Жанр: Электронное издание
Com-Oneg
...а была надежда!
А любовница Елисея, которая сожигает его штаны в печи,
Когда для пирогов она у ней топилась;
И тем подобною Дидоне учинилась.
А разговор Зевеса с Меркурием, а герой, который упал в песок
И весь седалища в нем образ напечатал.
И сказывали те, что ходят в тот кабак,
Что виден и поднесь в песке сей самый знак -
все это уморительно" (XIII, 64). То, что "Золотой осел" и "Елисей"
противопоставлены чтению Цицерона как равнозначные, обнаруживает и природу
их истолкования.
6 - Весной, при кликах лебединых... - реминисценция стиха Державина:
"При гласе лебедей" ("Прогулка в Сарском Селе". - Державин Г. Р.
Стихотворения. Л., 1957, с. 172). Современный П читатель легко улавливал эту
отсылку.
Пейзаж Царского Села был для П связан с образами XVIII в., и это делало
естественными державин-ские ассоциации.
Однако для читателя последующих эпох, утратившего связь с
воспоминаниями поэзии Державина, стихи эти стали восприниматься как типично
пушкинские и определили цепь отсылок и реминисценций в последующей русской
поэзии (И. Анненский, А. Ахматова и др.). См.: Д. С. Лихачев, "Сады
Лицея". - В кн.: Пушкин. Исследования и материалы, IX. Л., 1979.
9 - Моя студенческая келья... - Студенческая келья - сознательная
отсылка к лицейской лирике, в которой образ "кельи" исключительно устойчив.
Ср. картину посещения "кельи" музой:
На слабом утре дней златых
Певца ты осенила,
Венком из миртов молодых
Чело его покрыла,
И, горним светом озарясь,
Влетала в скромну келью...
(I, 124-125).
12 - 14 - Воспела детские веселья, И славу нашей старины, И сердца
трепетные сны. - Стихи дают перечисление основных жанров лицейской лирики:
дружеские послания ("Пирующие студенты" - I, 59 - 62 и др.), гражданская
поэзия, историческая элегия ("Воспоминания в Царском Селе" - I, 78 - 83 и
др.) и любовная лирика.
В беловой рукописи восьмая (девятая, по первоначальному счету) глава
содержала развернутую концепцию поэтической эволюции П:
В те дни - во мгле дубравных
сводов
Близ вод текущих в тишине
В углах Лицейских переходов
Являться Муза стала мне
Моя студенческая келья
Доселе чуждая веселья
Вдруг озарилась -
Муза в ней
Открыла пир своих затей;
Простите хладные Науки!
Простите игры первых лет!
Я изменился, я поэт
В душе моей едины звуки
Переливаются, живут
В размеры сладкие бегут.
IV
Везде со мной, неутомима
Мне Муза пела, пела вновь
(Amorem canat aetas prima)
Все про любовь да про любовь
Я вторил ей - младые други,
В освобожденные досуги,
Любили слушать голос мой -
Они пристрастною душой
Ревнуя к братскому союзу
Мне первый поднесли венец
Чтоб им украсил их певец
Свою застенчивую Музу.
О торжество невинных дней!
Твой сладок сон души моей.
V
И свет ее с улыбкой встретил
Успех нас первый окрылил
Старик Державин нас заметил
И в гроб сходя благословил
И Дмитрев не был наш хулитель
И быта русского хранитель
Скрижаль оставя, нам внимал
И Музу робкую ласкал -
И ты, глубоко вдохновенный
Всего прекрасного певец,
Ты, идол девственных сердец,
Не ты ль, пристрастьем
увлеченный
Не ты ль мне руку подавал
И к славе чистой призывал
(VI, 620-621).
Первоначальный вариант имел отчетливо полемический смысл: развиваясь на
фоне обострившейся в критике 1829 - 30 гг. дискуссии о литературной
аристократии и резких нападок Полевого на карамзинскую традицию, концепция П
тенденциозно акцентировала близость его к карамзинизму. Литературными
учителями и крестными отцами музы были названы не только Державин, но и
Карамзин ("быта русского хранитель"), Жуковский ("идол девственных сердец")
и даже Дмитриев. П сознательно преподносил читателю стилизованную и
тенденциозную картину. Он прекрасно помнил, что отношение к его
литературному дебюту со стороны признанных авторитетов карамзинизма было
далеким от безусловного признания. Еще познакомясь лишь с журнальными
(неполными) публикациями "Руслана и Людмилы", Дмитриев прислал Карамзину
резкий отзыв о поэме, содержание которого нам известно из пересказа в письме
последнего. Карамзин отвечал Дмитриеву: "Ты, по моему мнению, не отдаешь
справедливости таланту или поэмке молодого Пушкина, сравнивая ее с Энеидою
Осипова: в ней есть живость, легкость, остроумие, вкус; только нет искусного
расположения частей, нет или мало интереса; все сметано на живую нитку"
(Письма Карамзина.., с. 290). По первым впечатлениям Дмитриев ставил
"Руслана и Людмилу" не только вровень с "Энеидой, вывороченной наизнанку"
Осипова, но даже ниже поэзии В. Л. Пушкина, отношение к которой в кругах
карамзинистов было снисходительно-ироническим : "Дядя восхищается, но я
думаю оттого, что племянник этими отрывками еще не раздавил его" (Дмитриев,
2, с. 262). Между тем до А. И. Тургенева и Вяземского дошли слухи, что
Дмитриев в Москве в литературных салонах поносит поэму П. Тургенев на
основании этого отказался посылать Дмитриеву экземпляр "Руслана и Людмилы"
(см.: "Русский архив", 1867, стб. 656). Дмитриев доказывал Тургеневу, что
эти слухи преувеличены. Прочитав наконец поэму полностью, Дмитриев писал:
"Что скажете вы о нашем "Руслане", о котором так много кричали? Мне кажется,
что это недоносок пригожего отца и прекрасной матери (музы). Я нахожу в нем
очень много блестящей поэзии, легкости в рассказе: но жаль, что часто
впадает в бюрлеск, и еще больше жаль, что не поставил в эпиграф известного
стиха с легкою переменою : La mere en defendra la lecture a sa fille [Мать
запретит читать это своей дочери (франц.). Измененный стих из комедии Пирона
"Метромания"]. Без этой предосторожности поэма с четвертой страницы выпадает
из рук добрыя матери" ("Русский архив", 1864, № 4, стб. 269). Между тем в №
34-37 "Сына Отечества" появилась обширная статья Воейкова, содержавшая
весьма недоброжелательный разбор "Руслана и Людмилы". Для подкрепления своей
позиции, вызвавшей возражения журнальной критики, Воейков в дальнейшем
ссылался на мнение авторитета: "Увенчанный, первоклассный отечественный
писатель, прочитав "Руслана и Людмилу", сказал: "Я тут не вижу ни мыслей, ни
чувств: вижу одну чувственность" ("Сын Отечества", 14320, № 43). Принято
считать, что "увенчанный, первоклассный отечественный писатель" - Дмитриев.
Такое мнение установилось и в литературоведческой традиции (см.:
Томашевский, I, с. 353; Благой Д. Литература и действительность. Вопросы
теории и истории литературы. М., 1959, с. 215). Г. П. Мако-гоненко в статье
"Пушкин и Дмитриев" ("Русская литература", 1966, № 4) оспорил это
утверждение, но, не назвав никакой иной кандидатуры, предположил, что
Воейков выдумал "увенчанного" писателя. Сомнительно, что Воейков в
обстановке журнальной полемики прибег к явной лжи, в которой его было так
просто уличить. Бесспорно, однако, что Дмитриев отнесся к статье Воейкова
положительно, хотя она была с большим осуждением встречена молодыми
карамзинистами Вяземским, А. Тургеневым и др. 6 октября 1820 г А. Тургенев
писал Вяземскому о статье Воейкова "...нелепая и отлично глупая критика, а
Дмитриев хвалит ее, хотя Пушкина уже и не хулит" (Остафьев-ский архив, П.
СПб., 1899, с. 82). Из этого следует, что Дмитриев до октября 1820 г.
"хулил" пушкинскую поэму. Дмитриев считал даже, что Воейков "расхвалил
молодого Пушкина" и "умел выставить удачнее самого автора лучшие стихи из
его поэмы" (Дмитриев, 2, 269). Однако важнее другое: безусловно, что П
считал: "увенчанный" писатель - Дмитриев. Это совершенно очевидно из письма
его Гнедичу от 27 июня 1822 г. (XIII, 39-40). И хотя к началу 1830-х г.
конфликт П с Дмитриевым начал сглаживаться, формула "И Дмитрев не был наш
хулитель" (см. выше текстуальное противоречие ей в письме А. Тургенева!)
явно стилизует реальную картину, видимо, под влиянием тактики в журнальной
борьбе 1830 г. Отношение Карамзина к начальному периоду творчества П, более
благожелательное, все же было прохладным, что весьма больно задевало поэта.
Введенная под впечатлением полемики с Полевым ссылка на покровительство
Карамзина и Дмитриева в дальнейшем была снята.
Amorem canat aetas prima - пусть юность воспевает любовь (лат).
Цитата многозначительна. Она представляет собой несколько искаженный
стих из "Элегии" римск. поэта Секста Проперция (ок. 50 г. до н. э. - ок. 15
г. до н. э.) - кн. II, элег. X, стих 7: Aetas prima canat veneris, extrema
tumultus -
Пусть молодежь воспевает любовь, пожилые - сраженья
Прежде я милую пел, войны теперь воспеваю
(Перевод Л. Остроумова).
В издании "Стихотворения Александра Пушкина" (СПб., 1826) поэт поставит
этот стих (в его втором, неискаженном варианте) эпиграфом. Издание 1826 г.
(фактический выход - 30 декабря 1825 г.) было задумано как итог всего
сделанного П в поэзии - издатели в предисловии предлагали читателям
исторически взглянуть на творчество поэта: "Любопытно, даже поучительно
будет для занимающихся словесностью, сравнить четырнадцатилетнего Пушкина с
автором Руслана и Людмилы и других поэм. Мы желаем, чтобы на собрание наше
смотрели, как на историю поэтических его досугов в первое десятилетие
авторской жизни" (Стихотворения Александра Пушкина, 1826, с. XI). Таким
образом, включение этого стиха в обзор поэтического пути в начале восьмой
главы возвращало к моменту творческого рубежа, отмеченного первым сборником.
Однако цитата имела для П и другой смысл: выход издания 1826 г. совпал
с первыми неделями после 14 декабря - декларация поэта о переходе от
воспевания любви к поэзии битв неожиданно получила новый смысл. Карамзин,
прочитав эпиграф, пришел в ужас и воскликнул: "Что вы это сделали ? Зачем
губит себя молодой человек!" (свидетельство Бартенева со слов Плетнева,
бывшего свидетелем разговора - "Русский архив", 1870, № 7, стб. 1366). У
Карамзина не вызвало никаких сомнений, что "tumultus" относится к событиям
14 декабря. Очевидно, так восприняли и читатели. Это было существенно для П,
который в комментируемом отрывке настойчиво намекал на связь своей Музы с
атмосферой политической конспирации 1820-х гг. Не случайно Вяземский, читая
восьмую главу (стих: "Грозы полуночных дозоров"), высказал предположение :
"Вероятно, у Пушкина было: полночных заговоров" ("Русский архив", 1887, №
12, с. 577). Предположение
Вяземского не подтверждается наличными рукописями, но вполне
соответствует духу третьей строфы.
Итак, этапы эволюции рисуются в следующем виде: Лицей - поэзия любви;
Петербург - поэзия "буйных споров" и "безумных пиров". Естественным был
переход в следующей строфе к ссылке.
IV, 1 - Но я отстал от их союза... - Слово "союз" могло читаться
двузначно: и как дружеское сообщество ("Друзья мои, прекрасен наш союз!" -
"19 Октября", II, 1, 425), и как политическое общество (Союз Благоденствия).
В беловой рукописи намек на ссылку был более очевиден:
Но Рок мне бросил взоры гнева
И вдаль занес... (VI, 622).
Однако формула "И вдаль бежал..." была понятна читателю, знакомому с
поэтической символикой предшествующего творчества П: в южный период,
пропуская реальную биографию сквозь призму романтических представлений, П
неизменно шифровал слово "ссылка" словом и образом побега. Это имело,
конечно, смысл более глубокий, чем приспособление к цензурным условиям:
побег, скитания входили в штамп романтической биографии. Но читатель
прекрасно умел реконструировать на основании поэтических образов реальные
обстоятельства. Ср. образы бегства в поэзии южного периода:
Я вас бежал, отечески края;
Я вас бежал, питомцы наслаждений
(II, 1, 147);
Отступник света, друг природы,
Покинул он родной предел
(IV, 95);
Скажи, мой друг: ты не жалеешь
О том, что бросил на всегда?
(IV, 185).
В данной поэтике добровольное бегство и политическое изгнание не
противоречат друг другу, а являются синонимами: Алеко сам "бросил" мир
"городов" (IV, 185), но одновременно он и изгнанник: "Его преследует закон"
(IV,. 180). То же вычитывается и в судьбе Пленника, который "с верой,
пламенной мольбою" (IV, 95) "обнимал" "гордый идол" свободы и "с волнением"
"внимал одушевленные" ею песни. В поэтике зрелого П "в даль бежал" - уже
цензурный заменитель указания на ссылку. Но замена произведена в ключе
романтического стиля и расшифровывается с его помощью.
6 - Как часто, по скалам Кавказа... - Скалы Кавказа - Поэтическая
символика Кавказа прочно связалась для читателей с именем автора
"Кавказского пленника". В. Ф. Раевский называл П "певцом Кавказа".
7 - Она Ленорой, при луне... - Намек на балладу Бюргера "Ленора". С
полемики вокруг русских переводов ее ("Людмила" Жуковского, 1808; "Ольга"
Катенина, 1816) начались споры о романтизме и народности.
Назвав непосредственно немецкий оригинал ("Ленора"), а не какую-либо
одну из русских версий ("Людмила", "Ольга"), П дал обобщенную романтическую
формулу и уклонился от того, чтобы присоединиться к конкретным
интерпретациям ее в русской поэзии.
9 - Как часто по брегам Тавриды... - Образ Тавриды ассоциировался у
читателей тех лет с "Бахчисарайским фонтаном" и циклом элегий так же, как
стих "В глуши Молдавии печальной" (VIII, V, 3) вызывал представление о
"Цыганах", послании "К Овидию" и др. Таким образом, каждый из этих символов
одновременно обозначал некоторый период творчества П, памятный по
литературным спорам, вызываемым появлением тех или иных произведений П,
определенный хронологический период реальной биографии поэта и некоторый
момент в романтическом мифе, создаваемом при участии самого П вокруг его
имени и соединяющем и окрашивающем первые два момента.
12 - Немолчный шопот Нереиды... - Нереида (древне-греч.) - нимфа, дочь
бога моря Нерея, зд.: море. Образ из крымских элегий П (см. II, 1, 156).
V, 10 - Вдруг изменилось все кругом... - В беловой рукописи :
Но дунул ветер, грянул гром
(VI, 167) - намек на ссылку в Михайловское.
Н. Л. Бродский комментирует это место так: "Ветер, гром - это слова из
того семантического ряда, которым Пушкин нередко сигнализировал о
вольнолюбивом порыве, о восстании, мятеже, революционном движении, вообще о
катастрофе, выходящей за пределы личного интимного крушения (...). "Грянул
гром" - разразилось 14 декабря" (Бродский, 290). Толкование это следует
считать ошибочным. В тексте П:
В глуши Молдавии печальной
Она смиренные шатры
Племен бродящих посещала,
И между ими одичала,
И позабыла речь богов
Для скудных, странных языков,
Для песен степи ей любезной...
Но дунул ветер, грянул гром:
И вот она в саду моем
Явилась барышней уездной,
С печальной думою в очах,
С французской книжкою в руках
(VIII, V, 3-14).
[Приводим этот стих по варианту беловой рукописи]
Если принять толкование Бродского, то получим такую последовательность
событий: пушкинская Муза скитается в степях южной ссылки - происходят
события 14 декабря - пушкинская Муза появляется в Михайловском "с
французской книжкою в руках". Это противоречит и содержанию V строфы, и
пушкинской биографии, и здравому смыслу. Что же касается утверждений, что
"ветер, гром" в творчестве П "нередко" означали восстание, мятеж,
революционные движения и противостояли семантике "личного интимного
крушения", то они или "сигнализируют" о неосведомленности автора, или
свидетельствуют о его расчете на неосведомленность читателя. В поэзии П нет
ни одного случая употребления слова "ветер" ("ветр") в таком значении (см.:
Словарь языка Пушкина, т. I, с. 255). Слово же "гром" употребляется и в
прямом значении, и в переносном, обозначая во втором случае как общественные
движения (войны, социальные катаклизмы), так и личные катастрофы. Ср.
стихотворение "Туча" (III, 1, 381) или строки из "Цыган" об Алеко:
Над одинокой головою
И гром нередко грохотал;
Но он беспечно под грозою
И в ведро ясное дремал
(IV, 184).
Означает ли это, что Алеко принимал участие в революции?
У П выделены такие этапы: Кавказ - место действия "Кавказского
пленника", Крым, связанный с "Бахчисарайским фонтаном", Молдавия - мир
"Цыган", среднерусская провинция - место действия центральных глав ЕО,
петербургский свет - завершение романа. Однако речь идет не о простом
географическом перемещении Музы: из вымышленного романтического пространства
она переходит в реальное. Это и означает, что "изменилось все кругом" -
изменился весь мир пушкинской поэзии, вокруг поэта и в его поэтическом
сознании.
VII, 1 - 4 - Ей нравится порядок стройный... И эта смесь чинов и лет. -
Положительная оценка света в этих стихах звучит неожиданно после резко
сатирических картин в предшествующих строфах, в том числе близких по времени
создания (VII, XLVIII и LIII). Ближайшие тактические причины этого связаны с
полемикой вокруг проблемы "литературной аристократии", заставившей П
противопоставить духовные ценности, накопленные дворянской культурой,
"идеализированному лакейству" (XII, 9). С этим можно было бы сопоставить
попытку трактовать гостиную Татьяны как "светскую и свободную" и "истинно
дворянскую":
XXVI
В гостиной истинно дворянской
Чуждались щегольства речей
И щекотливости мещанской
Журнальных чопорных судей
[В гостиной светской и
свободной
Был принят слог простонародный
И не пугал ничьих ушей
Живою странностью своей:
(Чему наверно удивится
Готовя свой разборный лист
Иной глубокий журналист;
Но в свете мало ль что
творится
О чем у нас не помышлял,
Быть может, ни один Журнал)]
XXVII
[Никто насмешкою холодной
Встречать не думал старика
Заметя воротник немодный
Под бантом шейного платка.]
И новичка-провинциала
Хозяйка [спесью] не смущала
Равно для всех она была
Непринужденна и мила
(VI, 626-627).
Однако вопрос этот не может быть сведен к тактике литературной борьбы.
П, сохраняя сатирическое отношение к свету, видит теперь и другую его
сторону: быт образованного и духовно-утонченного общества обладает ценностью
как часть национальной культуры. Он проникнут столь недостающим русскому
обществу, особенно после 14 декабря 1825 г., уважением человека к себе
("холод гордости спокойной"). Более того, П видит в нем больше истинного
демократизма, чем в неуклюжем этикете или псевдонародной грубости
образованного мещанства, говорящего со страниц русских журналов от имени
демократии. Люди света проще и потому ближе к народу.
Во время работы над восьмой главой (сентябрь 1830 г.) П уже знал роман
Бульвер-Литтона "Пелэм, или Приключения джентльмена". Произведение это столь
заинтересовало П, что он задумал под его влиянием писать "Русский Пелам".
Здесь он, вероятно, хотел показать джентльмена и денди, по существу,
онегинского типа в русских условиях. В романе Бульвер-Литтона П мог обратить
внимание на такое определение "светского тона": "...меня чрезвычайно
позабавила недавно вышедшая книга, автор которой воображает, что он дал
верную картину светского общества (...) Я часто спрашивала себя, что думают
о нас люди, не принадлежащие к обществу, поскольку в своих повестях они
всегда стараются изобразить нас совершенно иными, нежели они сами. Я сильно
опасаюсь, что мы во всем совершенно похожи на них, с той лишь разницей, что
мы держимся проще и естественнее. Ведь чем выше положение человека, тем он
менее претенциозен, потому, что претенциозность тут ни к чему. Вот основная
причина того, что у нас манеры лучше, чем у этих людей; у нас - они более
естественны, потому что мы никому не подражаем; у них - искусственны, потому
что они силятся подражать нам; а все то, что явно заимствовано, становится
вульгарным". В другом месте романа говорится о том., что "притязать на
аристократизм - в этом есть ужасающая вульгарность" (Бульвер-Литтон, с. 165,
194).
Очевидна текстуальная близость ряда высказываний П к этим цитатам.
Оценка света в седьмой строфе резко противостояла романтической
традиции и закономерно вызвала возражения романтически настроенного
Кюхельбекера: "Перечел 8-ю главу "Онегина": напрасно сестра говорит, что она
слабее прочих, - напротив, она мне кажется, если не лучшею, то, по крайней
мере, из лучших.
История знакомства Поэта с Музой прелестна - особенно 4-я строфа; но
лжет Пушкин, чтобы Музе нравился :
Порядок стройный
Олигархических бесед
И холод гордости спокойной"
(Кюхельбекер, с. 101). Однако для автора VII строфа имела
принципиальный характер: в общественном отношении она затрагивала вопрос о
вкладе дворянства в национальную культуру (ср. заметку о соотношении
дворянства и нации на материале французской истории: "Бессмысленно не
рассматривать эти 200000 человек как часть 24 миллионов" - XII, 196 и 482),
в литературном - речь шла о смене сатирического изображения света
психологическим. См.: Сидя-ков Л. С. Художественная проза А. С. Пушкина.
Рига, 1973, с. 11-31.
Таким подходом П отгораживал себя от романтической критики света Н.
Полевым и от мещанско-нравоучительной, с оттенком доносительства, сатиры Ф.
Булгарина. Образ света получал двойное освещение: с одной стороны, мир
бездушный и механистический, он оставался объектом осуждения, с другой - как
сфера, в которой развивается русская культура, жизнь одухотворяется игрой
интеллектуальных и духовных сил, поэзией, гордостью, как мир Карамзина и
декабристов, Жуковского и самого автора ЕО, он сохраняет безусловную
ценность. Спор шел вокруг глубинного вопроса. Для Надеждина и Полевого
дворянская культура была, прежде всего, дворянской, и это ее обесценивало.
Для П она была, в первую очередь, культурой национальной (но не вопреки
тому, а потому, что она дворянская). Это придавало ей высокую ценность, что,
конечно, не касалось сторон дворянского быта, не имевшего отношения к
духовным завоеваниям нации.
С этих позиций само понятие народности трансформировалось. В пятой
главе оно захватывало лишь один, наивный и архаический, чуждый "европеизма"
пласт народной культуры. Теперь оно мыслилось как понятие культурно
всеобъемлющее, охватывающее и высшие духовные достижения, в том числе и
духовные ценности вершин дворянской культуры. Поэтому Татьяна, сделавшись
светской дамой и интеллектуально возвысившись до уровня автора, могла
остаться для него героиней народной по типу сознания.
VIII - Строфа, представляя собой резкое-осуждение Онегина, повторяет
обвинения, выдвинутые в седьмой главе от имени автора и близкие к
высказываниям И. Киреевского (см. с. 325).
Резкое осуждение Онегина отнюдь не выражает окончательного суда автора.
В восьмой главе П отказался от использованного им в предшествующей
главе метода прямых характеристик героя и представляет его читателю в
столкновении различных, взаимопротиворечащих точек зрения, из которых ни
одна в отдельности не может быть отождествлена с авторской.
IX - Строфа диалогически противопоставлена предшествующей. Мнение,
высказанное в строфе VIII, приписывается "самолюбивой ничтожности", что
знаменует резкий перелом в отношении автора к Онегину.
8 - Что ум, любя простор, теснит... - В. В. Виноградов, поясняя этот
стих, писал: "Этот стих - ходячая, хотя и несколько видоизмененная цитата.
Ее исторические корни раскрываются у И. С. Аксакова: "Говорить снова о
перевороте Петра, нарушившем правильность нашего органического развития,
было бы излишним повторением. Мы могли бы кстати, говоря об уме, припомнить
слово, приписываемое Кикину и хорошо характеризующее наше умственное
развитие. Предание рассказывает, что Кикин на вопрос Петра, отчего Кикин его
не любит, отвечал: "Русский ум любит простор, а от тебя ему тесно"
(Виноградов В. В. Историко-этимологические заметки. - ТОДРЛ, XXIV. Л., 1969,
с. 326). Указание В. В. Виноградова нуждается в дальнейшем комментарии. Мы
располагаем несколькими близкими версиями этого устного предания. Согласно
одной, Петр I, якобы, спросил А. Кикина в застенке: "Как ты, умный человек,
мог пойти против меня?" - и получил ответ: "Какой я умный! Ум любит простор,
а у тебя ему тесно". Современный исследователь, комментируя этот эпизод,
отметил, что в нем "государственному абсолютизму, воплотившемуся в лице
Петра, был противопоставлен принцип свободы личности" (Заозерский А. И.
Фельдмаршал Шереметев и правительственная среда Петровского времени. - В кн
Россия в период реформ Петра I. M., 1973, с. 193) Раскрытие источника цитаты
объясняет ход мысли П; судьбы русских Онегиных связываются для автора с
размышлениями над итогами реформы Петра I. Одновременно можно отметить
резкий сдвиг в решении этих проблем, произошедший между седьмой и восьмой
главами: сочувственная цитация слов Кикина - заметный шаг на пути от
концепции "Полтавы" к "Меднему всаднику". Кикин Александр Васильевич-крупный
политический деятель эпохи Петра I, участник "заговора" царевича Алексея.
Колесован в 1718 г
X - Структура авторского монолога в этой строфе отличается большой
сложностью. Отказываясь от романтического культа исключительности, П
неоднократно высказывался в 1830-е гг. в пользу прозаического взгляда на
жизнь и права человека на обыденное, простое счастье. Слова Шатобриана: "Нет
счастья вне
...Закладка в соц.сетях
