Жанр: Электронное издание
Melirin1
..., мужики, отбились! Только двое, кажись, и ушли!
Маша выглянула из повозки. На блестевшем, раскатанном множеством саней,
заледеневшем панцире дороги
выделялось несколько темных пятен, теперь уже неподвижных, остановленных навеки
смертоносными горошинами свинца
на полпути к такой вроде бы легкой добыче. Оттащив с дороги туши хищников и
присыпав их снегом, опять тронулись в
путь. И только теперь Маша поняла, что продрогла до костей. Закутавшись в шубу и
одеяла, она никак не могла согреться.
Кроме того, она совершенно перестала ощущать свое лицо, которое словно стянули
деревянным обручем. Наконец она не
выдержала и, с трудом шевеля языком, попросила Антона поторопить ямщиков, чтобы
быстрее домчали до следующей
станции.
Но им понадобилось еще не меньше часа, прежде чем впереди показались
мутные огни очередной станции. Маша с
помощью Антона покинула экипаж, едва передвигая ноги, дошла до станции, но
только успела переступить порог, как
услышала громкий вскрик, и какая-то женщина коршуном налетела на нее и вытолкала
за дверь. Маша чуть не упала,
поскользнувшись на крыльце. Женщина, в накинутой на плечи короткой шубейке,
простоволосая, выскочила следом за ней,
ухватила полную горсть снега и принялась оттирать Маше лицо.
- Поспешите, барышня, - приговаривала она при этом, хватая все новые
пригоршни-снега, и что было сил терла и
терла ее щеки и нос.
Маша почувствовала, что обруч с лица постепенно исчез, щеки загорелись,
запылали жаром, по ним потекли
влажные струнки растаявшего снега, а ее юная спасительница, как оказалось, дочь
смотрителя, откинув назад косы,
посмотрела на ее раскрасневшееся лицо и засмеялась:
- Ну вот, теперь и в избу можно идти, а то че удумали: с отмороженными
щеками в тепло решили завалиться!
- Спасибо, голубушка! - Маша достала десять рублей и подала их девушке.
Но та отвела ее руку и насмешливо сказала:
- Премного благодарны, по мы за это деньги не берем!
Вот ежели только на свечку пожалуйте, в церкви ее поставлю, чтобы морозы
поскорее закончились...
И это был не последний случай, когда сибиряки ни за что не хотели брать
деньги от проезжающих. Маше и ее
спутникам несколько раз приходилось обедать в домах простых крестьян, и везде их
встречали, как самых дорогих гостей,
стремились накормить до отвала и непременно снабдить в дорогу колбасами, салом,
жареной птицей, рыбным балыком,
сметаной в глиняных крынках, ковригами хлеба... Маша отказывалась, но на нее
смотрели с такой обидой, что приходилось
скрепя сердце принимать эти щедрые дары гостеприимных до невозможности
сибиряков. И везде, словно сговорившись,
хозяева твердили одну и ту же фразу, которую она впервые услышала от дочери
смотрителя: "Только богу на свечку
пожалуйте!"
Подобное бескорыстие изумляло Машу, но вскоре она поняла, что сибиряки
встречают так каждого гостя,
знакомого или незнакомого, и это хлебосольство вызвано не только долголетним
благополучием, богатством, полными
закромами, а прежде всего тем, что без искреннего добродушия, благожелательного
отношения к людям, дружеской
поддержки в этом суровом, неласковом крае просто-напросто не выжить.
Так, постепенно продвигаясь с запада на восток, Маша все больше
убеждалась, что проникает в удивительную
страну, необыкновенно богатую и щедрую, населенную сильными и благородными
людьми, чье сердце открыто каждому,
кто нуждается в их помощи и сострадании...
17.
И опять потянулись нескончаемой чередой угрюмые темные леса, бескрайние
снежные поля, невысокие увалы,
поросшие березняком, и слежавшиеся по краям тракта громадные сугробы, иногда
почти смыкавшиеся над головой, а
тройки все мчались и мчались сквозь этот мрачный туннель, которому, казалось, не
будет ни конца ни края.
Но неожиданно дорога вбегала на крутой взгорок, и взору путешественников
открывался вдруг такой простор,
Такая необъятная ширь, что захватывало дух от этой дикой, не потревоженной
человеком красоты, от этого непривычного
глазу раздолья. На все стороны спета лежала перед Машей огромная страна,
дремлющая до норы до времени под толстой
снежной периной, с сонными реками, закованными в ледяные оковы, с угрюмыми,
подпиравшими низкое небо горами, что
поросли темными ельниками и светлыми березняками на месте былых пожаров.
Всего насмотрелась Маша за дорогу: и степей, и лесов, и гор. Одних только
рек, больших и малых, которые им
пришлось переезжать, поди, за сотню перевалило, а сколько их было совсем
маленьких, незаметных под снегом? Знала
Маша, что велика Россия, но чтобы столько места на белом свете занимала, это у
нее в голове пока не укладывалось...
За Обью пошла уже настоящая тайга - густая, непроходимая. Словно стены
старинных бастионов без единого
просвета, слегка присыпанные снегом, убаюканные пургами да метелями, протянулись
вдоль дороги пихтовые и еловые
леса - большой соблазн для каторжного люда, бредущего порой многие месяцы но
бесконечному, как Млечный Путь,
Московскому тракту. Кажется, вот она - свобода, рядом, один шаг в сторону... и
нет тебя... Одна беда, создал господь
вольный свет, а черт тут же кандалы сковал. Далеко не уйти, а если и получится
оторваться от преследователей, все равно
сгинешь в бескрайних болотах, или сожрут тебя чуть ли не заживо тучи гнуса,
способные довести непривычного человека
до сумасшествия...
Стоят темные леса, словно незрячие путники, равнодушные и безучастные, и
только куртины огромных
вечнозеленых кедров яркими всполохами прорываются сквозь таежные мрак и уныние,
дарят проезжающим радость и
надежду на удачное завершение долгого и утомительного пути.
Только здесь, и Сибири, Миша впервые отведала вкуснейших кедровых орехов
и ела картошку, политую душистым
кедровым маслом. В деревнях ей показывали невиданного размера рыбин - тайменей и
осетров, - выловленных в здешних
реках, красивейшие собольи и куньи меха, а также шкуры громадных медведей,
добытых охотниками с помощью
специальных собак-медвежатниц и одной лишь рогатины. В этих краях считалось
зазорным ходить на медведя с ружьем, да
и пушнину в основном тоже добывали старым испытанным способом - канканами и
специальными ловушками.
Но, несмотря ни на что, время в дороге тянулось медленно и монотонно.
Стоило поднять голову и выглянуть из
повозки, как вновь являлись взору молчаливые поля, дремучие леса, закутанные в
снег и тишину. С рассветом навстречу
кибиткам поднималось зимнее солнце. Прикрывшись редкой вуалью синих поутру
облаков или серой хмарью,
предвещавшей очередную пургу, к полудню оно освобождалось от своих одежек, гордо
проплывало над головами
путешественников и скатывалось, где-то там за их спинами, в свое извечное
убежище - за горизонт, чтобы назавтра вновь
воссиять на небосклоне во всем своем великолепии и неиссякаемом за многие
миллионы лет блеске и свечении.
Порой Машу укачивало, она засыпала на короткое время, но потом вдруг
просыпалась от внезапного громкого
крика ямщика или Антона, открывала глаза и тяжело вздыхала.
Пет, ничего не изменилось! Вокруг все по-прежнему - безмолвная глухая
тайга, закутанная в белую кисею
снегопада, сугробы, возлежавшие вдоль дороги и похожие на гигантские пирожные
безе, в которых высоченные
мохнатолапые пихты увязли но грудь, и кажется, нет силы на свете, способной
вызволить их из этого холодно-белого,
безжалостного плена. Звуки тоже не отличались особым разнообразием: лишь
жалобные стоны ветра, посвист полозьев да
ругань ямщика, понуждавшего подуставших на подъеме в гору лошадей, оглашали
окрестности, вспугивали нахальных
черных ворон и суетливых воробьев, пытавшихся разжиться на дороге хоть каким-то
пропитанием.
Чтобы не видеть перед собой мерно покачивающиеся и изрядно надоевшие за
долгую дорогу спины ямщика и
Антона, Маша вновь закрывала глаза и принималась тихонько напевать, читать
наизусть любимые стихи, а то вдруг
возвращалась мыслями в детство, вспоминала своих подруг по институту благородных
девиц, Алексея, князя и княгиню...
Но чем дальше уносили Машу лошади от ее прошлого, тем чаще она думала о своем
будущем, пыталась представить себе
жизнь Мити в Сибири - жизнь, которая ждала ее в скором времени...
Неуютные почтовые станции и редкие постоялые дворы сменяли друг друга,
проскакивали мимо, как и верстовые
столбы, как часы и дни, которые незаметно превращались в недели - первую, затем
вторую... Но, несмотря на это. Маша
зачастую, чтобы не тратить время, предпочитала не выходить из повозки. Кутаясь в
шубу, она принимала из рук Антона в
свои окоченевшие пальцы чашку чая и кусок хлеба, а порой и весь день обходилась
без еды, забывая, что под глазами
проступают черные круги от усталости и недосыпания.
И все гнала и гнала лошадей, не обращая внимания на леденящий холод,
постоянные снежные пурги,
переметавшие дороги и грозившие неосторожным путникам лютой смертью.
Однажды особо сильная пурга застала их посреди глухой тайги. Лошади с
трудом тащили повозку сквозь глубокие
сугробы и наконец окончательно встали. Ямщик, прикрываясь рукавицей от резких,
словно удары нагайки, порывов ветра,
что-то прокричал Антону. Тот спрыгнул с облучка, провалившись при этом в снег
почти но пояс, подошел к Маше и
принялся сметать с укрывающего ее фартука огромную кучу снега, придавившую ее ко
дну повозки и мешавшую
разглядеть, что происходит вокруг. Освободив хозяйку от снежного плена, Антон
склонился над ней и, с трудом
пересиливая рев ветра, прокричал, что они, кажется, сбились с дороги.
К счастью, через некоторое время они заметили неподалеку огонек. Он
привел путников к небольшому,
заваленному по самую крышу снегом жилищу старого и одинокого лесника. Хозяин с
радостью встретил нежданных гостей
и пригласил их провести ночь в его тесной, но теплой хижине. После ужина,
приготовленного стариком на скорую руку и
состоявшего из отварной картошки, политой топленым коровьим маслом, и жареного,
удивительно вкусного мяса (как
Маша узнала чуть позже, это было мясо сохатого - часто встречающегося здесь
огромного лося), мужчины устроились на
полу у всю ночь топящейся печурки. Хозяин предложил Маше свои полати, и она
впервые за много дней хорошо
выспалась, так как из-за пурги они смогли выехать лишь после обеда.
А через несколько верст она испытала одно из самых страшных потрясений не
только за все время путешествия по
Сибири, но, возможно, и за всю ее прошедшую жизнь...
Лошади шли тяжело. Полозья застревали в глубоких не разъезженных еще
сугробах. Антон и Михаила то и дело
соскакивали с саней, подталкивали повозки, застрявшие в заносах, и вновь
вскакивали на облучок. Но через пару десятков
саженей история повторялась, поэтому к вечеру они не проехали до нужной нм
станции даже пяти верст из оставшихся
пятнадцати. Внезапно ямщик что-то сердито закричал, натянул поводья, и лошади, в
который уже раз, встали.
Но теперь вслед за Антоном соскочил с облучка и сам ямщик.
Маша поднялась в своей повозке, чтобы посмотреть, куда они побежали.
В сгустившихся сумерках она заметила длинную вереницу людей, молча
бредущих по обочине и издающих какойто
странный, глухой, но вместе с тем будоражащий душу звук.
Прямо на дороге лежало что-то темное, накрытое рогожами, и, вглядевшись,
Маша с ужасом поняла, что это тоже
люди, но мертвые. Она с трудом выбралась из покрытой обмерзшим снегом повозки и,
проваливаясь в снежные заносы
чуть ли не по колено, попыталась подойти ближе.
Антон, заметив ее, крикнул что-то предостерегающее, бросился к ней
навстречу и попытался загородить собой не
слишком приятное зрелище. Но Маша оттолкнула его. Она поняла, что за звук так
встревожил и испугал ее. Это звенели
обмерзшие льдом цепи, в них были закованы эти люди. Некоторые, очевидно,
наиболее опасные преступники, были
прикованы к длинному железному стержню. Осужденные шли мимо, опустив низко
головы, порой по грудь в снегу,
ухватившись за сыромятные ремни, поддерживающие на весу ножные кандалы, и не
обращали внимания ни на что вокруг.
Жалкие лохмотья едва прикрывали изможденные тела. Растоптанная войлочная обувь
на деревянной подошве не спасала
несчастных от снега, руки они прятали в рукава длинных серых из грубого сукна то
ли халатов, то ли шинелей. На
нескольких согбенных спинах четко выделялись два желтых бубновых туза - знак
государственного преступника.
Некоторые из арестантов держали руки, но всей видимости, отмороженные, на весу,
замотав их в какие-то ужасные ветхие
лоскуты.
Из-под войлочных арестантских колпаков виднелись длинные, давно не мытые
и не чесанные волосы, лица от
мороза укрывали грязные тряпки с прорезанными для глаз дырками. Из-под этих
жутких масок виднелись такие же
неопрятные, как и волосы, бороды.
Одежда бредущих но этапу каторжан была сплошь усыпана снегом, заледенела
и слегка погромыхивала на ходу в
такт мерному, тупому звяканью цепей.
Антон угрюмо смотрел на медленно двигающуюся, смердящую колонну, которую
сопровождало несколько конных
жандармов и линейных казаков. Потом повернулся к Маше и тихо пояснил:
- Их пурга в дороге застала. Всю ночь так и просидели в сугробах, без
огня, без еды... Вот некоторые и не
выдержали, замерзли бедолаги. Казаки не дали нам ближе подойти, но я и так
подсчитал, никак не меньше десятка
мертвяков под рогожей лежит. Отмучились, сердешные! - Антон перекрестился и
мрачно добавил:
- Теперь им ни мороз, ни голод не страшны!
- О господи! - спохватилась Маша. - Чего же мы стоим, они же голодные!
Они бросились к повозкам и принялись доставать припасы, которыми их
снабдили хлебосольные сибиряки. Антон
и Михаила хватали ковриги хлеба, колбасные круги, толстые шматки сала,
передавали хозяйке, а она, путаясь в длинных
юбках, бежала вдоль колонны каторжан и раздавала их несчастным. Они торопливо
прятали припасы на груди и хриплыми,
севшими на морозе, простуженными голосами тихо благодарили ее: "Храни вас бог!"
- и Маша видела слезы, текущие изпод
грязных тряпиц, и тоже плакала навзрыд, повторяя раз за разом: "Спаси и
сохрани!" - потому что видела перед собой не
этих чужих ей людей, а своего ненаглядного, любимого Митю, возможно, такого же
грязного, больного, заросшего
бородой...
Наконец Антон развел руками и крикнул, что все запасы кончились, тогда
Маша велела раздать весь табак, который
они везли для Мити. Антон воспротивился было, но она сердито прикрикнула на
него, и лакей повиновался, сердито ворча
себе под нос, что вряд ли получится купить любимый табак барина в этом богом
забытом Иркутске. Но Маша уже не
слушала его. Она вернулась к повозке, и следом за ней подъехал жандармский
офицер, спешился с лошади и потребовал
предъявить подорожную и документы, подтверждающие личности путешествующих. Маша
подала ему бумаги, выданные
ей столичным полицмейстером. Жандарм долго разглядывал их, потом, не проронив ни
слова, вернул, взял под козырек, попрежнему
молча взлетел в седло и только тогда, слегка свесившись с лошади,
произнес вполголоса:
- Видите ли, населению не позволено общаться с ссыльнокаторжными, но я
вас понимаю...
Маша протянула ему двадцать пять рублен и, заметив, что офицер смотрит на
нес с недоумением, попросила:
- При случае выпейте за мой успех, прошу вас!
Офицер улыбнулся, взял деньги и произнес:
- Я преклоняюсь перед вашим мужеством, сударыня, и непременно выпью за
счастливое завершение вашего
путешествия...
Жандарм умчался к колонне каторжников, а Маша и ее спутники вновь
тронулись в дорогу. Она убегала за
горизонт и исчезала в такой немыслимой дали, что казалось, не хватит жизни,
чтобы когда-нибудь достичь желанной цели,
добраться до конца этого нелегкого пути...
После встречи с каторжниками они До; самого Томска ехали без особых
приключений, правда, недалеко от города
их остановили какие-то люди, вероятно, с не очень добрыми намерениями. Из леса
выехало человек пять или шесть верхом,
они громко кричали: "Стой!" - и в руках двух или трех всадников Маша заметила
ружья, но, к счастью, из-за глубокого
снега разбойники не успели загородить дорогу. Ямщики, попадавшие, видно, и не в
такие переделки, не заробели,
привстали на козлах и погнали лошадей с оглушительными криками и свистом. Тройки
на полном ходу проскочили
верховых. Антон, приставив ладони ко рту, прокричал, что они не купцы и у них
нет с собой дорогих товаров. С тем и
ускакали.
В Томск приехали в воскресенье рано утром и остановились отдохнуть на
целый день в гостинице.
Воспользовавшись остановкой, Маша сходила к обедне и неожиданно встретила в
церкви хорошего знакомого Владимира
Илларионовича, прежде часто бывавшего в их доме сенатора Строганова, который
производил ревизию Томской и
Енисейской губерний и через несколько дней возвращался в столицу. Он первым
признал Машу, пробился через толпу
молящихся и растрогался до слез, увидев, что она сильно похудела и слишком
утомлена дорожными тяготами. Строганов
вызвался передать ее письмо Гагариновым, но Маша взяла с него слово, что он ни в
коем случае не расскажет, как она
выглядит, и устно сообщит лишь, что путешествие идет успешно и она надеется быть
в Иркутске гораздо раньше
намеченного срока...
В письме она постаралась не упоминать о неприятностях, встречавшихся на
ее пути, писала только о забавных
случаях и о поразительном гостеприимстве сибиряков, о красотах местной природы,
сознательно вводя князя и княгиню в
заблуждение и представляя свою поездку чем-то вроде увеселительной прогулки.
Но если б нее было так, как она замышляла. После Томска неприятности
посыпались на них как из рога изобилия,
начиная с того, что Михаила отморозил нос, который несколько дней напоминал
огромную багрово-синюю сливу,
нестерпимо болел и чесался. И Маша на каждой остановке вынуждена была возиться с
незадачливым лакеем, как с
маленьким, уговаривала его наложить на нос повязку с гусиным жиром и ис срывать
ее, как бы ни хотелось ему почесать
свой злосчастный нос. Михаила капризничал и изводил ее стонами но поводу
утраченной красоты. Но на подъезде к
Красноярску нос уже принял прежние размеры, потерял зловещую окраску, и только
оставшиеся кое-где коросты
напоминали о былом несчастье.
На последней перед Красноярском станции произошел еще одни досадный
случай. И хотя он не касался их
непосредственно, но произвел на Машу тяжелейшее впечатление и испортил
настроение чуть ли не до самого Иркутска.
На станцию они прибыли утром, но, несмотря на ранний час, она была
заполнена проезжающими, и Маше
пришлось дожидаться более часа, прежде чем им подали завтрак: стопку горячих,
политых маслом блинов и настоящий
кофе со сливками, который она не пила, пожалуй, со своей остановки в Перми.
Молодой казачий есаул, дожидавшийся смены лошадей на соседней с ними
лавке, заметил, что Маша закончила
завтрак, и подошел к ней.
- Сударыня, - он смущенно мял в руках баранью папаху, явно стесняясь и не
зная, как обратиться к ней, - не
изволите ли выслушать меня.
- Пожалуйста, - насторожилась Маша, - что вы хотите?
- Видите ли, я сопровождаю и Красноярск девицу, совершившую злодейское
убийство казачьего урядника. - Он
кивнул в сторону красной ситцевой занавески, прикрывающей ближний от дверец угол
комнаты. - Она сейчас там. - Он
перевел дух и умоляюще посмотрел на Машу. - Не могли бы вы уговорить ее поесть?
Она уже какой день ни к чему не
притрагивается!
- Она что, больна? - спросила Маша.
Есаул развел руками:
- Да нет! Раскольница она, из самых вредных, из скрытников. Есть напрочь
отказывается, твердит только, что из
мирской посуды ни крошки не возьмет, и воду не пьет. Уже ногами не идет, а все
бормочет, что вокруг одни антихристы и
из их рук умрет, но ничего не примет.
Маша прошла за занавеску и остановилась, пораженная увиденным. Перед ней
на широкой деревенской скамье
лежала девушка такой необыкновенной красоты, что ее не смогли испортить ни
черные тени под глазами, ни заострившийся
нос, ни почерневшие, иссохшие от жажды губы. Ее бледное лицо, в обрамлении
грубого черного платка, скрывавшего ее лоб
и застегнутого высоко под подбородком, напомнило Маше лицо страдающей Богородицы
на старинных русских иконах.
Девушка сжимала в левой руке большой восьмиконечный крест, а правой мелко-мелко
крестилась двумя перстами, шепча
едва слышно слова молитвы. Она даже не повернула головы в сторону Маши, а когда
та попыталась заговорить с ней,
яростно сверкнула на нее огромными карими глазами: "Изыди, антихрист!" - и вновь
принялась шептать, уже более
громко: "Боже, милостив буди нам, обремененным грехами! Аминь!"
Маша вышла из-за занавески. Есаул взглянул на ее расстроенное лицо и в
сердцах хлопнул папахой о стол:
- Вот ведь упорная язва! Помрет, но вере не изменит!
И откуда у них сила такая берется? Мы в их деревне пытались рекрутов в
службу набрать, так они избы подперли и
сожгли самих себя, даже детей не пожалели. Семьями в огонь сигали... Урядник
успел эту девку из огня выхватить, а она
саблю вырвала у него из рук и наотмашь... по голове!.. - Есаул страдальчески
сморщился, махнул рукой и сердито
проговорил:
- Бог с ней! Сдохнет, туда ей и дорога!..
На следующий день они миновали Красноярск. Переехав поутру замерзший
Енисей, они углубились в горы,
поросшие здесь кедровым и пихтовым лесом. По-прежнему то слева, то справа
возникали вдоль дороги прозрачные,
продутые ветрами березовые и осиновые колки, редкие тополиные рощицы. И чем
ближе они подъезжали к Иркутску, тем
выше становилось небо, все чаще тучи приоткрывали его бездонную голубизну, и
солнце светило все ярче, хотя морозы не
отступали и свирепствовали с не меньшей силой.
Дорога то резко ныряла вниз, то устремлялась вверх, и эти утомительные
подъемы, или "тягупы", как называли их
ямщики, тянулись порой на много верст, но зато, взобравшись на перевал, тройки
словно птицы летели вниз, поощряемые
лихими криками и пронзительным свистом ямщиков.
Вот на одном из таких спусков, всего-то в полусотне верст от Иркутска,
лошади чуть не убили Машу...
Случилось это к вечеру. После долгого, нудного тягуна ямщики остановили
лошадей на перевале, пропуская
длинный купеческий обоз из трех или даже четырех десятков подвод.
Маша уже знала, что несколько купцов обычно собираются в один большой
поезд, нанимают охрану, чтобы
обезопасить себя от участившихся в последние месяцы набегов варнаков, так в
Сибири называли беглых каторжников.
Перед этим Антон тщательно закупорил ее экипаж от пронизывающего ветра,
крепко застегнул фартук, и Маша
сидела в своей повозке, как в коконе, не имея возможности даже оглядеться но
сторонам. Но она заметила, как ямщик,
совсем еще молодой мужик, сел на вожжи и принялся бить рука об руку, потом по
бокам, коленям, желая, видимо,
согреться.
Неожиданно Маша услышала громкий лай. Какая-то собачонка, одна из тех,
что упорно сопровождают торговые
караваны, решила доказать свою смелость и бросилась к чужим занервничавшим от ее
лая лошадям. Они испуганно
вздрогнули, попятились, налетев задними ногами на повозку, и, почуяв, что
растерявшийся ямщик распустил вожжи, с
необыкновенной силой устремились вниз с горы. Антон и ямщик тут же слетели с
облучка. К счастью, постромки у
пристяжных оборвались, и теперь вниз мчалась одна лишь коренная, увлекая за
собой повозку, в которой сидела
помертвевшая от страха Маша. Однако эта бешеная скачка продолжалась недолго.
Запутавшись в поводьях, коренник на
полном ходу завалился на бок, сани встали на попа, но обломки оглобель задержали
их падение, и они не перевернулись
вверх полозьями.
Те немногие чемоданы, что были с Машей в повозке, завалили ее, и она уже
задыхалась под ними, не и состоянии
расстегнуть фартук и выбраться наружу. Внезапно она услышала шаги возле повозки
и принялась звать на помощь, думая,
что это Антон и ямщик догнали ее. Но это были не они. Подошедший сказал что-то
на непонятном ей языке, и в следующее
мгновение Маша почувствовала, что чемоданы соскользнули с нее и она может
свободно дышать - человек этот был,
вероятно, необыкновенно силен, потому как без особых усилий поднял экипаж и
поставил его на полозья.
Маша выглянула наружу и увидела невысокого узкоглазого человека в рысьем
малахае и нагольном полушубке,
смотревшего на нее с непомерным удивлением. Девушка попробовала спросить его о
чем-то, по инородец продолжал
глядеть на нее с недоумением, и она поняла, что он ни слова не понимает порусски.
Какое-то время они молча смотрели
друг на друга, потом человек улыбнулся и махнул рукой в сторону обступившего их
дремучего леса. Маша оглянулась и
увидела на обочине запряженную в розвальни лошадь. На санях возвышался воз
соломы. Мужик, очевидно, ехал по своим
делам, когда увидел, что она в опасности, и тут же поспешил на помощь.
Не думая о том, что она сейчас одна с глазу на глаз с совершенно
незнакомым ей человеком, Маша торопливо
достала из туго набитого деньгами портфельчика две ассигнации по двадцать пять
рублей и протянула их своему
спасителю. Тот взял деньги, радостно сверкнув при этом узкими глазками и
улыбнувшись щербатым ртом, несколько раз
поклонился Маше, кивая головой, словно китайский болванчик, и не уставая
повторять при этом: "Чахсы, хыс, чахсы! Улуг
алгыс сирерге, абахан!" ""Хорошо, девушка, хорошо! Большое вам спасибо,
красавица!" (хакас.)".
Густой туман постепенно затягивал низину, и Маше снова стало страшно.
Надвигалась ночь, а она по-прежнему
была один на один со споим спасителем, к тому же она стала замерзать, но слуги
так до сих пор и не появились. Она не
знала, что с ними, живы ли Антон и ямщик с ее повозки, и куда вдруг подевался
второй экипаж, в котором ехал Михаила.
Маша пододвинула к себе муфту, потом накинула шнурок от нее на шею и
нащупала в ее теплых глубинах
пистолет, что придало ей чуть больше храбрости.
Наконец она услышала громкие крики и увидела вторую повозку. Антон и
Михаила на ходу соскочили с нее и
бросились к хозяйке, радостные, что видят ее живой и здоровой.
Оказывается, вторая тройка понесла вслед за первой. Ямщик и Михаила тоже
свалились с козел, а лошади
примчались на следующую станцию, в трех перстах от места крушения.
Люди
...Закладка в соц.сетях
