Жанр: Электронное издание
karpnski
...ворно и увлеченно участвовал в работе международных конгрессов. Еще на
пятой встрече ученых русская делегация предложила один из конгрессов
провести в Петербурге; на шестой Карпинский подтвердил приглашение - и оно
встретило одобрение участников. Александр Петрович был выбран председателем
Организационного комитета, а все геологи и члены Присутствия Геолкома - его
членами.
Принимать у себя ученых почиталось честью для города и страны. В
программу встреч геологов входили и экскурсии. В этом отношении Россия
располагала возможностями огромными, но маршруты надо было хорошо продумать
и спланировать. Решено было организовать поездки по Кавказу, Уралу,
Донбассу, центральным губерниям. Александр Петрович несколько раз ездил на
Кавказ, сговаривался с местными геологами, осматривал объекты. Чернышев
посетил Урал, Никитин побывал на Средней Волге, Шмидт - в Прибалтике,
Головинский - в Крыму...
В июне 1897 года начали съезжаться гости. Их собралось невиданное
количество - 704 человека. Прежде "рекорд" принадлежал четвертой лондонской
сессии - 442 геолога. Карпинский был избран президентом конгресса, Никитин и
Иностранцев - вице-президентами, Чернышев - генеральным секретарем,
Михальский - казначеем. Таким образом, всей работой конгресса руководили
члены Присутствия, и когда вечерами они собирались на квартире Александра
Петровича, чтобы подвести итоги хлопотного дня, то шутили, что ничего,
дескать, особенного в их нынешней работе нет - обычное заседание
Присутствия.
Наши ученые экспонировали шестидесятиверстную геологическую карту
Европейской России, российскую часть геологической карты Европы, листы
детальных съемок Донбасса, Урала и Кривого Рога. Шестнадцать лет назад,
когда только приступали к этой работе, предстояло покрыть шесть миллионов
квадратных километров территории. Шесть миллионов сплошного "белого пятна"!
И вот она, карта! Иностранцы толпятся около нее, рассматривают. От начала и
до конца руководил съемками Карпинский. Он, Чернышев, Никитин и Михальский четыре
всего-навсего человека! - сняли восемьдесят пять процентов всей
площади! Остальные пятнадцать достались на долю Армашевского, Гедройца,
Шмидта, Штукенберга и еще нескольких геологов. И какая тщательность работы,
научная дотошность в разработке каждой детали! Вспоминая о днях триумфа,
Чернышев писал: "Русская геологическая наука явилась на этом конгрессе как
равная по значению с начавшей сравнительно ранее культивироваться в Западной
Европе и Америке".
Закончилось прослушивание докладов, делегаты разбились на группы и
разъезжаются на экскурсии. И снова иностранцы удивляются. Оказывается,
трассы железных дорог, по которым предстоит ехать, исследовались тоже
работниками Геолкома. Великая Транссибирская магистраль. К западу от Байкала
ее разведывали Богданович, Краснопольский, Высоцкий, Мейстер, к востоку Обручев,
Герасимов, Иванов. Они составили первую в истории геологическую
карту районов Сибири и Северного Казахстана. Барон Толль исходил
Виндаво-Рыбпнскую линию, когда на ней еще ни одного столбика не было. Сплошь
леса, болота, чахлый кустарник. Никитин разведывал линию Москва - Крейцбург,
Вебер - Оренбург - Ташкент...
Александр Петрович тоже возглавлял экскурсионную группу; он повез ее на
Урал. Поездка длилась без малого две недели; передвигались где на
тарантасах, где верхом - благо все к этому были приучены походной жизнью, а
где и пешком через кряжи, увалы, расщелины. В группе были австрийцы,
немцы, французы, финны, поляк, японец. Александр Петрович давал пояснения на
французском и немецком; все находили, что рассказывает живо, интересно.
Спускались в шахты, ездили на прииски и рудники. Инженеры и
горнопромышленники встречали гостеприимно, задавали ужины и обеды. Под конец
поездки состоялся прием у губернатора в Екатеринбурге.
После окончания конгресса в Петербург на адрес Геолкома стали поступать
из разных стран журналы; крупнейшие ученые - Годри, Барруа, Менье,
Кейльгак - делились впечатлениями. Доктор Филиппсон, например, писал:
"Конгресс дал всем участникам прекрасную возможность познакомиться с
Россией... прежде всего благодаря многочисленным экскурсиям в различные
районы Европейской части России, а также на Урал и Кавказ. Многочисленные
участники конгресса сердечно благодарят за этот великодушный подарок,
преподнесенный нам Россией. Мероприятия в таком масштабе не проводились до
сих пор ни на одном конгрессе".
Однако с отзывом геолкомовцы могли познакомиться только осенью. В
разгаре был полевой сезон, и они разъехались по стране. Чернышев с
Морозевичем отправились на Новую Землю. Вебер уплыл в Баренцево море.
Богдановича Карпинский командировал на Чукотку проверить слухи о
золотоносности полуострова. Конюшевский обследовал острова Медный и Беринга.
Геолкомовцы работали на Шпицбергене, Сахалине, Командорских островах, в
Уссурийской тайге...
Когда листаешь отчеты о путешествиях, то видишь, что это скорее были
научные экспедиции, нежели производственные изыскания; по-видимому,
Карпинский придерживался какого-то определенного направления (которое не
совсем до конца раскрывалось в известных планах Геолкома) в изучении страны;
научное познание должно было обгонять хозяйственный расчет; забота не об
одном сегодняшнем дне двигала им. Но Геолком был производственной
организацией в первую голову и чутко откликался на требования
промышленности. Промышленности же нужно было топливо: уголь, нефть.
Сотрудниками Геолкома велась разведка Кузнецкого бассейна, было открыто
несколько месторождений вдоль железнодорожных магистралей, что было
экономически очень выгодно; искали уголь в далекой Фергане. Но лучшие
специалисты-угольщики заняты были в Донбассе.
Выше упоминалось имя Лутугина. Нужна была известная смелость, чтобы
зачислить Леонида Ивановича в штат. Он замешан был в революционном движении,
подвергался преследованиям. Позже, после ухода Александра Петровича с поста
директора, Лутугину, у которого не нашлось защитника, пришлось покинуть
Геолком, но при Карпинском он работал спокойно. Донбасс менялся на глазах:
росли копры, и разорялись деревни; мужички в лаптях стояли в очередь у
дверей шахтоуправления; им выдавали обушки, и по очереди входили они в
клеть, чтобы спуститься в забой. По штрекам хлюпала вода, стволы крепились
наспех, часто случались обвалы. Лутугин не мог оставаться равнодушным,
протестовал, ездил к управляющим ругаться. Слыл смутьяном. Зато уважительно
про него говорили: "Чует уголек".
Подземная карта была крайне несовершенна. Возраст углей каждый инженер
определял по-своему, однако ясно было, что угли, как выражаются геологи,
разновозрастные; считалось, что и качество их зависит от возраста. Лутугин
проанализировал в лаборатории тысячи образцов; его вывод был противоположен
общепринятому мнению: не в возрасте суть, а в метаморфизме, то есть степени
переработки.
Лутугин с учениками (среди них был и впоследствии известный академик
П.И.Степанов) провел площадную съемку всего Донбасса. Он как бы "метил"
пласты и в конце концов выделил основные, опорные, маркирующие горизонты, а
уж потом представилась возможность составить полный разрез угленосной толщи
Донбасса. Историк Геолкома И.Л.Клеопов справедливо замечает, что съемки,
проведенные Л.И.Лутугиным в Донбассе, были одними из лучших в мировой
практике и явились прекрасной школой для молодых геологов. Более того,
лутугинская методика была попользована и при исследованиях, проводимых не
только в угленосных бассейнах.
В новом составе Геолкома пять старших геологов, шесть младших и шесть
помощников геологов. Впервые в геологической службе организована химическая
лаборатория; при ней лаборант и его помощник. Должность делопроизводителя и
консерватора ликвидирована, вместо нее учреждена новая - секретаря
Присутствия.
На эту новую должность был зачислен человек, которому суждено было
занять особое место в истории нового Геолкома, стать живой его летописью и
душой.
Глава 15
СОЦИЕТЕТ НАУК И ХУДОЖЕСТВ
Когда в 1886 году сорокалетний директор Геолкома был избран в академию,
он встретил там немало знакомых, с которыми прежде приходилось сталкиваться
или по делам Геолкома, или на заседаниях Минералогического общества,
Общества естествоиспытателей природы или в Горном департаменте. На собрания
Физико-математического отделения академии приходили Гельмерсен, Кокшаров,
Вильд. Генрих Иванович Вильд состоял директором Физической обсерватории,
которая ранее относилась к Горному ведомству. Она вела широкие исследования
физического состояния Земли; сам же Вильд увлекался климатологией и
метеорологическим прогнозом. Научное планирование земледелия и промышленного
развития без этих дисциплин невозможно, и изыскания Вильда пользовались в
академии вниманием и поддержкой. Он организовал сеть метеорологических
станций, создал магнитную и метеорологическую обсерватории в Павловске.
Физическая обсерватория собирала сведения о перемещениях воздушных масс на
огромном пространстве - от Ледовитого океана до степей Центральной Азии, от
Балтики до Камчатки.
Поскольку атмосферные перемены и явления земного магнетизма связаны с
распределением глубинных масс, Вильд нередко консультировался с геологами, в
частности с Александром Петровичем. Со своей стороны, он старался приохотить
новоизбранного собрата по академии к изучению полярных стран, что тогда
чрезвычайно занимало умы европейских ученых. В столицах разных стран
собирались так называемые полярные конференции; русскую академию представлял
Вильд. Александр Петрович действительно увлекся полярными исследованиями.
Пройдет некоторое время, и он даже возглавит Полярную комиссию академии,
работа которой широко развернется сразу после революции.
80-е годы ознаменовались крупными открытиями в астрономии; возникла
астрофизика, занимающаяся изучением строения небесных тел, их физических
свойств и химического состава. Александр Петрович всегда живо интересовался
космологией и свои построения, касающиеся земной коры, старался увязывать с
данными этой науки. Мы помним, что в своем знаменитом докладе "О
правильности в очертании, распределении и строении континентов" он сравнивал
земные кряжи с марсианскими, и это позволило ему установить связь горных
масс с осью вращения планеты. Теперь у него установились дружеские отношения
с астрономами, появилась возможность глубже познакомиться, беседуя с ними, с
новейшими достижениями науки.
Центр ее сосредоточился в Пулковской обсерватории. За три года до
вступления Александра Петровича в академию, в 1883 году, обсерватория
пополнилась 30-дюймовым рефрактором, для своего времени "величайшим и
совершеннейшим", как поспешили возвестить газеты, и были правы. Показывал
его Александру Петровичу, когда он приехал в Пулково, директор обсерватории
О.В.Струве, сын знаменитого астронома В.Я.Струве, сформулировавшего
математический закон распределения звезд первых девяти классов в различных
частях Млечного Пути. Александр Петрович знавал старшего Струве, беседовал с
ним. Теперь его сын показывал Карпинскому приборы, пассажные инструменты
новой конструкции, вращающиеся башни, гордость пулковцев - одна из них,
предназначенная для фотометра, имела особое, изобретенное в Пулкове
устройство...
В стенах академии Александр Петрович смог лучше узнать старого
знакомого по Геолкому Ф.Б.Шмидта и привязаться к нему. Фридрих Богданович,
как человек и ученый, оказал немалое влияние на Карпинского; необходимо
сказать о нем несколько слов. 18-летним юношей поступил он в Дерптский
университет, записавшись на историко-филологический факультет, и закончил
его по разряду русского языка и словесности. Но одновременно прослушал курсы
химии, физики, минералогии и ботаники; по ботанике даже сдал экзамен. Прошло
три года, и он представил диссертацию, посвященную одному из аспектов
ботаники. Друзья и родные решили, что его научные интересы установились.
Нет, оказывается, все эти три года он вел еще и палеонтологические раскопки,
отыскал и описал интереснейшую фауну силурийского периода. Петербургская
академия, познакомившись с его палеонтологическими работами, оценила их
столь высоко, что присудила молодому магистру Демидовскую премию.
Он уезжает в Москву и записывается в университет - опять-таки на
историко-филологический факультет. Слушает лекции по древнерусской
литературе у Буслаева. Однако не пропускает и лекций ботаника Шифера и
геолога Щуровского. И все-таки любовь к палеонтологии побеждает, и он решает
посвятить себя ей одной! С 1859 по 1863 год путешествует по Сибири,
Амурскому краю и Сахалину. Позже, когда составлялась первая геологическая
карта России, глубинное строение Сибири было нанесено на нее под
непосредственным наблюдением Шмидта. На Амуре и Сахалине он открыл богатые
отложения третичной и юрской флоры и дал общее освещение геологии местности.
С 1881 года печатается его исследование некоторых представителей
ископаемой фауны силурийской системы Прибалтики, оно стало одним из основных
сочинений стратиграфической литературы 80-х годов. Фридрих Богданович
перекидывается на изучение еще более древних - докембрийских отложений и
дает ценнейшее описание органических остатков. Его назначают заведующим
Минералогическим музеем академии. Помещение, в котором располагался музей,
было небольшим, но коллекции славились на весь мир. 487 тысяч номеров
насчитывалось в каталоге музея. Шмидт 25 лет заведовал им.
Вот так удачно сложилась научная карьера бывшего филолога, чего нельзя
сказать о его личной жизни. В молодости Фридрих Богданович пережил
неразделенное чувство и остался верен ему - или памяти о нем - на всю жизнь.
Он снимал холостяцкую квартиру, но Александр Петрович предпочитал видеться с
ним и беседовать не там, а в кабинете Минералогического музея. Более всего
привлекало его в старшем друге разнообразие интересов, хотя Шмидт не
занимался русской словесностью как ученый, но любил ее и считал долгом
знакомиться с новинками литературы в этой области; любил театр, музыку.
По-видимому, Шмидт в известной степени в глазах Александра Петровича
приближался к идеалу академика, каким он его себе представлял: настоящий
академик должен быть широко образованным, никак не замкнутым в сфере своей
науки, непременно добрым и безукоризненно честным...
Вероятно, через Шмидта Карпинский познакомился и сошелся с академиками
Второго отделения, которое тогда переживало расцвет своей деятельности; на
собраниях его рассматривались главным образом сочинения по русской и
славянской филологии и истории. С докладами выступали Ф.И.Буслаев,
И.И.Срезневский, А.А.Потебня, Ф.Ф.Фортунатов, И.А.Бодуэн де Куртэнэ. Пройдет
немного времени, и их доклады составят золотой фонд русской филологии.
Русская диалектология и история русского языка их усилиями сформировались
как самостоятельные дисциплины; начала зарождаться сравнительная грамматика
индоевропейских языков, в свете которой делались попытки представить
развитие славянских языков. Все это были интереснейшие начинания, и
Александр Петрович с живым любопытством, который еще подогревался Фридрихом
Богдановичем, знакомился с ними.
Социетет (то есть содружество) наук и художеств - так представлял себе
и такой хотел видеть академию Петр. И в 80-х годах, когда в ее состав вошел
Карпинский, она вполне отвечала желаниям Петра. И она была отечественной
академией, о какой мечтал великий реформатор, уверенно и гостеприимно
приглашая в свою столицу иностранных ученых знаменитостей. Вживление
академии в российскую действительность произошло быстро, быстрее, чем можно
было ожидать, - тому способствовали колоссальная фигура ученого, озарившего
своими трудами начало истории академии и весь ход последующего ее развития,
и колоссальное деяние, затеянное академией и с блеском выполненное, несмотря
на неисчислимые трудности. Личность эта - Ломоносов; деяние - академические
путешествия, открывшие Россию русским и всему миру как край несметного
богатства и красоты.
Среди сочинений Михаила Васильевича Ломоносова, охвативших все отрасли
науки, Карпинского, конечно, в первую очередь интересовали геологические.
"Велико есть дело достигать во глубину земную разумом..." - с гордостью,
которую Александр Петрович всем сердцем разделял, писал Ломоносов. И сам
пытался разумом проникнуть "сквозь тесные расселины и вечною ночью
потраченные вещи...". В 1763 году он выпустил "Первые основания металлургии
или рудных дел", книгу, охватывающую круг знаний, необходимых горняку и
металлургу. Заключительная часть ее "О слоях земных" - свод геологических
теорем; в ней содержится также своеобразный прогноз минеральных скоплений в
недрах России.
Это ставшее классическим сочетание теоретических построений с
практическими выводами характеризовало и наказы руководителям экспедиций,
которые академия посылала одна за другой в глухие и недоступные уголки
страны. Ученые отправлялись на телегах - и пропадали в суете проселков; лишь
время от времени (очень редко!) прибывали от них в академию весточки или
заколоченные ящики с образцами. Зато с собою, возвратясь, они привозили
столько материала, что разбирать его хватало и им самим, и их преемникам
иногда на десятилетия. Особенно прославились экспедиции П.С.Палласа,
И.И.Лепехина, С.Г.Гмелина.
Академия стала центром научного познания России и сама стала подлинно
российской.
Академики, конечно, много думали о лучшем внутреннем устройстве своего
научного учреждения. Нельзя было слепо копировать иноземные образцы. Против
этого восставал и Ломоносов. Его перу принадлежит проект устава академии.
Любопытна та роль, которую он отводил президенту. "Президент Академии наук
не токмо главные правитель и начальник, но и оберегатель оные от посторонних
приключений и наветов". Оберегатель, то есть должен о б е р е г а т ь
академиков. "Оберегатель", продолжает Михаил Васильевич, должен быть
"природным россиянином" и образованным человеком, знающим "нужнейшие языки".
ПОГРЕБОВ
По странной прихоти судьбы тот, кто пришел на место Федорова, тоже
получил приставку "и.д." - исполняющий должность - словно место это было
заколдовано и без приставки его никак было не получить; только на сей раз
вполне она была правомерна, и носил ее новый обладатель не десять лет, как
Евграф Степанович, а двадцать три года.
Правомерна потому, что Николай Погребов был без высшего образования, и
Карпинский, вообще говоря, не имел права принимать его на службу. "Известия
Геологического Комитета" за 1897 год извещали: "Директор доложил, что
министр земледелия и государственных имуществ согласился на утверждение
техника путей сообщения Погребова исполняющим должность секретаря и
библиотекаря Геологического комитета". Согласился! Значит, пришлось
хлопотать, просить. Вероятно, дополнительным, но еще более серьезным
препятствием служило прошлое Погребова, и Александр Петрович шел на
определенный риск, хлопоча за него, и, видно, сознавал, что хлопоты стоят
того. Геолком приобретает нужного, полезного человека и работника. Как
всегда, Александр Петрович не ошибся. Чутье не обмануло его. Погребов стал
своеобразным центром в коллективе сотрудников Комитета и оставался им долго,
десятки лет, когда Карпинский уже давно ушел из него, а потом и из жизни...
Впрочем, может быть, Александром Петровичем двигала еще и простая
человеческая жалость: когда Погребов постучался в двери Геолкома, он был в
положении отчаянном: на руках пятеро детей, заработков никаких, и позади
ссылка - мучительных три года на безлюдной Онеге, где пропитание себе и
семье находил переменчивой рыбалкою, да жена, медицинская сестра по
профессии, кой-чего обретала родовспоможением...
В раннем детстве врачи обнаружили у него чахотку, и родители увезли на
воды в Германию (отец, видный чиновник, в старости удостоен был звания
почетного гражданина города). Там Коля рос и русскую грамматику учил по
немецкому учебнику; когда же исполнилось одиннадцать лет, процесс в легких
как будто бы заглох, и мать решилась вернуться с ним в Петербург. Определили
его в реальное училище. Однако едва приступил к занятиям, кашель
возобновился и на щеках зардел болезненный румянец.
Погребов вспоминал, что однажды родителей вызвал директор училища и
посоветовал мальчика забрать, иначе-де ему вовсе станет худо, как бы даже не
умер. И они уж сами к тому склонялись, чтобы вновь его везти за границу, но
что-то в мальчике страшно переменилось, что-то восстало, и они наткнулись на
решительный его отказ. Он сорвал с шеи теплый шарф и сбросил на пол шубейку.
Он скинул рубаху и пустил из крана холодную воду...
С тех пор ни разу в жизни не надел он зимнего пальто, ни одного дня не
начал, не обтершись мокрым полотенцем, отказался от сладостей и сдобы; он
выработал для себя правила жизни и никогда не изменял им. Правила были
суровы, и, быть может, призрак Рахметова витал перед мысленным взором юноши,
как перед взором тысяч других юношей тогда. Николай спал на жесткой койке,
укрывшись грубым шерстяным лоскутом, обходился парою брюк да потертым
пиджаком, питался картофелем, не потреблял спиртного и, как Рахметов, имел
единственную слабость - не сигары, он не курил - крепкий чай. Любил, считал
целебным напитком. Все. Других слабостей иметь он себе не позволял.
Как "политический" он проходил по делу Александра Ульянова. Однако
принадлежность к заговору с целью цареубийства доказана не была (и он
действительно не был к тому причастен) - ответ держал за распространение
прокламации "К обществу", составленной Ульяновым. Прокламации хранились в
его квартире, но при обыске жандармы их не нашли. Приговор был сравнительно
мягок: три года ссылки.
Вот почему Александр Петрович Карпинский, с которым Погребова
познакомили после отбытия наказания и долгих поисков работы, не мог душевно
не пожалеть его... У Александра Петровича к тому времени было множество
учеников, но этот, пожалуй, самый необычный. "Карпинский просматривал, вспоминал
Погребов, - неукоснительно все печатавшиеся статьи в корректуре и
всегда делал весьма ценные и интересные замечания. Каждому из авторов он
давал чрезвычайно четкие объяснения и большей частью сообщал их также мне
как секретарю Комитета и техническому редактору его изданий. И вот эти-то
почти ежедневные собеседования с Александром Петровичем и его разъяснения по
целому ряду весьма разнообразных вопросов расширяли мои знания по геологии и
давали такую школу, такую возможность учиться у Карпинского, какую вряд ли
кто-либо другой имел".
Библиотека Геолкома состояла теперь из тысяч томов на десятках языков и
стараниями Никитина доведена была до образцового порядка, но этот порядок
надо было поддерживать; ежедневно поступали из разных стран бандероли с
книгами и отправлялись в разные страны русские издания; все следовало
фиксировать, заносить на карточки. Переписка Геолкома росла из года в год и
требовала внимательной проработки. Погребов читал корректуру "Трудов" и
"Известий", но брался также, чтобы заработать немножко денег, править
корректуры монографий геолкомовцев, брался за переводы, чертежи...
Вскоре Геолком доверяет ему самостоятельные исследования - и он изучает
устья рек Русской равнины, входит в особую комиссию, которой поручено
отыскать источники водоснабжения столицы, нужды которой в питьевой и
технической воде все возрастают. Домой возвращается едва к шести часам, к
обеду - время, когда собирается вся большая семья; отобедав, удаляется в
комнату свою, ложится на кожаный диван, подкладывает под голову кожаную
подушку (на этом диване до конца дней своих будет спать, на нем и смертный
час встретит) - отдыхает до одиннадцати вечера, потом встает к чертежной
доске, которая заменяет письменный стол... Работает до четырех ночи.
Аскет, он не выносит роскоши - увы, под это понятие подпадают предметы
или потребности, которые другим кажутся естественными и необходимыми,
например, желание жены учить детей музыке и танцам. Разговоры за обеденным
столом не всегда спокойны. Семья выдержала лютое испытание ссылкой, но не
выдерживает испытания бытом... Она распалась - Погребов живет один.
Впрочем, давно уже настоящим домом его стала маленькая комнатка
библиотекаря, вторая дверь налево во втором этаже геолкомовского особнячка.
А комнатка эта - своеобразным клубом Геолкома, в котором постоянно толпился
народ. "Опять митинг", - ворчал директор, проходя по коридору, а сам нет-нет
да заглянет послушать. А.И.Погребова так и называет в своих воспоминаниях:
"Это был клуб... Николай Федорович не курил, но его комната была самая
прокуренная..." Она запомнилась всем посетителям Геолкома. Н.И.Берлинг,
гидрогеолог, пишет о "знаменитой характерной
...Закладка в соц.сетях
