Жанр: Электронное издание
frumkin
...х состояниях сознания, но, по сути, нигде нет никаких
измененных состояний сознания, никакого бреда, некой свойственной
сновидениям и наркотическим галлюцинациям сумеречности восприятия. Герой в
этих виртуальных путешествиях, может, иногда и теряется, автор - никогда.
Через сны, через видения, через вставные трактаты авторы продолжают вести
доказательства своей идеи, вести рассудочно и продуманно. Если герой
засыпает - то во сне он продолжает вести те же дискуссии, каким предавался и
наяву, и странные персонажи, являющиеся ему во снах и видениях, несут
абсолютно выверенные и относящиеся к делу сообщения. И "Степной волк", и
последние романы Пелевина часто выглядят как изложения теоретических
концепций, лишь внешне, для разнообразия "оркестрованные" психоделическим
антуражем. Поневоле хочется повторить об этих "грезах" то, что в свое время
написал русский философ Лапшин, не веривший ни в сны, ни в интуицию:
"Мистические писатели - Кардан, Бурдах, Сковорода - склонны видеть в
сновидных грезах творческие откровения высшего порядка. Между тем то, что
они приводят в виде образчиков подобных откровений, или не нуждается в
мистическом объяснении, или вовсе не есть ценное изобретение"197). В
отношении к сновидениям и видениям Пелевин и Гессе, несомненно, являются
преемниками литературы романтизма, где сновидения тоже выполняют не
психоаналитическую функцию, но бывают расчетливо сконструированными из
аллегорий, символов и эзотерических намеков. Романтизм же заимствовал такое
отношение к сновидениям из народного фольклора: и в сказках, и в эпосе сны,
как бы они не были внешне темны и запутаны, в конечном итоге всегда
оказываются информативными или предсказательными.
Другой момент родства Гессе и Пелевина (особенно это верно для "Чапаева
и Пустоты") можно было бы назвать концепцией ученичества. Герои этих
писателей ищут свой путь, свое Я, и где-то рядом и над ними существуют
мудрые и могущественные маги-учителя, которые знают истину, знают сущность
личности главного героя, и по мере возможности, исходя из этих знаний,
пытаются главного героя направить. У Гессе в "Паломничестве в страну
востока" роль этих учителей выполняют могущественное руководство Ордена
паломников, у которых имеется даже личное дело на главного героя, в "Степном
волке" есть маг-саксофонист Пабло, который пишет трактат о личности главного
героя и пытается научить его жить с помощью "магического театра", в "Чапаеве
и Пустоте" ученика-Пустоту пытается наставлять "великий мистик" Чапаев,
иногда призывающий на помощь своего бывшего командира, ныне повышенного до
бога войны барона Унгерна, в "Generation "П"" таких старших товарищей явно
нет, но тем не менее герою часто приходится сталкиваться с теми, кто знает
тайную сторону всего происходящего и, соответственно, пытается наставлять
его - будь это являющийся в грезах древнешумерский дракон или тайные
руководители таинственного Межбанковского комитета.
Но необходимо назвать еще один, третий, коренящийся в социальном
контексте источник пелевинской темы. Кроме связанной с развитием виртуальных
технологий общецивилизационной ситуации и кроме специфики переходного
периода российской истории важна еще тема специфической виртуальности
тоталитарного режима, т. е. той "второй" реальности, которую пыталась
создавать тоталитарная пропаганда, придававшая, ввиду данной задачи, большое
значение реализму стиля. В русской литературе до Пелевина на этой стороне
тоталитаризма акцентировалось внимание в романе Нарокова "Мнимые величины",
само название которого подчеркивает, что речь идет о виртуальности. Нароков
еще не знал слова "виртуальный", но его роман, без сомнения, сыграл роль
одной из многих причин, почему это понятие обрело в современной России
страшную популярность. В своем романе Нароков проповедует теорию, согласно
которой Советская власть вся держалась на обмане и создании обманных
образов, а ее главная цель была - побуждение граждан ко лжи и к соучастию в
производстве иллюзорных "мнимых величин". Конечно, в мировой литературе тему
"тоталитарной виртуальности" застолбил не Нароков, а Оруэлл, придумавший
Министерство правды, способное манипулировать не только человеческим
мышлением, но и исторической памятью. Как отметил Александр Генис, "Сила
советского государства выражается вовсе не в могуществе его зловещего
военно-промышленного комплекса, а в способности материализовывать свои
фантомы"198).
Известность Пелевину принесла, кажется, самая "оруэлловская" его
повесть - "Омон Ра", ее сюжетная основа заключалась в том, что у СССР нет
никакой космической программы, а все, что советские люди видят про космос по
телевидению, есть лишь ее имитация. Это совершенно особая тема, которую,
учитывая сколь быстро развивается современный мир, вполне можно назвать
архаичной тоталитарной виртуальностью. В Советском Союзе не были
распространены компьютеры, наркотики также не были популярны, но была
специфическая виртуальность - пропаганда и агитация. Понимать сей двойной
термин надо в предельно широком смысле, все государство и весь народ был
огромным органом пропаганды, пытавшимся изобразить нечто для иностранцев и
одновременно убедить в этом самих себя. Фраза "здесь ходят иностранные
туристы" совершенно преобразовывала участок русской жизни, убивая в ней
всякую естественность и включая за ее кулисами специальные сценические
машины. Работать - более или менее хорошо - могла вся страна, но приглядную
внешность государство могло обеспечить лишь на немногих ключевых участках,
на которые оно концентрировало неимоверные и слабо оправдывающиеся усилия.
Хорошо выглядеть могли лишь один город в союзной республике, лишь одна улица
в райцентре.
Народное сознание в СССР твердо усвоило не вполне сформулированную
истину - что вся могучая и составляющая чуть ли не сущность государства
система секретности была призвана охранять не расположение войск, не военную
тайну, а некие пороки, которые стыдно показывать. Важнейшей функцией
советского государства было поляризация жизни по критерию зрелищности. На
первый план (кинематографический термин) выдвигалась показуха, специально
обработанные, искаженные и "иллюзионированные" фрагменты жизни, за кулисы
отодвигалась стыдная и не смотрящаяся сырая реальность. Проблема зрелищности
на русской почве всегда была связана с проблемой стыда. Описания
фрейдистских защитных механизмов психики применимы к способам советской
пропаганды. Жизнь при социализме должна выглядеть раем, а, как написано в
уже упомянутом романе Ануфриева и Пепперштейна: "Мероприятия в Раю, как
правило, представляют собой нечто среднее между парадом и экспедицией. Ведь
здесь Парадиз, где все существует приподнято, парадно, демонстративно, в
вечном празднике, постоянно прихорашиваясь перед Верховным Божеством,
красуясь и показывая себя с лучшей стороны. При том, что худшая (и вообще,
какая-либо еще) сторона отсутствует" 199).
Бердяевская мысль о том, что русский народ не знает средней линии
культуры и мечется между святостью и свинством, вошла в знаменательный
резонанс с ленинским афоризмом о кино как важнейшим из искусств. Кинокамера
стала средством, выбирающим святость из свинства. Советское кино оказалось
уже не ожившей картиной, а ожившей иконой.
Понятие "образцовых" заведений - образцовых войсковых частей,
образцовых тюрем, образцовых предприятий и т. д. - первоначально имело
методологическое значение, как пример для подражания в данной отрасли, но
затем приобрело совсем другой смысл - как демонстрационные образцы, как
выставочные экземпляры, как то, чей образ-образец не стыдно показывать.
Сказать, что русская культура естественно зрелищна, также не верно, как
и сказать обратное - что она равнодушна к зрелищности. Скорее, она озабочена
своей зрелищностью, для нее зрелищность является проблемой. Экономические и
военные структуры Запада всегда казались недосягаемыми для России именно
тем, что они не только выполняли свои функции, но еще при этом умудрялись
хорошо выглядеть.
В советских, а теперь и в российских вооруженных силах существует
странное понятие "показушных" соединений. Некоторые элитные дивизии
("Кантемировская", "Таманская" и др.) созданы не только для несения воинской
службы, но и для создания зрелища - "для показухи". Они нужны для того,
чтобы их "показывали", к их боевым функциям относится хорошо выглядеть. К
ним прилетают высокие комиссий, их показывают иностранным военным
делегациям, туда пускают журналистов и водят экскурсии допризывной молодежи.
Там, как утверждают военные анекдоты, листья деревьев красят зеленой
краской, а колеса автомобилей - гуталином. Но вот странность: те инвестиции,
которые вкладываются во внешний вид - они же, неким естественным образом,
превращают эти дивизии в самые боеспособные соединения российской армии. Не
в том ли дело, что слово "вид" - буквальный перевод греческого слова "идея",
и забота о виде дивизии - это попытка привести ее в соответствие самой идее
воинского соединения, к "вседивизионности"?
К поднятой в "Омон Ра" теме тотальной имитирующей пропаганды Пелевин
возвращается в романе "Generation "П"", но с одной существенной поправкой, и
поправка эта вызвана к жизни не только творческой эволюцией автора, но самим
ходом истории, распадом СССР. После крушения тоталитаризма средства имитации
перестают быть послушными орудиями диктатуры, но не исчезают, а приобретают
автономное существование. Главный герой романа, клипмейкер Татарский, не
может не предположить, что управляющие государством "средства электронной
коммуникации" все же являются орудием некой тайной диктатуры, но, в конце
концов, убеждается, что нет диктатуры более могущественной, чем диктатура
самой виртуальности.
Выраженная во вставном трактате философская идея романа заключается в
том, что поскольку телевидение делают люди, а сознание людей формируется
телевидением, то, таким образом, суть современной социальности заключается в
самодостаточном, закольцованном существовании телевизионного изображения. В
современном мире нет человека, человек редуцируется к телевизионному
изображению, которого - по сути, в конечном итоге - тоже нет, поскольку оно
лишь изображает, копирует реальность, а реальности нет. Начало этой идеи
положено в рассказе "Папахи на башнях", в котором чеченские террористы во
главе с Басаевым захватывают московский Кремль. Развращенная телевидением
Москва превращает эту боевую операцию в грандиозное телевизионное шоу,
известные эстрадные звезды сами приходят в заложники, ибо террористы
обеспечивают им необходимый для дорогостоящей рекламы видеоряд. Загнанный в
угол Басаев с немногочисленными оставшимися верными сторонниками начинают
выглядеть как кусок подлинной реальности, окруженный со всех сторон
виртуальными сущностями. Окончания этой тенденции мы видим в "Generation
"П"", где "подлинная", т. е. существующая не для видимости реальность
исчезает полностью - не остается даже последних кусков, и где из виртуальной
реальности исчезают живые люди - остаются лишь изображения. "На самом деле"
не существует ни Ельцина, ни Березовского, ни Басаева.
Самое интересное, что машины по производству виртуальности
действительно выполняют реальные функции - артисты, пришедшие изображать
заложников для рекламных клипов, действительно являются заложниками, а
виртуальный, созданный компьютером Ельцин действительно управляет Россией -
во всяком случае, делает это не в меньшей степени, чем делал бы живой
Ельцин, ведь решения все равно принимал "Межбанковский комитет". Это тема
миллениума, тема перехода века. Если конец XX века ознаменовался осознанием
того, что возможности и вариативность виртуальной реальности беспредельны, -
но лишь в пределах самой виртуальной реальности, то следующий шаг - передача
виртуальным мирам все более важных социальных и производственных функций. В
более просто устроенных обществах существовало четкое разделение на зрелища,
которые ничего не могли сделать реального, а только "делали вид", и
производства, которые работали, не заботясь о внешнем эффекте. Обслуживали
две эти разновидности систем два вида техники. Одни машины убирают урожай,
другие - назовем их закулисными - обеспечивают иллюзию уборки урожая на
сцене, передвигают по бутафорскому полю бутафорский комбайн. В наше время
все более часты комплексные системы, являющиеся одновременно и
производствами, и зрелищами. Они дают не только утилитарный, но и
эстетический эффект, они не только производят, но и так искажают процесс
производства, чтобы он внешне соответствовал своему эстетическому идеалу.
Мощь этих закулисных сценических машин даже превосходит силу обычного
производства. Ведь генераторы комплексных зрелищ должны выполнять обычные
производственные задачи, а сверх этого, еще на остаточных мощностях -
создавать зрелище. Так, по мнению Бенно Хюбнера, современные войны не только
решают некие политико-экономические задачи, но еще и позволяют современному
западному человеку преодолеть скуку, борьба с которой вообще является
главной антропологической проблемой. "Освещаемая телевидением война в
Персидском заливе была рентабельна не только экономически для нефтяного
бизнеса, но и эстетически - для многих миллионов людей, как, впрочем, и для
пилотов США, задействованных в абстрактной, чистой, без грязи и пыли, в
известном смысле бестелесной аппаратной войне; они сидели в своих кабинах
как дети за игровыми автоматами" 200).
Герои Пелевина пытаются разобраться в этих машинах, Петр Пустота,
перескочив из одного мира-видения в другой, восклицает: "Мне показалось, что
вот-вот я пойму что-то очень важное, что вот-вот станут видны спрятанные за
покровом реальности рычаги и тяги, которые приводят в движение все вокруг"
201). Автор, в отличие от героя, кажется, действительно смог взглянуть на
эти "спрятанные тяги" и даже кое-что поведал читателю об их устройстве. Но,
тем не менее - и это самое важное - ни автор, ни персонажи не живут со
"снами наяву" запанибрата. Подоплека всех Пелевинских произведений в той или
иной степени - это удивление и ужас так называемых "нормальных" людей перед
фокусами, которые выкидывают с ними техники совмещения миров. Это не
писатель эпохи виртуальных технологий, это писатель предыдущий эпохи,
оказавшийся в эпохе новой. Его персонажи только-только входят в мир
кажимостей и только-только начинают знакомиться с его чудесными
возможностями. Читатель делает с автором лишь ознакомительную экскурсию в
этот мир. Если бы не это удивление, если бы не чувство новизны чудес -
Пелевин не был бы столь читабельным и популярным. Окончательный диагноз,
который мы должны поставить человеку, чьи книги захватили лучшие полки в
магазинах, будет следующим. Это классический, несколько старомодный
писатель, находящийся в страшном удивлении перед грядущей эпохой виртуальных
миров и галюциногенных технологий.
Глава 5
Фантастика и политика
О криптоисторическом мышлении
Наука, философия и иные формы культуры создают системы понятий,
призванные обобщать, интерпретировать и дешифровывать окружающий мир.
Фантасты предпочитают создавать альтернативные миры, равноправные нашему, и
поэтому они бывают склонны гипостазировать, т.е. превращать в вещи и
существа те дешифровочные символы, которые были разработаны вне фантастики.
Из этого вытекает, что те понятия и символы, которые были выработаны для
обобщения окружающего мира, в пространстве фантастики могут превратиться в
некие магические сущности, управляющие этим миром. Вообще, для
фантастической литературы крайне характерна вера в компактные "ключевые"
предметные области, которые управляют всем. В бытие должно быть некое
скрытое "ядро", доступ к которому обеспечивает власть над миром. То есть для
фантастики вполне типичны представления о неких встроенных в нашу Вселенную
"системах управления". Разумеется, повествование о таких "управляющих",
"ключевых" реальностях просто интересно для читателей ввиду их
значительности. Но, кроме того, как следует из вышесказанного, вера в такого
рода реальности вытекает из сути фантастики как особого метода познания
мира.
Применительно к социально-политической истории вера в существование
таких скрытых систем управления проявляется как представление о тайных
сверхъестественных силах, стоящих за кулисами исторических событий. В
последнее время в литературной критике такого рода представления стали
называть "криптоисторией" (термин введен Г. X. Олди). О том, что такое
"криптоистория", вполне выразительно сказал Владимир Березин: "...история в
утопиях течет внешне привычным образом, но только шестеренки, обеспечивающие
это движение, иные, тайные - Распутин убит тайной ламаистской группой,
предотвращающей мир с кайзеровской Германией, а Отечественная война выиграна
благодаря вмешательству героев русских сказок"202).
Среди современных российских фантастов к "криптоисторическим" чаще
всего относят Михаила Звягинцева, Андрея Валентинова, Михаила Успенского и
Андрея Лазарчука. Например, в эпопее Звягинцева "Одиссей покидает Итаку"
история России предстает как результат тайного противоборства двух
инопланетных цивилизаций. А в романе в принципе далекого от исторической
проблематики Сергея Лукьяненко "Сумеречный дозор" можно узнать, что русскую
революцию разработали скрывающиеся от людей Светлые маги, а построение
коммунизма на базе СССР они же планировали осуществить путем подмешивания в
хлеб зелья, делающего людей высокоморальными.
Не менее интересна версия русской истории в романе Успенского и
Лазарчука "Гиперборейская чума". По сюжету романа в руки группы русских
дворян в конце XIX века попадает что-то вроде машины времени. Узнав с
помощью нее, что впереди - революция, и их ничего хорошего не ждет, люди эти
решают эвакуироваться в далекое прошлое, за десятки тысяч лет до начала
человеческой цивилизации, где основывают свое государство - Гиперборею.
Впрочем, идиллия в этом прошлом не получилась, в Гипербореи начались войны,
эвакуированные раскололись на два лагеря, и все эти события остались в
памяти человечества в качестве мифов о богах, в частности в виде
древнегерманского мифа о борьбе Асов и Ванов. Войны, ведущиеся древними
богами, требовали огромных материальных ресурсов, а откуда их взять?
Разумеется, похитить у современного цивилизованного человечества. И вот в
Советском Союзе на протяжении почти всей его истории действуют агенты
Асгарда (Асгард - город, в котором живут боги "асы", один из враждующих в
далеком прошлом лагерей). Эти агенты похищают и отправляют в Гиперборею и
людей, и материальные ценности, вплоть до танков и пушек. Таким образом,
писателями-фантастами найдена разгадка советской истории. В Советском Союзе
были бедность и неустройство именно потому, что, во-первых, огромное
количество материальных ценностей похищалось и отправлялось к черту на
кулички, во-вторых, для того, чтобы покрыть это глобальное воровство, агенты
Асгарда насаждали в стране тотальный бардак (в бардаке легко скрывать
пропажи похищенного), а в-третьих, они же пресекали в СССР развитие самых
передовых наук, начиная с кибернетики, поскольку их развитие привело бы к
тотальному электронному контролю государства над обществом, а в таких
условиях агенты не смогли бы действовать. Итак, есть некая таинственная
группа агентов, она охраняет таинственную дверь в Гиперборею, и обо всем
этом знают лишь немногие посвященные, и лишь они понимают, почему в СССР все
так нехорошо.
Делая все необходимые оговорки и понимая, что любой фантастический
роман - в первую голову лишь развлекательное чтиво, следует все же
признать - в подобной "философии истории" воплотился вполне определенный тип
исторического мышления. Россия разорена оттого, что огромное количество
материальных и людских ресурсов было украдено темными силами. Причину
российского разорения знают лишь те немногие, кто был осведомлен о тайной
деятельности этих темных сил. Следовательно, публицисты зря переводили
бумагу на изучение "измов", вся общественная мысль ничего не стоит, если она
не стала причастной Сакральной Осведомленности. Таким образом, бессмысленной
оказывается деятельность экономистов с их статистикой, социологов с их
теориями, историков с их архивами - все эти специалисты обобщают
второстепенные факты и не знают главного. Статистические таблицы не содержат
Тайны. А Тайна хранится за завесой, куда доступ разрешен лишь трем
категориям лиц: Посвященным (с большой буквы), высшим чинам КГБ и
начитавшимся Стругацких и Кастанеды фантастам. Объяснение российской истории
начинает напоминать сказку про Буратино - суть ее сюжета кроется в тайне
секретной Двери, что находится в каморке у шарманщика Карло и о которой
знают лишь "карабасы", принадлежащие к сообществам осведомленных. Впрочем,
такие сообщества - это тоже разновидность "тайной ключевой реальности".
Конечно, "магическая" или "криптоисторическая" парадигма проявляется в
дискуссиях об истории и политике далеко и за пределами фантастики. Она
может, например, принять форму снобизма отставных разведчиков в отношении
штатских ученых и философов. Что эти "шпаки" могут сказать интересное, они
ведь не знают наших тайн! Анализу социологов и историков противопоставляется
осведомленность и посвященность. С точки зрения социальной философии, такие
романы, как "Одиссей покидает Итаку" или "Гиперборейская чума", - это победа
дискурса осведомленности над дискурсом анализа: чтобы понять исторические
события в России, не важен никакой социологический анализ многих тенденций и
фактов, надо лишь с таинственным видом узнать некую страшную тайну, и
болван, который посвящен в эту тайну, будет лучшим социологом, чем Дюркгейм
и Макс Вебер вместе взятые. Кстати, в "Гиперборейской чуме" главного
противника "Асгарда" почему-то зовут именно Максимом Вебером. Это некий
"шведский инженер-электрик" (хорошо еще, не назвали его прямо "немецким
историком"), ставший сотрудником КГБ и разоблачивший (правда, без особых
последствий) всю антигосударственную деятельность Асгарда. Но это совершенно
ложная аллюзия: Макс Вебер никогда не выявлял концентрированные компактные
заговоры, а обобщал рассеянные факты.
В этом противопоставлении компактности и рассеяния - главная причина,
почему оккультисты и фантасты находятся в оппозиции к науке и философии -
причем, Истина и Тайна истории некий компактный предметный регион, который
можно подсмотреть и засекретить, оградив стенами эзотеризма, или эта тайна
рассеяна в миллионах фактов и подробностей, которые можно обобщать до
бесконечности?
Впрочем, согласимся с тем, что для того, чтобы понимать общество и
историю, надо иметь в руках нечто компактное. Вопрос в том, какой природы
будет эта компактность: компактность концепции, обобщающей разрозненные
социальные факты, или компактность факта, признанного ключевым?
Добавим аргумент сторонникам "осведомленности": никто не осмелится
утверждать, что все великие социологи и социальные философы, все Карлы
Марксы, Максы Веберы и Толкоты Парсонсы дали нам в руки теории, которые
позволяют понимать и предвидеть общественное развитие. И это закономерно:
ведь в реальной действительности факты существуют в рассеянном виде, и их
концентрация в социальных теориях и категориях будет неизбежно их
искажением, сделанным для нужд слабого разума, неспособного оперировать
разрозненными сведениями. Сомнительный капитал социологии не идет ни в какое
сравнение с блеском Буратино, который в школе не учился, азбуку продал и
потому никаких "фактов" не знает и знать не хочет, но зато он знает один,
главный, золотисто-ключевой факт - тот, что находится в каморке у папы Карло
за нарисованным на холсте очагом.
Слабость науки всегда оказывается капиталом в руках криптоисториков.
Можно вполне согласиться с мнением Андрея Шмалько, утверждающего, что
неизвестные, малоизученные либо недостоверные зоны истории являются наиболее
благодатной почвой для криптоисторической фантастики. Поскольку последние
минуты жизни комдива Чапаева достоверно не отслежены, то в принципе можно
предположить, что он не утонул в Урале, а выжил и уехал во Внутреннюю
Монголию, как это утверждается в романе Пелевина "Чапаев и Пустота" 203). Но
нужно осознать, что криптоисторики говорят не просто о тайных фактах, а о
"тайных пружинах" событий. В обычных - не фантастических исторических
романах, очень часто придумываются события, которых не было, но которые
могли бы быть. Но криптоисторики - даже когда действуют в указанной
Валентиновым области неизвестного - не просто додумывают неизвестные факты,
а додумывают их более значимыми и влиятельны
...Закладка в соц.сетях
