Жанр: Электронное издание
karpnski
...т принять во внимание. Он
всегда заботился о поддержании атмосферы благожелательности, взаимной
приязни и мира в подведомственном ему учреждении. Федоров был трудным
человеком. Не любил подчиняться. Карьеристские соображения были ему чужды, и
было обостренное чувство справедливости - и все-таки, может быть, Карпинский
боялся, что он внесет разлад в Геолком?..
И последнее, но немаловажное. Раскрытие этой темы невольно ведется так,
что "оправдываться" приходится Александру Петровичу. Истцом и обвинителем
как бы выступает Евграф Степанович. Тут некоторая историческая аберрация.
Она проистекает из наличия документов в архивах. Карпинский не любил
жаловаться. Ни письменно, ни устно. Его архив не хранит никаких следов
недовольства Федоровым (в отличие от архива последнего).
Десять лет проработал Федоров под началом Карпинского. Это пора
наивысшего расцвета его научной деятельности. Стоит ли слишком сурово судить
об условиях его работы в Геолкоме?
Отныне судьба разводит наших героев; их встречи будут редки. Жизнь
Александра Петровича течет размеренно. Постепенно, избегая конфликтов и
стараясь никому не повредить, освобождается он от административных
обязанностей. Просит отставки от заведования кафедрой в Горном институте.
Совет неохотно принимает ее, присваивает ему звание почетного профессора. В
1903 году уходит с поста директора Геолкома. Ему присваивают звание
почетного директора. Он целиком отдается научной деятельности.
Все же досуга теперь больше; посвящает его музыке, театру. Он знаком с
композиторами, певцами, художниками, они любят бывать в его доме. Приемные
дни - по четвергам. Устраиваются импровизированные концерты. Большинство
гостей, конечно, ученые. Обсуждаются последние новости, публикации. Тематика
его научных занятий, как всегда, разнообразна.
А что же Евграф Степанович? Наконец и ему улыбнулась фортуна!
Предложили занять кафедру (не обошлось без хлопот его давнего покровителя
Мушкетова). Правда, не столичную, а скромную кафедру в сельскохозяйственной
Петровско-Разумовской академии в Москве, но он несказанно рад! Конец
мытарствам, скитаниям, неустроенному житью.
Ему полюбился Петровско-Разумовский парк и дом, предоставленный ему
академией; когда он устроился в нем, то купил большой концертный рояль, о
котором мечтал всю жизнь; потом фисгармонию. Вечерами музицировал, и
студенты собирались под окнами слушать. Выходит в свет его учебник
кристаллографии - в своем роде уникальный, поскольку все разделы построены
на результатах собственных авторских исследований. Евграф Степанович
увлекается кристаллохимическими анализами; он создает новую научную
дисциплину: кристаллохимию.
В конце ноября 1900 года четверо академиков во главе с Карпинским,
учитывая освободившуюся вакансию, обратились с запиской в Академию наук: "Мы
при настоящих обстоятельствах не считаем возможным сделать какие-либо
представления о замещении вакансии по минералогии, не остановившись прежде
всего на профессоре Федорове... Без преувеличения можно сказать, что не
существует лица, занимающегося минералогическими и петрографическими
вопросами, которому бы идеи г-на Федорова и предложенные им методы были
неизвестны". Такой рекомендации вполне достаточно, и 13 декабря Федоров
единогласно избирается в академию на степень адъюнкта.
Что ж, мечта сбылась? Он в академии. Восемь лет назад это сделало бы
его счастливым.
Избрание в академию связано по статуту с переездом в Петербург. Его
извещают, что будут предоставлены квартира, содержание, лаборатория. Все это
у него есть и здесь! Он медлит, колеблется. Пишет письмо президенту. В
письме ставит вопрос об организации Минералогического института предложение
новое по тому времени, назревшее. Чтобы осуществить его,
понадобится, по его подсчетам, не меньше двух лет. "Раньше же этого срока...
я не имею возможности переехать по семейным обстоятельствам".
Академики настаивают. Недоумевают: такого еще не бывало, чтобы
новоизбранный медлил влиться в их ряды. В конце концов, быть может не без
влияния Карпинского, Федорова оставляют в покое; ему разрешают посещать
собрания академии нерегулярно, что являлось, вообще говоря, нарушением
устава.
22 сентября 1904 года Карпинский, по-видимому, желая закрепить
формально существующее положение, выступил на заседании
физико-математического отделения. Протокол гласит: "Положено возбудить
ходатайство о разрешении г.Федорову проживать в Москве с сохранением ему
содержания от Академии..."
Но Федоров так привык к своей подозрительности по отношению к
Карпинскому, что и здесь ему мерещится что-то недоброе. Какая-то, пишет он,
"дьявольская интрига". Утром следующего дня он посылает в Петербург письмо и
не просто отказывается от вознаграждения (что мог бы сделать, никого не
обижая) - он обвиняет авторов проекта в намерении запятнать его имя!
Это конец. Отступать теперь некуда. Остается подать прошение об
отставке. "Ваше Императорское Высочество, - обращается он к президенту
великому князю Константину, - изволили видеть... попытку запачкать мое имя,
побудив принять участие в противозаконном дележе казенного пирога. Такова
пропасть в воззрениях, целях, задачах скромных людей науки, подобных мне, и
господ академиков, важных представителей нашей бюрократии..."
Под "важными бюрократами", вероятно, понимается и Карпинский.
Эта странная вспышка раздражительности привела, однако, к последствиям,
которые трудно было предположить.
Совет профессоров Горного института получает право выбирать директора;
раньше он назначался приказом министра. Ведут поиски кандидата. Имя Федорова
у всех на устах - в связи с вышеописанной академической историей. Конечно,
Евграф Степанович, рассуждают ученые, был несколько несправедлив к
академикам, письмо его слишком желчно, но разве не проявил он
принципиальности, бескорыстия и независимости характера? А не эти ли черты
желательны прежде всего у человека, которому предстоит возглавить институт?
И в Петровско-Разумовское направляется приглашение...
Так Евграф Степанович вернулся в Петербург.
Пять лет оставался он на посту директора.
В 1910 году вышел в отставку, получил кафедру кристаллографии - на этот
раз действительно самую сильную по этой специальности в стране.
Теперь и впрямь сбылись его самые заветные мечты! И странно: чем-то он
сразу становится похож на Карпинского! Он добр, он научился снисходить к
слабостям других, принимает у себя друзей, учеников, вечерами музицирует...
Передвинем повествование несколько вперед, ко времени последних встреч
Карпинского и Федорова.
1919 год. Пожалуй, за всю историю академии, которая насчитывала без
малого 200 лет, не знавала она такого разброда, отчаяния, упадка,
перемежаемых взрывами единения, восторга, фантастических проектов. Общие
собрания проходили в нетопленном гулком зале, и Карпинский с трибуны, с
которой привык говорить о материи Земли или бюджетах отделений, докладывал о
крупе, теплых портянках и масле...
Уже два года он президент. Когда после выборов его поздравляли друзья
(а то были первые выборы, прежде президенты назначались высочайшим указом),
то говорили о достойном увенчании его карьеры, о почете, которым окружено
его имя; он отшучивался: "Мне устраивают торжественные похороны". И ни
поздравители его, ни сам он и подозревать не могли, какая доля ждет его на
этом посту, к а к а я работа ожидает...
Александру Петровичу восьмой десяток, он не сразу разобрался в
неистовом коловороте событий, происходящих в стране. Всю жизнь он прожил в
науке, для науки; ему больно видеть заколоченные лаборатории, пустые
кабинеты, неподвижные динамо-машины. На прием приходят старые коллеги,
садятся, не снимая шапки, не развязывая шарфа - у президента не топлено;
решают, где раздобыть полкило химикалиев для производства опытов.
- А вы слышали, Александр Петрович, такой-то подался в Новочеркасск там
у него родственники держат свиней, так он надеется у них прокормиться...
- А вы знаете, такой-то уехал в Берлин. Увы, отговорить не удалось...
Они прекрасно помнят такие, казалось бы, недавние и неправдоподобно
далекие времена, когда переезд кого-либо из академиков в другой город,
смерть кого-либо или даже болезнь становились событием, коллеги спешили
навестить родственников, кого-то предостеречь, кому-то помочь, кого-то
утешить. Теперь уезжают многие, умирают многие, болеют еще больше...
День президента заполнен хлопотами: раздобыть для кого-то пару валенок,
вязанку дров, найти корм для собак Ивана Петровича Павлова, соседа по дому и
друга. Вместе с Алексеем Максимовичем Горьким заседает он в Комиссии по
оказанию помощи нуждающимся ученым и литераторам, распределяет жилье и
посылки из-за границы, пайки и книги. Он заботится о каждом академике - и
как же ему в такой-то момент не вспомнить о своем беспокойном и великом
современнике, забыв все то, что разделяло их в недавние и неправдоподобно
далекие годы... Тем более он слышал, что Федоров болен, Федоров голодает...
И он едет к нему домой. Застает в постели. Евграфу Степановичу трудно
ходить. Он сильно ослаб, больше лежит. Об их беседе мы знаем со слов Людмилы
Васильевны. Академия обновилась, объясняет Карпинский, все, что раньше
возмущало в ее порядках Евграфа Степановича, изживается. Наука будет служить
людям труда. Просит дать согласие на баллотировку. Федоров дает.
И Карпинский садится и пишет еще одну рекомендацию Федорову. Вместе с
ним ее подписывают Вернадский, Курнаков, Крылов - ярчайшие светила на
небосводе русской науки того времени.
В январе 1919 года Федорова выбирают действительным членом Академии
наук.
"Он со всей энергией принялся за работу, - вспоминала Людмила
Васильевна. - Извозчиков не было, приходилось ходить голодным до трамвая, и
он очень уставал. Паек - моя надежда - оказался незначительным, а Евграф еще
непременно делился со мной, как ни старалась я отнекиваться. При такой
слабости своей он еще умудрялся мечтать: с лихорадочно блестящими глазами
говорил о Кольском полуострове, о его апатитах, сиенитах и возможных там
залежах золота, хлопотал об экспедиции в Америку молодых ученых".
Однако силы заметно убывали, вскоре он вынужден был прекратить свои
поездки на трамвае в академию.
Он подолгу недвижимо сидит в кресле: по-видимому, перед внутренним
взором протекает вся его жизнь.
"В один из самых голодных дней Евграф грустно сказал: "Теперь, на
склоне лет, вспоминаешь пережитые кипучие страсти и с удивлением себя
спрашиваешь: к чему было все это? Кому были нужны те внутренние волнения,
которые приходилось переживать при проявлении несправедливости? Да и всегда
ли это были истинные несправедливости?"
Поразительное признание в устах умирающего! Он судит себя и не во всем
оправдывает, посылает прощальное "прости", и нельзя не думать, что оно не
относится к Карпинскому, человеку, которого он так когда-то не любил,
ревновал к его налаженной и удачливой жизни и истинную душу которого он,
кажется, в конце концов оценил.
Весной Евграфа Степановича не стало.
Карпинскому же предстояло прожить еще много лет, много поработать,
бороться за преобразование академии, выпускать книги...
Глава 13
АКАДЕМИЯ
Теперь, когда читателю известно, какую роль сыграет академия в жизни
Александра Петровича и какую роль сыграет он в жизни академии, стоит
рассказать немного о ней самой.
Академия давно, незаметно и постоянно занимала его мысли, потому что
была вместилищем и символом науки солидной, прочной, торжественной, как само
ее здание с восемью колоннами под фронтоном и двумя лестничными маршами,
сходящимися у колоннады. Он полюбил академию задолго до того, как приобрел
хоть какое-то право постучаться в ее массивную дверь; но он не хотел
"какого-то" права, не мог себе этого позволить именно из-за любви и
внутреннего пиетета перед этим научным форумом; он дал согласие
баллотироваться лишь тогда, когда работы его получили признание; и нисколько
не сетовал на избрание в адъюнкты, что по первоначальному проекту 1724 года
означало "студент", "ученик академика".
Сергей Федорович Ольденбург (запомним это имя!) как-то остроумно
заметил, что у каждой академии свой характер: Берлинская, например,
гуманитарная, наша естественно-математическая. С определением можно бы и
поспорить, но то, что ни одна академия не похожа на другую, так что подчас
затруднительно их сопоставлять, и склад каждой определяется не одними
потребностями страны и науки, но и характером народа, - верно. Великий Петр
начертал: "Понеже ныне в России здание к возрощению художеств и наук учинено
быть имеет, того ради невозможно, чтобы здесь следовать в протчих
государствах принятому образцу...", то есть никак нельзя переносить к себе
слепок с западной формы, и продолжил: "но надлежит смотреть на состояние
здешнего государства... и такое здание учинить, через которое бы не токмо
слава его государства для размножения наук нынешним временем
распространилась, но и чрез обучение и розпложение оных польза в народе
впредь была".
Прекрасно Петр понимал, что такая приноровленная к "здешнему
государству", истинно Р о с с и й с к а я академия возрасти может только
самовитым неспешным ходом, без понуканий и одергиваний; академик требует
почитания. И с какой же обдумкой, оглядкой подходил к первому - и уж оттого
особого смысла исполненному акту (потому как: зачин, пример для будущего!) назначению
п е р в о г о президента. Посылая библиотекаря своего Шумахера
в Европу присмотреться, выискать, а буде кто приглянется, то и замолвить
словечко насчет переезда в Петербург - Петр что же наказывал? Не только
многознание его оценивать, но и доброе сердце - ведь он хотел видеть у себя
"социетет" наук и художеств, не просто, значит, собрание ученых и деятелей
искусства, а доброе, братское содружество их.
Петр привлекал наиболее выдающихся ученых, и делал это с присущим ему
размахом, и этот факт исполнен не одного новшества и смелости и немалого
гуманистического смысла. Петр славил науку как силу выше
узконационалистического применения, а с тем вместе заботился и о
национальной выгоде. И какие еще при том находил слова! Предписывая
переводить научные труды на русский язык, выразился так:
"И понеже российскому народу не токмо в великую пользу, но и во славу
служить будут, когда такие книги на российском языке печатаны будут, того
ради надлежит при каждом классе академическом одного переводчика и при
секретаре - одного ж..."
П е р е в о д ы послужат "не токмо в великую пользу, но и во славу" скажете,
того языка, с к о т о р о г о перевели? Нет, и того, на
к о т о р ы й! На русский то есть.
Так мог мыслить только человек подлинно государственного ума и
благородной души.
Однако необходимо ведь задуматься и о самих академиках, "кои почитания
достойны". Ну конечно, лаборатории, книгохранилища - все к их услугам. ("А
чтоб академики в потребных способах недостатку не имели, то надлежит, дабы
библиотека и натуральных вещей камора Академии открыта была".) Да, это так,
но ведь и они же люди... Трогательно звучит следующий параграф "Проекта
положения об учреждении Академии":
"Ученые люди, которые о произведении наук стараются, обычайно мало
думают на собственное свое содержание, того ради потребно есть, чтоб
Академии кураторы непременные определены были, которые бы на оную смотрели,
о благодетельстве их и надобном приуготовлении старались... Надлежит учинить
директора и двух товарищей и одного комиссара над деньгами".
Вот так. Ученые, они рассеянные... Без куратора и попечителя и
пообедать забудут. Какое же, однако, положил им Петр жалованье? Тысячу
рублей; некоторым полторы и две. Кроме проездных (предстояло путешествие в
Петербург), годовое жалованье вперед. Словом, не обидел. Государь смотрел
трезво. "Ибо трудно поверить, - писал он, - чтоб кто охоту имел к службе
чюжого государя, то прожить, что он в своем отечестве имеет".
Итак, снабженный полномочиями и инструкциями эмиссар Шумахер
отправляется на поиски. Император желает заполучить лучшие силы; если бы это
вообще было возможно, он рад был бы перевезти в Северную Пальмиру весь цвет
европейской науки и искусства. Переезды ученых из одной страны в другую
известны в христианском мире со времени возникновения первых университетов.
Если взять списочный состав Прусской академии за 1724 год, то французов мы в
нем насчитаем больше, чем немцев. Но то добровольные путешественники,
сообразующиеся исключительно с выгодами собственной славы, благополучия,
престижа; государству до них нет дела, как и им до него. Петр же впервые прибегнем
опять к современному обороту - вопрос о научных кадрах решает "на
правительственном уровне", то есть как важную государственную задачу.
Конечно, не со всеми, с кем хотелось, сумели договориться и не все, с
кем договорились, впоследствии решились подвергнуть себя и семью дорожным
испытаниям, но взглянем, каково оно, первое поколение русской академии.
Блестящие имена, первоклассные мастера, глубокие умы! Астроном Жозеф-Никола
Делиль, парижанин (в России он, конечно, сразу же стал именоваться Осипом
Николаевичем), Иоганн-Георг Дювернуа, естествоиспытатель (Иван Георгиевич);
Иоганн-Георг Гмелин, натуралист, путешественник, вскоре по прибытии в
Петербург отправившийся на Урал и в Оренбургские степи (тоже Иван
Георгиевич); оптик и механик, изобретатель приборов Иоанн Лейтман. Вспомним
физиков Бюльфингера и Крафта и могучую плеяду математиков: Германа,
Гольдбаха, братьев Бернулли и, наконец, Эйлера. Да, ради одного Леонарда
Эйлера, гения, неутомимого труженика (Кондорсье в некрологе о нем сказал:
"Гений кончил вычислять и жить"), стоило "затевать" академию. Эйлер
согласился на переезд с радостью, приехал с охотою, полюбил Россию, и она
обязана ему основанием русской математической школы.
Кого же поставить во главе славной когорты? Знаменитейшего из
знаменитостей, ученейшего из ученых?
Петр поступает иначе, и, пожалуй, мудрее.
Придется вернуться назад, во времена отца его, царя Алексея
Михайловича.
Алексей Михайлович страдал головными болями; русские лекари не могли
ему помочь, и он велел приискать сведущего медика за рубежом. Послы указали
на некоего Блюментроста, состоявшего на службе у герцога саксен-готского. 12
марта 1667 года врачу передали письмо русского царя; в нем содержалось
предложение принять в Москве чин ученого гиенмейстера. Блюментрост был сыном
пастора, рос в бедности, образования добился прилежанием, а славы трудолюбием;
у герцога жалованье выдавалось нерегулярно; он подумал и
согласился. Через год он в Москве; 26 июня его представили царю. Он сумел
понравиться: царь одарил его серебром, бархатом и собольими шкурками.
Блюментрост стал пользовать не только его, но и детей - Федора, Софью,
Петра, и те привязались к нему. (Сохранились документы, свидетельствующие о
том, что Софья во время стрелецкого мятежа спасла ему жизнь.) Блюментроста
повысили, дали чин лейб-медика с годовым жалованьем в 730 рублей. Нарекли
Лаврентием Алферовичем.
В Москве у него родились два сына (с сыном и двумя дочерьми он
приехал). Младший появился на свет, когда отцу было 73 года! Лаврентий
Алферович души в нем не чаял и не мог довольно надивиться тому, что он
"совсем, совсем русский". Мальчик играл с посадскими ребятишками, купался в
Яузе. Рос на глазах Петра и частенько забавлял его своими выходками.
Пятнадцати лет от роду мальчик слушает лекции в Галльском университете,
продолжает образование в Оксфордском, затем Лейденском университетах; в
последнем защитил магистерскую диссертацию.
Началась служба при дворе. Молодой человек обладал большими
способностями, ему прочили будущее в науке, но практические занятия
оставляли мало времени; кроме того, он стал помогать Петру в создании музеев
и увлекся этим. В 1715 году был послан за границу с целью "откупить
анатомический кабинет", что с успехом и исполнил; заодно показал европейским
знаменитостям составленное им описание болезни императора, провел
своеобразный консилиум и очень этим ему угодил. Быть может, Лаврентию
Лаврентьевичу не хватало энергии; он был мягок, добр и любил больных.
Вот этого человека Петр и назначил президентом.
Неспроста же, не по одному благоволению или капризу! Не знаменитый
ученый - пусть, и годами не стар - тридцать три, но превосходно образован,
владеет европейскими языками новыми и древними (латынью, языком учености),
вместе с тем "совсем, совсем русский". Коренной москвич. Знает Россию, ее
нужды. И академики принимают Блюментроста безоговорочно! Угадал Петр, им
нужен вроде бы и "свой" человек, но и русский, иначе что же они: как на
необитаемом острове. В чужой-то стране.
С портрета смотрят острые глаза; они насмешливы и добры. Высокий лоб,
прямая прорезь рта; пышный, по моде парик. Мюллер, современник Блюментроста,
пишет, что тот был "с академиками вежлив, обходителен и ласков". Они
отвечали тем же. К сожалению, эти качества хороши, когда есть за спиной
твердый и справедливого нрава покровитель. Петр скончался в 1725 году, и
уступчивого Лаврентия Лаврентьевича вытеснил злобный и властолюбивый
Шумахер, бывший эмиссар. Он незаметно прибрал к рукам академию и однажды
заявил, что Блюментрост "здесь больше бывать не будет...".
О, академия многое и многих на своем веку перевидала! И доставалось ей
нередко от доморощенных критиков и закордонных.
Александр Петрович ко времени вступления в ее ряды успел близко сойтись
со многими заграничными учеными и убедился, что "безгрешных" академий нет,
везде случаются распри, ошибки в выборе новых членов академии, как
государства, переживают подъемы и спады. Российская не исключение. Ей многое
досталось преодолеть, чтобы набрать силу. А сила есть. Александр Петрович
знал, каким уважением пользуется его академия за рубежом. Прочный фундамент
заложил Петр I!
В семейных преданиях сохранилось, что Александр Петрович случайно
наткнулся на изображение императора, отыскивая в подвальных помещениях
академии шлифовальную мастерскую. Это произошло в первые дни после избрания
и было воспринято им как добрый знак. Так ли было, или он в другом месте
видел картину, установить теперь невозможно.
Речь идет о мозаичном панно "Полтавская баталия" работы Михаила
Васильевича Ломоносова.
Завет же петровский: быть "с академиками вежлив, обходителен и
ласков" - он запомнил...
ГЕОЛКОМ. 1897 - 1904
Долголетнее упорное давление Карпинского на министерство в конце концов
дало плоды: в 1897 году было подписано указание о значительном расширении
штата и бюджета Геолкома. Ассигнования увеличились с 30 до 75 тысяч в год,
штат с 8 до 22 человек. Конечно, и это было смехотворно мало сравнительно с
задачами, которые Геолком себе поставил и которые мужественно и планомерно
выполнял.
Предстояло принять четырнадцать человек; немного, - и с тем большей
тщательностью следовало отнестись к подбору кандидатов. Избранники должны
быть не только талантливыми и энергичными людьми, Александру Петровичу
хотелось, чтобы они были еще и душевно добрыми и, выражаясь по-старомодному,
хорошо воспитанными людьми, ведь им предстояло укрепить ту созданную им
обстановку "домашности", которая одна и могла поддержать этот напряженный,
но неназойливый ритм работы, в каком жили геолкомовцы.
Карпинский принял Л.И.Лутугина, А.А.Борисяка, Н.Н.Яковлева, Э.В.Толля и
других. Алексею Алексеевичу Борисяку было 25 лет, всего год назад кончил
Горный институт; очень скоро он стал выдающимся палеонтологом,
впоследствии - академиком, директором Палеонтологического института. Леониду
Ивановичу Лутугину - немногим более тридцати; с 1892 года он под
руководством Чернышева вел разведку Донбасса, а войдя в Геолком, возглавил
ее. Составил полное геологическое описание угольного бассейна, ставшее
классическим; признанный глава русской угольной школы. Барон Толль Эдуард
Васильевич - известный полярный исследователь. В 1900 году на судне "Заря"
искал Землю Санникова и северный проход в Тихий океан. Впоследствии
трагически погиб на острове Беннета.
Может показаться неправдоподобным, но новый набор Геолкома, равно как и
старый, состоял из выдающихся исследователей. Но поскольку Александр
Петрович не брал их "готовенькими" (многие только что покинули студенческую
скамью), тем более ясно выступает его роль воспитателя.
Вполне возможно, что министерство еще долго тянуло бы с увеличением
бюджета и штата, если бы в 1897 году в Петербурге не должно было состояться
одно примечательное событие, связанное как раз с геологической наукой.
Седьмой Международный геологический конгресс.
Шестнадцать лет, прошедших с памятного конгресса в Болонье, Карпинский
плодот
...Закладка в соц.сетях
