Жанр: Электронное издание
karpnski
...чалось, спрашивали его, с какого он года, отвечал: "С сорок
шестого!"). Устроители решили, что дата принятия в академики важнее (да тут
еще и другие даты набежали) и ждать целый год не имеет смысла. И они
оказались правы, торжественный вечер удался на славу, выступали
представители Военно-политической академии РККА (над нею Академия наук
шефствовала - вот тоже новое в ее деятельности!), Военно-топографического
штаба РККА, Дальневосточного отделения Геологического комитета, поступили
приветственные телеграммы от М.И.Калинина, А.В.Луначарского, дарили подарки,
и было еще много другого приятного и интересного.
Вернемся к уставу. 18 июля 1927 года Совнарком СССР утвердил проект, и,
таким образом, начал существовать первый советский устав Академии наук, он
закреплял идею, выраженную ранее в постановлении ЦИК и СНК СССР и
признававшую академию высшим ученым заведением страны. В структурной
организации произошли изменения. Отделения русского языка и литературы и
Историко-филологическое отделение были объединены и составили отделение
Гуманитарных наук; Второе отделение называлось теперь Физико-математических
наук. Вместо одного вице-президента надлежало избирать
двух, и президиум, на который возлагалась вся текущая работа, состоял,
следовательно, из президента, двух вице-президентов, непременного секретаря
и академиков-секретарей обоих отделений; права президиума были значительно
расширены, он мог выносить важные решения, не дожидаясь созыва общего
собрания (прежде так не водилось, и старые академики выражали недовольство).
Пожалуй, самые существенные изменения претерпел порядок выборов.
Читатель помнит, как выбирали нашего героя. Ему написали рекомендацию, потом
провели на заседании отделения и утвердили на общем собрании. Отныне же
рекомендовать имели право не только отдельные академики, но и учреждения, и
общественные организации, и группы ученых; об открывшихся вакансиях
сообщалось в печати, и на ее страницах могло происходить публичное
обсуждение кандидатур. Порядок, как видим, гораздо более демократичный, чем
раньше. Количество действительных членов и членов-корреспондентов было
увеличено.
Новый устав, сообщим забегая чуточку вперед, просуществовал всего два
года; в 1929 году приступили к переработке и в 1930 году утвердили
переработанный (но не принципиально, а во второстепенных пунктах!) вариант.
Тогда же избрали новый состав президиума: президентом вновь был переизбран
Карпинский. Ольденбург покинул кабинет непременного секретаря. Он проработал
в нем двадцать шесть лет! Мечталось ему, отдохнув, приняться, засучив
рукава, за научную работу, столько замыслов ждало воплощения! Работы по
истории искусств народов Западной Европы и Востока, по истории буддизма...
Увы, болезнь трепала его все круче...
Выборы 1928 года - значительнейшее событие в истории академии тех лет.
И нетрудно понять почему. Предстояло первое после революции обширное
пополнение состава академии. 3 апреля 1928 года Совнарком своим
постановлением увеличил число действительных членов до 85, то есть вдвое. Но
дело даже не в количестве, хотя и оно имеет значение: впервые "лицом к лицу"
сошлись два поколения ученых, молодое и старое, причем первое дореволюционное,
второе пореволюционное, что в глазах иных людей означало не
только их возрастное положение, сколько нравственно-политическое. Нашлись
горячие головы, которые "лицом к лицу" представляли скорее как "стенка на
стенку" в равном количестве с обеих сторон и прямо-таки жаждали схватки; мы
сейчас расскажем о том. Менялся, так сказать, и качественный материал: новое
пополнение состояло в основном из представителей точных, естественных и
технических наук. И впервые в академики баллотировались члены
Коммунистической партии. Так что выборы двадцать восьмого года несли с собой
много нового. И еще больше перемен предвещали в будущем.
Президент поначалу пытался утихомирить страсти. Он часто теперь
жаловался на старческую память ("забываю то, что нужно, и помню то, чего не
нужно"), но скорее всего это простительное лукавство, позволявшее от
выступления к выступлению повторять излюбленные мысли. Мысли эти нам хорошо
известны. Наука есть братство ученых (и поэтому, следовательно, никакого
"конфликта поколений" быть не может). Наука "стремится лишь к истине, не
покоряясь никаким верованиям, доктринам или предубеждениям", "настоящий
действительный работник науки ищет только истину, правду, неизбежно ведущую
к справедливости... Он не может не возмущаться лишь научной ложью умышленным
выдаванием предположений за наблюденные факты... Такая ложь - не
ошибки, всегда возможные - является одним из самых больших и вредных
нравственных преступлений".
Часто говорит о справедливости, но тоже пока ограничивается лишь общего
характера предостережениями ("несправедливость - это порок, грозящий
разрушить не только науку, но и государство") и увещеваниями. И конечно, не
устает повторять, что "без науки и просвещения самостоятельность страны по
многим неизбежным естественным причинам пойдет на убыль", что налагает
особую ответственность на деятелей науки и на тех, кто о них пишет...
Кто о них пишет... С некоторых пор "о них" стали писать часто, даже
слишком, и порой не совсем объективно. Списки кандидатов публикуются в
газетах, и достоинства каждого публично обсуждаются - это демократическое
новшество не могло не быть одобрено всеми. Совершенно естественно,
тщательнее других достоинства и недостатки кандидатов позволяли себе
разбирать ленинградские газеты - академия, хоть и приобрела статус
общесоюзного научного учреждения, находилась все-таки в городе на Неве.
Нередко вместо кандидата в поле зрения журналистов попадал старый академик:
толковались (подчас вульгаризаторски) его труды, его личные даже качества и
привычки, например, религиозность; разумеется, к подобного рода вещам надо
было подходить с особой деликатностью, учитывая солидный возраст, факторы
воспитания и прочее.
Однажды в профсоюзном бюро состоялось бурное заседание, на котором
присутствовал и президент. Некий молодой человек, вдохновленный,
по-видимому, поспешными журналистскими выступлениями, произнес
неуважительную по отношению к старым академикам речь, весьма к тому же
растянутую - она закончилась поздним вечером. Александр Петрович не
поленился наутро представить написанную ночью записку, которую начинает с
сожаления, что не смог сразу же вчера и ответить, поскольку был крайне
утомлен. "Я лично встал в 5. С 6 до 12 1/2 был занят беспрестанно".
Задет принцип преемственности традиций, по его мнению, наиважнейший он
рьяно его защищает. "Такие выступления гибельны для того учреждения, в
котором я имею счастье и честь служить, как полагаю, на истинную пользу
нашей страны". Вновь он обращается к понятию справедливости и дает
поразительное тавтологическое и вместе с тем наглядное определение:
"Справедливость не есть добродетель, но лишь отсутствие страшного порока несправедливости,
который может погубить все - и семью и государство..."
"...Бюро с самого начала приняло на себя распорядительную роль, ему ни
в коем случае не принадлежащую. Теперь оно выступает в роли чтеца и
исследователя чужих мыслей... Бюро считает возможным судить не только о
результатах работы того или иного ученого, но и делать ему допрос о его
настроениях, взглядах, верованиях и пр. ...Если испытуемый заявляет себя
верующим (а это обстоятельство никакого отношения к его научной деятельности
не имеет) и признает, что несть власти аще не от Бога (да не будет взято под
подозрение, что слово Бог в противность чьему-то распоряжению пишу
грамматически правильно, как имя собственное, хотя бы и относимое к
воображаемому предмету, подобно тому, как слова Иегова, Аллах, Перун,
Юпитер, Венера, пишу с большой буквы. Слово "боги", как нарицательное,
конечно, пишу с маленькой буквы), то таким заявлением гарантирует, что
ничего против власти им делаться не будет. Человеческое достоинство не
позволяет не только ученому, но и всякому уверенному в своей честной работе
лицу относиться дружелюбно и без протеста к таким допросам..."
Александр Петрович обрушивается и на редакторов некоторых газет
("называемых ответственными, но совершенно безответственных"), которые
создают у себя чуть ли не "расследывающие организации, устраивают внезапные
ревизии, собирают сведения от всех недовольных...". За сдержанностью и
подлинно интеллигентной манерой критики слышится гневно протестующий
голос...
Наконец выборы проведены. 10 декабря 1928 года они собрались на
торжественное общее собрание, которое для доброй половины его участников
было первым в жизни и потому особенно торжественным. Разумеется, о конфликте
поколений никто и не вспоминал, похоже, что о нем забыли и журналисты, в
большом количестве сновавшие по проходу и между кресел с открытыми
блокнотами или тяжелыми треногами в руках. Некоторые успели уже расставить
свои треноги, нацелить объективы на президиум и приготовить магний для
вспышки - потому, хоть и были зажжены все люстры, света все-таки не хватало
для четкого снимка, и корреспонденты пребывали в большом беспокойстве.
И вот поднялся невысокий старичок с гривою седых волос и прищурил
лучистые глаза. Тут, словно кто команду им дал, разом во всех концах зала
корреспонденты зажгли свои магниевые свечи, академики как молодого, так и в
особенности старого поколения оцепенели, едко запахло дымом...
Торжественность была смята, и, хоть заседание благополучно доведено до
конца, положенные приветствия высказаны, пожелания произнесены и заверения
даны, недовольство, охватившее президиум, было столь велико, что назавтра же
он собрался в полном составе и с чрезвычайной быстротой безо всяких споров и
дебатов выработал следующую бумагу:
"На торжественно публичном заседании Академии наук 9 сего декабря было
проявлено грубое неуважение к собранию, выразившееся в том, что в начале
заседания была произведена вспышка большого количества магния, давшая целое
облако дыма, который и наполнил весь зал на все остальное время заседания.
Так как осевшая после вспышки магния магнезия, покрывшая налетом
тончайшей пыли все предметы, может портить мебель, коллекции, портреты и
пр., положено обратиться в соответствующие организации с требованием
недопущения подобных случаев".
Ученых не проведешь, они знают, что в результате вспышки магния
образуется магнезия, а та, в свою очередь, тончайшим слоем покрывает, а
также несомненно проникает в дыхательные органы... Надо полагать, что
соответствующие организации вняли просьбе и треноги более не вносились в зал
(отчего, увы, мы лишились добротных снимков!).
...Как часто во время бурных заседаний, острых дискуссий вспоминал
Александр Петрович Ольденбурга! Ему его очень не хватало. Сергей Федорович
теперь не бывал в академии.
Врачи долго не могли поставить правильный диагноз. Наконец сошлись на
одном: рак желудка...
И еще одного друга проводил Александр Петрович на Волковское кладбище.
В семье Карпинских Сергей Федорович был своим, домашним человеком.
"Ольдайбур", - звала его Евгения Александровна, проглатывая "н" и не
произнося "г" и явно ставя "а" - на французский манер...
Остроумный и широко эрудированный собеседник, он легко становился
центром внимания в любом обществе.
Вот и перестала существовать "великая троица".
Остался один великий старец...
Когда у Стеклова умерла жена, Ольденбург написал ему письмо. "Жить
надо, Вы слишком нужны другим. Ваша жизнь не Ваша, а многих, многих людей и
особенно теперь, когда каждый культурный человек на счету..."
Случалось, Александр Петрович бывал недоволен помощниками. Случалось,
Ольденбург ворчал на то, что Карпинский его не во всем поддерживает;
например, во время чрезвычайно сложной подготовки к 200-летнему юбилею
академии жаловался, что все хлопоты взвалили на его плечи ("Президент
слишком стар и от всего отстраняется"), и так далее. Это бывало. Но одного
они держались друг о друге крепко: "Вы слишком нужны другим..."
Когда Александр Петрович занемог (это случилось в 1923 году, вскоре
после возвращения из Парижа, к счастью, болезнь оказалась не слишком
серьезной), Ольденбург писал ему:
"...Всякое даже незначительное Ваше недомогание вынуждает нас, членов
Академии, вновь и вновь просить с большим вниманием и осторожностью
относиться к своему здоровью. И в настоящую минуту позволяю себе от имени
Президиума напомнить Вам, что усиленные Ваши занятия в течение последних лет
и утомительная заграничная командировка, только что выполненная Вами в
интересах Академии наук, настоятельно требуют Вашего полного отдыха..."
В страшное для Карпинского лето восемнадцатого года, когда скончалась
Александра Павловна, он так на некоторое время душевно сник и опустел, что
не в силах был вернуться в Петроград и приняться за дела; кроме того,
добавляло ему неприятности и то, что пришлось влезть в долги: заказ на
памятник обошелся слишком дорого. Неожиданно он получил от президиума
разрешение на дополнительный отпуск и денежный перевод. Он немедленно
откликнулся:
"Благодарю... за возможность провести еще несколько дней на Сиверской и
за Ваши хлопоты. Я никак не ожидал получить ни дополнительное жалованье, ни
пособие, особенно в таком большом размере. Последнее меня несколько
удручает, хотя и сознаю, что без него нескоро мог бы выбраться из долгов,
никогда до последнего времени лично для себя мною не делавшихся и всегда
лишавших меня покоя".
Александр Петрович не раз говорил, что между подлинными (он выражался:
истинными) учеными обязательно - как нечто просто вытекающее из того, что
они "рабы истины" - образуются отношения, пронизанные дружбой, симпатией и
сердечностью; и он был убежден, что когда-нибудь, когда все станут
р а б а м и и с т и н ы, на Земле все переменится, и "народы, распри
позабыв, в единую семью соединятся", таково нравственное воздействие науки
на человечество. Прообразом тому служили дружба и совместная работа с
Владимиром Андреевичем и Сергеем Федоровичем.
Глава 17
"ЛИЧНОСТЬ ЛЕНИНА ПО-ПРЕЖНЕМУ ОСТАЕТСЯ
ТАКОЙ ЖЕ ЯРКОЙ И ВЫПУКЛОЙ..."
Слова эти из речи Карпинского на вечере, посвященном памяти В.И.Ленина;
мы к ней еще вернемся, приведем сейчас только начало ее. Александр Петрович
вспоминает, сколько лет прошло со дня смерти В.И.Ленина - четыре - и
передает свое ощущение ритма жизни; конечно, ничего похожего за все
семьдесят своих дореволюционных лет он бы отметить не смог. "В условиях
нашей бурной, полной борьбы и напряженного труда жизни четыре года - не
малый срок. С необычайной быстротой несутся события..."
Для человека, которому перевалило на девятый десяток, Александр
Петрович проявляет прямо-таки завидную активность! Готовит к переизданию
свои труды, встречается с журналистами, вникает во все мелочи академической
жизни. В интервью журналу "Огонек" он признается:
"Научных долгов у меня много... Меня всегда интересовали вопросы и
объекты проблематического характера. Пока не поздно, я занимаюсь
беспристрастным разъяснением разногласий. В будущих спорах мне уже не
придется принимать участия".
(Невольно припоминается: "К смерти моей очень прошу отнестись трезво".)
Но он вовсе не собирается умирать! Все события, происходящие в этом бурлящем
мире, волнуют его. Установлены дипломатические отношения между СССР и США Карпинский
откликается телеграммой в газету:
"Мирное сотрудничество между двумя величайшими республиками мира в
противовес наличию явно тревожной обстановки на обоих континентах...
послужит большим подкреплением всем тем, кто готов всеми силами добиваться
мира между государствами".
Случилось Альберту Эйнштейну в раздраженном тоне отозваться о политике
Советского правительства; через некоторое время он отрекся от своих
замечаний. Карпинский приветствует это: "Большой человек не должен бояться
признания своих ошибок". Ленинградские писатели готовятся к съезду;
Карпинский приезжает к ним. "На фронте культуры мы, ученые и литераторы,
являемся ближайшими соратниками... Дело писателя - трудное и ответственное.
Точное наблюдение людей и фактов, психологический анализ приближают писателя
к научному работнику". Сетует: "Жизнь и работа ученого мало находят себе
отражение в нашей литературе".
Самое пристальное внимание, конечно, уделяет он достижениям в разных
сферах науки. В одном из интервью (конец двадцатых годов!) он дает точный
прогноз:
"Особенных достижений надо ожидать от атомной физики, открытия которой
уже и сейчас вышли за пределы человеческой фантазии, в то время как
гигантские успехи техники обещают нам практическое использование новых видов
энергии".
Памяти В.И.Ленина Карпинский посвятил два выступления. Собственно, одно
непосредственно не связано с ленинской тематикой, а посвящено
"распространению среди широких масс истинных сведений о выдающихся людях" вопросом
этим серьезно тогда занималась академия, была организована Комиссия
по истории знаний, много времени этой проблеме уделял В.И.Вернадский.
Александр Петрович напоминает, что "в последнее время академия провела
собрания, посвященные памяти гениального рабочего Фарадея, лорда Кельвина,
поэта и натуралиста Гёте, Дарвина и других", говорит о влиянии на эволюцию
научной мысли "творчества Толстого, Достоевского, Салтыкова, Крылова,
Пушкина, способствовавшего развитию нашего богатого русского литературного
языка, бытописателей Гоголя и Островского, художников Бруни, Репина,
Куинджи, композитора Глинки, мировое значение которого еще далеко не
определено, особенно за пределами его родины", наконец, переходит к
"преобразователям нашей страны Петру I и В.И.Ленину, к мнению которого о
Петре, в противоречие с позднейшими толкованиями, я вполне присоединяюсь".
"Мнение это было выражено по случаю поразительно невежественного
переименования Петербурга в Петроград - инициаторы переименования приняли
слово "бург" за немецкое, упустив из виду, что оно является международным
западноевропейским. Ленин осудил такое переименование... К этому можно
прибавить, что своей деятельностью Петр был большевиком...
Я тем более считаю нужным указать на это, что Петр был основателем
Академии, а Ленин, совместно с его другом Луначарским, явились защитниками
ее от разрухи, неизбежно следующей за большой революцией, как бы ни было
справедливо ее возникновение. И Ленин все время содействовал расширению
Академии, беспримерному за короткий срок..."
Сопоставление Петра с "большевиком", конечно, наивно, что, впрочем,
вполне простительно для человека, который и слово-то "большевик" впервые
услышал, вероятно, только в октябре семнадцатого года. Между прочим, когда в
академии возникла большевистская ячейка, то президент посещал ее собрания и
не сидел безучастно, выступал, как о том свидетельствуют черновики,
сохранившиеся в его архиве; любопытно привести один из набросков, мы увидим,
как глубоко понимал он обязанности членов партии.
"До Октябрьской революции Академия наук была чужда политики... Такой
вступила она в новую эру своего существования. Постепенно в ней создалась
ячейка Коммунистической партии, в настоящее время развившаяся в значительный
коллектив. На последний в первую очередь возложено руководство точным
проведением в жизнь тех новых для нашей страны принципов, на которых
построена вся советская государственная система. Партия... находится в таком
периоде, когда качественные показатели доминируют над количественными. Это
касается и пополнения партийного коллектива Академии... И тут и партия, и
Академия вправе ждать от него такого же беспристрастия, какое должно лежать
в основе научно-исследовательской работы".
Заботе Ленина о развитии науки, укреплении Академии наук была посвящена
речь Карпинского на траурном заседании 21 января 1928 года.
"Я обращался к Владимиру Ильичу в служебном порядке, а в некоторых
случаях писал ему личные, вполне откровенные письма, где не стеснялся
отмечать и те стороны нового, тогда еще только создававшегося строя, которые
казались мне неправильными. Из всех решений и распоряжений Владимира Ильича,
которые являлись результатом этих сношений и писем, я мог вынести одно
твердое убеждение: человеку, который был поставлен во главе правительства
громадной страны в эпоху величайшей в мире революции, были особенно близки и
дороги интересы науки и культуры.
...Ленин не переставал думать о культурном строительстве и научном
росте... Дело, конечно, не только в сохранении ряда научных учреждений и в
поддержке научных работников. Великий смысл этой помощи - в глубокой вере в
силу научною знания и в то значение, какое оно должно иметь для
государственною строительства".
Высокого значения исполнен для Александра Петровича и ленинский завет
широкого подхода к вопросам науки и культуры; ему ведь тоже "особенно близки
и дороги интересы науки и культуры" - нераздельно, ибо неразделимы они и в
жизни. Вот уже много лет Александр Петрович президент Академии наук, и
президентские обязанности для него вовсе не исчерпываются попечением над
развитием науки и исполнением того, что требуется по уставу. Для него
президент - особый пост "на фронте культурного строительства" - удивительно,
как быстро к нему пристала военная терминология, так распространившаяся в то
время. Недаром же судьба и вознесла его на этот пост в эпоху небывалой ломки
и переоценки всех ценностей.
Не следует думать, что тут хоть малейшее насилие над собой; Карпинский
был человеком широких интересов - и к нему невольно тянулись музыканты,
художники, писатели. Когда нужно было спасти пушкинскую квартиру на Мойке,
то пришли к нему за помощью, и он немедленно принял необходимые меры, и
последняя квартира великого поэта была спасена, отремонтирована, превращена
в народный музей. Александр Петрович посещал собрания живописцев (из письма
Н.А.Морозову, шлиссельбуржцу, с которым Карпинский состоял в добрых
отношениях и который по его рекомендации был избран почетным академиком:
"...я дал уже слово художнику Бруни и другому художнику, посетившим меня с
просьбой присутствовать на... заседании, где я без достаточных оснований
состою председателем...").
К.С.Станиславский, приезжая в Ленинград, любил бывать у Карпинских.
К.С.Станиславский - А.П.Карпинскому, 14 июля 1928 г.
"Я искренно огорчен тем, что перед Вашим отъездом не мог с Вами
свидеться, чтобы обнять Вас и поцеловать ручку Вашей дочери. Это произошло
потому, что в нынешнем году я работаю один, и сезон наш очень тяжел по
срепетовкам и вводам новых лиц.
Мне ничего не остается, как письменно обратиться к Вам, чтобы уверить
Вас в нашей искренней благодарности за Ваш всегдашний радушный прием и
трудную должность председателя, которую Вы берете на себя на этих собраниях.
Верьте, что мы все искренно любим Вас и от всего сердца шлем Вам
горячий привет и благодарность".
Композитор Глазунов, живущий теперь в Париже, делится с Александром
Петровичем своими новостями:
"Париж, 4 января 1929 г. Глубокоуважаемый и дорогой Александр Петрович!
Хорошо известные Вам Ваши почитатели... сердечно поздравляют Вас и Вашу
семью с наступившим Новым годом, а также с приближающимся днем Вашего
ангела... 19 декабря я сбыл свой первый концерт в Париже... Концерт прошел
весьма оживленно, хотя зал не был переполнен. Причиной тому, я полагаю, было
праздничное время и некоторая недостаточность в рекламе, а главное, зал так
велик, что вмещает свыше 2000 слушателей и редко бывает заполнен. Оркестр и
публика встретили меня радушно и почтительно. Леночке, исполнявшей мой
фортепианный концерт, много аплодировали.
Жизнь после концерта протекает несколько однообразно, и временами
скучаю из-за отсутствия постоянной работы. В ближайшем будущем предстоит
поездка в Лиссабон и Мадрид... Начинаю подумывать о возвращении... Мы о Вас
много думаем и помним... Здоровье мое сносно. Сейчас настоящие холода со
снегом и даже морозом, что, в сущности, лучше сырой погоды... От своих
коллег мало получаю известий. Больше приходят письма с французскими марками.
Сейчас встретил Эмиля Кунера, который будет дирижировать русскими операми.
Цикл начнется в конце января и обещает быть весьма художественным. Всего,
всего Вам лучшего, дорогой Александр Петрович, живите и здравствуйте!"
Много писем приходит - разных, от разных людей, из разных городов и
стран; вечерами за чаем он перечитывает их. Потом поднимается на третий
этаж, в библиотеку... Открывает том Шекспира ("он читал его параллельно с
английской историей, читал "Фауста" по-немецки. Летом на даче читали вслух
Чехова, Зощенко, Тэффи...")*.
______________
* Из письма А.В.Балтаевой. - Примеч. автора.
Да, жизнь, полная тревог и напряженного труда, но - счастлива
...Закладка в соц.сетях
