутся чуть-чуть комичными, когда мы узнаем, что речь
идет всего-навсего о переводе академии в Москву; но для Александра Петровича
это был вопрос жизни в самом непосредственном смысле; сейчас разъяснится,
почему. Собственно, никто академию не торопил, и в этой неторопливости
усматривается огромное уважение, проявленное правительством по отношению к
президенту. Вопрос о переводе давно назрел; сам Александр Петрович
превосходно обосновал его: "В стране, где под все строительство подводится
научная основа, важнейшее значение постоянного нахождения того учреждения,
которое является носителем научной мысли, в непосредственной близости к
правительству представляется бесспорным".
Правительство в 1918 году переехало в Москву, академия до сил пор
оставалась в Ленинграде. Это было для нее крайне неудобно, затрудняло
оперативные консультации с государственными органами, замедляло прохождение
разных дел и так далее. Приходилось посылать нарочных, заводить переписку,
искать третьих лиц и прочее. Академия и правительство должны были быть "в
непосредственной близости".
Это было всем ясно, но, повторяем, никто академию не торопил: понимали,
что, хотя помощники постараются освободить престарелого президента от
множества мелких дел и тысяч вопросов, неизбежно возникающих при исполнении
такого громоздкого предприятия, все равно останется множество крупных дел и
тысячи вопросов, которые без президента решить невозможно, а это может его
просто подкосить, он не выдержит.
Да и самый переезд в другой город - как-то еще перенесет он его,
коренной петербуржец? Пусть родом он с Урала, но в Питере прошла вся его
жизнь...
Но тут восстал сам президент. Исподволь созрел у него грандиозный план,
и он понимал, что должен провести его в жизнь - он, и никто другой; он даже
не имеет права умереть раньше, чем закончит все намеченное, потому что
новоизбранный президент ведь на первых порах не будет обладать его
авторитетом, и может получиться все хуже, чем задумано. Это последнее, что
он может сделать для академии. И он должен сделать.
И все же до самого последнего мгновения люди не верили, что он решится
покинуть Ленинград! Ну что-нибудь придумает, останется здесь, чтобы здесь
умереть: он давно привык смотреть на свою смерть т р е з в о. В конце 1935
года он давал интервью журналисту и на вопрос: "Какое самое заметное событие
было в Вашей жизни за истекший год?" - ответил так: "Самым заметным, если не
самым крупным, событием в моей жизни за 1935 год надо считать мой переезд в
Москву, но потому лишь, что в возможность этого, как я убедился, никто не
верил ни в Ленинграде, ни в Москве".
Дескать, в самом переезде нет ничего особенного, но оттого, что все
кругом болтали, что он не переедет, это стало заметным событием. Конечно, он
скромничал и немного лукавил...
План же, выношенный им, был прост, а вместе с тем необыкновенно смел и
обширен. Не переместить академию из одного города в другой хотел он, а, по
сути, создать н о в у ю академию, воспользовавшись переводом, "превратить
Академию в мощный научный центр", - писал он. "Не только простой переезд, твердил
он на совещаниях, этому посвященных. - Задача: создать в Москве
Академию наук, обладающую всей полнотой научной мощи". Вот что он хотел,
чего добивался, и т а к о й переезд мог осуществить только он.
Убеждать правительство в правоте его плана не пришлось, идея сразу была
подхвачена, ее осуществление поставлено на государственного основу. По
убеждать иных академиков, убеждать сотрудников академических институтов
пришлось. И Карпинский произносит несколько страстных речей на общих
собраниях - как ни вяжется с его обликом, с его возрастом и темпераментом
слово "страстный", однако оно наиболее соответствует характеру этих речей.
"Академия наук должна возможно быстро превратиться в Москве в
м и р о в о й ц е н т р н а у ч н о й р а б о т ы, - в
черновиках-набросках эти слова жирно подчеркнуты, и нам легко представить, с
каким митинговым нажимом произнес он их с кафедры. - Сделать это мы должны,
исходя из уже имеющегося драгоценного, поколениями создававшегося
академического человеческого коллектива, наибольшего в нашей стране и одного
из крупнейших в человечестве. Научный материал должен быть увеличен в
чрезвычайной степени - до небывалых нигде размеров, что вполне возможно в
нашей стране, в наше время огромных государственных начинаний!"
Не правда ли, тут слышится могучий призыв площадного оратора
революционной поры! Но тон сразу же стихает, следует почти интимное
обращение к высокообразованной аудитории. "Мы не можем опираться на
исторические прецеденты, а должны идти новым путем - их создавать...
Переживаемое нами время совершенно исключительно по своему историческому
значению. В науке мы переживаем эпоху взрыва. В нашей стране совершается на
фоне мировых движений народных масс забитых и униженных всего мира социальное
переустройство, связанное - достаточно вспомнить - не только с
идейным, но и с государственным непризнанием частной собственности".
Примеры переезда академий известны, однако результат их бывал скорее
печален. Взять из далекого прошлого, кочевая "судьба Александрийского
музеума - величественного центра эллинской научной мысли... Его переход
последовательно в ряд городов закончился за пределами тогдашнего
христианского мира - в Персии, и закончился полным уничтожением
многостолетней великой научно-философской организации... Трагедия этой
медленной гибели связана с внутренним перерождением - с победой философских
исканий над научными". Тут Александр Петрович опирается на, как он
выражается, "примат точного знания", то есть если в научно-философских
исканиях какой-либо цивилизации чисто философские проблемы довлеют над
естественнонаучными и математическими, то такая цивилизация хиреет. Неудачно
закончился и "переход в Лондон Королевского философского общества... То же
самое чуть не случилось с Санкт-Петербургской Академией, она бы переехала в
Москву, если бы не умер юноша император Петр II".
"Совсем иное - и небывалое - должно быть произведено сейчас".
Такими словами заканчивал Александр Петрович свои призывные речи - и
они оказывали действие! "Академики должны проявить активность, а не узкую
слепую исполнительность", - корит президент. И мы видим, как активность
начинает возрастать, идея "овладевает массами", возникают споры, как все
лучше сделать, что в первую очередь везти, что во вторую, а следом, словно
весенние ласточки, первые приказы и распоряжения... 25 апреля 1934 года
Совет Народных Комиссаров принял специальное постановление о переводе
академии в Москву и организовал правительственную комиссию по реализации
этого постановления.
Теперь обратного пути не было. Эмиссары катят в столицу подыскивать
помещения - вначале для президиума академии. "Дворец в Нескучном саду, докладывает
собранию президент, - не только вполне удовлетворителен, но и
обеспечит покойную работу". События развиваются - опять-таки стремительно
выходя из рамок биографии одного лица, переходя в область истории - на этот
раз даже не академии, а всей страны, потому что перевод академии в столицу
стал событием общесоюзным. Чтобы остаться в рамках биографии, следует
упомянуть только разработку плана технического перемещения отдельных
звеньев - очень трудного для исполнения (тоже ведь беспримерного). Точка
зрения президента такова:
"Переезд на ходу нежелателен. Надо иметь мужество приостановить работу
на несколько месяцев.
В первую очередь должны переехать Президиум и Секретариат СОПС.
Далее в порядке очередности:
Институты, не связанные специфически с Ленинградом.
Оперативные исследовательские институты не музейского типа с устарелым
оборудованием. Они переводятся сразу в лучшие здания, специально
оборудованные, и одновременно реорганизуются.
В последнюю очередь крупные институты музейского типа - Зоологический
институт, Геологический, Историко-антропологический и другие.
Наиболее ответственна и трудна переброска коллекций".
Уже из этого в высшей степени схематичного плана читатель может
уловить, какая грандиозная операция развертывалась! Похоже, что президент и
сам не подозревал, на что посягает и сколь трудная работа предстоит! Да
откуда было знать? Но вот уж кое-где застучали молотки, во дворах появились
ящики, в лабораториях сдвинуты столы, и на свет божий показались груды
хлама, в котором, если покопаться, можно найти предметы двухсотлетней
давности... Что же это творится! Вчера еще мнилось - не сбудется это, не
доживет он до этого: академия, е г о академия уезжает из Питера! Сам
спорил, доказывал, а в глубине души не верил. Но вот уж звонят из
железнодорожного управления: первые вагоны поданы, грузите...
Президент бодр, справляется о всех деталях, объезжает на пролетке
институты. Мало кто догадывается, как ему грустно. Из Москвы приезжает
хозяйственный работник, возбужденно докладывает, какой превосходный особняк
удалось подобрать для Александра Петровича и его семьи. Какие в нем залы,
коридоры, окна...
- Да мне, батенька, все равно, какой особняк, - тихо прерывает
президент. - Лишь бы с видом на Неву...
В Палеонтологическом музее хранилась богатейшая коллекция ископаемых
рептилий, собранная на берегах Северной Двины (в науке она известна под
названием "Северо-Двинской галереи"). Александр Петрович давно мечтал
заняться по-настоящему ее изучением, частенько приходил полюбоваться
редкостными экземплярами. Доходит и до них очередь, начинают упаковывать в
ящики. Он приезжает вечерами после работы, сидит наедине с молчаливыми
каменными чудовищами. Однажды у него вырывается признание: он боится, что
больше не увидит галерею. Умрет раньше, чем ее распакуют в Москве.
Увы, так и случилось.
Между тем там, в столице, шла не менее напряженная работа. Надо было
подыскать здания, выселить учреждения, освободить от жильцов, составить
проекты перестройки и ремонта и приступить к перестройке и ремонту. Вскоре
начали поступать контейнеры с надписью "Академия наук СССР"; во многих
находились чувствительнейшие приборы, перевозить их на грузовиках
приходилось с величайшей осторожностью. Президент звонил ежедневно: как
дела? На Миуссах все готово к приему? (Там разместился Физический институт.)
А у Калужской заставы? (Там Геологический.)
В том схематичном плане переезда, который он представил собранию, был
еще один пункт: "Академические институты союзного значения могут создаваться
не только в Москве и Ленинграде, но и в других крупных центрах.
Металлургический институт, например, на Кузбассе. Институт вечной мерзлоты
не ближе Иркутска и т.д.". Эта глубокая мысль опередила возможности своего
времени; тогда она не могла быть полностью осуществлена. Окончательно
распределилось так: в столицу перебрались институты Физический,
Математический, Сейсмологический, Энергетический, Геологический,
Петрографический, Микробиологический, Общей и неорганической химии,
Генетики, Органической химии, Геохимии, Кристаллографии и минералогии,
Почвоведения, Физиологии растений, а также Коллоидно-электрохимическая
лаборатория. В Ленинграде остались учреждения Отделения общественных наук и
институты: Ботанический, Зоологический, Физиологии и некоторые лаборатории.
Вот такое разветвленное научное хозяйство являла ныне собой академия!
Посмотрел бы Стеклов!..
Когда подсчитали, то оказалось, что понадобится 250 железнодорожных
вагонов для перевозки одного только оборудования. Для сотрудников же был
приготовлен особый состав.
ПРОЩАНИЕ С ПЕТЕРБУРГОМ
Но прежде чем сесть в него, Александру Петровичу необходимо было
"привести себя в порядок" - под этим подразумевалась не более и не менее,
как многократно откладываемая глазная операция. Зрение в последние годы
стало никудышное. Правый глаз он испортил микроскопом - так, во всяком
случае, считалось. Впервые он заглянул в тубус микроскопа ровнехонько 68 лет
назад - и он вообще первый в России применил микроскопические исследования в
петрографии, а теперь без микроскопа ни один петрографический анализ не
обходится. И с тех пор, почитай, каждый день (очень немного дней из
шестидесяти восьми лет придется вычесть!) он разглядывает под микроскопом
шлифы. Что ж, правый глаз честно потрудился. А на левом развилась катаракта.
Конечно, можно было бы полечить их в Москве... да кто знает, какие там
специалисты? Уж тут, в Питере, известно, кому довериться. Профессору
Протопопову. Блестящий окулист.
И в один прекрасный день профессор Протопопов приехал к Александру
Петровичу на квартиру и произвел операцию, о чем сочла даже нужным сообщить
пресса ("Вчера такому-то и такому-то произведена операция глаза. Она прошла
успешно"). Пресса не обманула, действительно все прошло как нельзя лучше;
назначено было лежать, а дочери Александре Александровне, взявшей на себя
роль сиделки, наказано внимательно следить, чтобы не сорвал повязку.
Прошло еще несколько времени, и повязка была снята, Александр Петрович
признан совершенно здоровым, он выглянул в окно - и вдруг увидел свой город
освеженным взглядом... так оно и есть после болезни и темноты. И мы,
наверное, не ошибемся, если предположим, что он позвонил в академию и
попросил прислать пролетку; а когда она приехала, он сел в нее, велел
поднять верх и сказал своему татарину:
- Покатай меня, милый, по Питеру...
И они поехали, вначале, конечно, по Васильевскому - непременно к
Горному... вот он... эту воронихинскую колоннаду - неподражаемую - он
впервые увидел семьдесят девять лет назад... он помнит, как по этим ступеням
взбегал Александр Второй, приезжавший навестить кадетов... о, как все это
живо помнится!.. И сфинксы - и тоже живое воспоминание: никак он не мог
поверить, что они оттуда, из т о г о Египта, из древних Фив... "И сфинкса
с выщербленным ликом над исполинскою Невой..." - как о них сказал
современный поэт? А вот уж показался купол Исаакия.
Глядел я, стоя над Невой,
Как Исаака великана
Во мгле морозного тумана
Светился купол золотой.
А это уж старый поэт сказал... Боже мой, сколько поэзии, сколько музыки
и сколько воспоминаний! А теперь, прошу тебя, милый, сверни на мост, дай
только обернуться разок на Биржу. Да стегни пегую, она задремала. Так! И
помчимся мимо славного Адмиралтейства... а по какой хочешь: по Невскому, по
Гороховой, по Вознесенской! Ага, хорошо!
Прочь, прочь, сантименты!.. Надо исполнить долг. И вот в положенный час
к перрону Московского вокзала подается подготовленный заранее состав из
одних спальных вагонов, и металлический голос из репродуктора объявляет:
"Начинается посадка на дополнительный вне расписания поезд Ленинград Москва!..
Граждане пассажиры, просим вас..."
Паровоз загудел и дернул... И тотчас из купе в купе и из вагона в вагон
началось хождение друг к другу в гости. Еще бы, здесь все были друг с другом
знакомы, дружны семьями не один десяток лет. Никогда еще, пожалуй, железная
дорога не перевозила разом такое количество великих людей науки. Тут ехали
Владимир Иванович Вернадский, Сергей Иванович Вавилов, Алексей Алексеевич
Борисяк, Владимир Афанасьевич Обручев, Александр Евгеньевич Ферсман...
А всего ехало триста сотрудников академии. Так что за ночь едва успели
обменяться визитами и переговорить о самых насущных вещах. Но к утру, как
вспоминают участники этого единственного в своем роде рейса, никто не
выглядел утомленным. Москва встречала туманом. На площади у Ленинградского
вокзала ждала кавалькада легковых машин. Впереди сиял роскошный "линкольн".
"Это для президента, это для президента!.." - пронеслось по рядам
встречающих и отдалось в толпе пассажиров.
И Александра Петровича почтительно под руки провели к машине.
Следом за ним юркнули в нее его дочери, внучки и внуки.
Как потом выяснилось, таких "линкольнов" было всего шесть на Москву, и
то, что один из них отдан в распоряжение президента, составило предмет
гордости внуков и внучек.
- Как вас зовут, дорогой? - спросил Александр Петрович шофера.
- Эдуард Мартынович Лабренц, - представился тот.
- Как мы поедем?
- Через Сретенку, по Тверской...
Поскольку это был не экипаж, а всего-навсего автомобиль и рядом сидел
не кучер, который на поворотах мог придержать его за кушак или загородить
рукой, то Александр Петрович очень внятно попросил:
- Эдуард Мартынович, я вас умоляю везти как можно медленнее... как
можно.
- Нет, быстрее, быстрее! - закричали внуки и внучки.
Но Эдуард Мартынович улыбнулся и пообещал покатать их как-нибудь без
взрослых и на полной скорости.
На Красную площадь въехали в молчании, и А.В.Балтаева вспоминает, что
тут поразил всех какой-то странный стук. Площадь была пустынна в этот ранний
час, только у кремлевской стены что-то делала группа людей.
- Реставрация? - спросил Александр Петрович.
- Нет, - помедлив, отозвался шофер. - Кирпич вынимают. Лунку делают.
Урну поставят.
Оказалось, кто-то из старых революционеров скончался, готовят место для
захоронения урны с прахом в кремлевской стене.
Александр Петрович помрачнел, ушел в себя.
О, он не был суеверен, но в эту минуту напоми
...Закладка в соц.сетях
