Жанр: Электронное издание
Pikul-17
...ясая лохмотьями, кишела внизу, и стволы
винтовок, задранных в небо, высаживали патрон за патроном.
"Убьют, - решил фон Герделер, - убьют, и даже не узнаешь - кто..."
Несколько пуль ободрало кору бревна, на котором стоял полковник. Пеккала швырнул
свой пистолет в орущие лица - остался безоружным.
- Псы! - крикнул он, словно пытаясь еще больше раззадорить толпу. - Трусливые
собаки, да выслушайте же вы меня! Поймите, что ваши семьи обобраны! Они не имеют не
только куска хлеба, но даже полена дров! А вы предпочитаете гнить в болотах и дрожите
над своей шкурой! Псы, псы!.. Я говорю вам еще раз: становитесь на работу! Напили
каждый сажень дров в день, и никто вас не тронет!
Какой-то солдат с красными, словно у белой мыши, выеденными дымом костров глазами
вскочил на бревна, надрывно крикнул:
- Хватит! Вон кто обманул нас! - и он так ударил прикладом фон Герделера, что тот
свалился на землю.
- А ведь я тебя знаю, - сказал Юсси Пеккала. - Ты Аапо Коскинен из тринадцатого
полка Масельской группы. Что?.. Правда?.. Попробуй отвертеться! А ну, сдай оружие... Он
вырвал у него "суоми", наставил на стоявшего неподалеку солдата:
- Бросай винтовку, или убью!
Винтовка брякнула наземь. Полковник прицелился в другого:
- А ты что стоишь, свинячье рыло, или не слышал?
Старый солдат в облезлом кепи наклонился и положил свой "суоми". Юсси Пеккала
спрыгнул с бревен, врезался в толпу:
- Не сметь, сволочи, расходиться! Клади все оружие разом! Ну! - и легко, словно
играючи, отбил направленный в него удар штыка.
Больше фон Герделер не мог стоять на месте; он спрыгнул в канаву и, пригибаясь, убежал
на задворки деревни. Там, прислушиваясь к биению сердца, он спросил себя, что лучше:
терпеть издевки чиновников в Петсамо или быть поднятым на штыки в этой деревушке
Юкола?
Но рев голосов утих, до слуха донесся дробный топот ног, и вдруг прозвучала команда:
- Смирно!..
Когда фон Герделер выбрался из своего укрытия, то увидел, что оружие валяется на
дороге, вдоль деревни стоят в строю "лесные гвардейцы", а полковник Юсси Пеккала
проходит мимо этого строя, и по его лицу течет кровь.
Фон Герделер понял, что наступил выгодный момент, который нельзя упустить, если
хочешь делать карьеру, и стал собирать оружие, сваливая его на подводу.
- Завтра получите топоры и пилы, - объявил полковник. - Работать будете посменно.
Паек получите солдатский. Подчиняетесь только мне и никому больше! Но не думайте,
что работаете на меня; отныне вы работаете на свои семьи, которые ждут не дождутся,
когда закончится эта проклятая война. А вы - быдло, были быдлом и останетесь им!
Когда на улицу выехали походные кухни и строй голодных солдат разбился на ряд
очередей, фон Герделер подошел к полковнику и сказал:
- Я восхищен вашим мужеством! Только финские офицеры способны на такой шаг.
Теперь, когда эта "гвардия" нажрется и успокоится, надо срочно вызвать из Вуоярви
артиллерийский дивизион, чтобы...
- А вы кто такой?
Извинившись, фон Герделер представился.
Юсси Пеккала вытер платком кровь, поморщился:
- Вот, сволочи, голову все-таки разбили!.. Ставлю вас в известность, что вы, как военный
советник союзной армии, можете давать мне советы, но я не всегда обязан их выполнять.
Вы когда прибыли? Обедали? Нет. Я тоже... Пойдемте, чего-нибудь пожрем, а там и
поговорим.
Под открытым небом был сложен костер, в солдатском котелке булькала какая-то мутная
похлебка. Юсси Пеккала достал из кармана сушеную лепешку - някки-лейпя, разломил
ее на колене, бросил одну половину фон Герделеру.
- Вот, грызите натощак, - сказал он.
Фон Герделер потянулся носом к котелку, недоверчиво вдыхая запах непривычной для
него пищи, и полковник, заметив это, сказал:
- Не удивляйтесь, считаю долгом есть то, что едят все мои солдаты. Желаю вам, как
военному советнику, привыкать к этой пище, которой довольствуются солдаты
дружественной вам державы...
Фон Герделер вспомнил пикантный соус "крутон-моэль", который так вкусно умела
готовить фрау Зильберт, и, печально вздохнув, окунул свою ложку в серую бурду
солдатского котелка.
По утрам мимо окон дома фон Герделера проходили строем "лесные гвардейцы". Они
шли валить лес, очищать его от сучьев, пилить бревна на ровные плашки, складывать
квадратные штабеля в лесу. Потеряв оружие, они не потеряли организованности и
солидарности. "Впрочем, топоры тоже неплохое оружие", - думал фон Герделер,
которому вся эта история с "лесными гвардейцами" была непонятна.
Была непонятной и та работа, которую он выполнял. Покидая Петсамо, инструктор
надеялся развить в этом глухом краю бурную деятельность. Но вместо активного
вмешательства в жизнь прифронтового края Юсси Пеккала доверил ему подписывать
бумаги (и то не все), заставлял инспектировать интендантство, а все настоящие дела
прибрал в ведение своей канцелярии.
"Чепуха какая-то, - досадовал фон Герделер. - Этот подлец полковник не дает мне
развернуться. Обер-лейтенанту Бартельсу можно позавидовать - у того хоть есть
возможность перебирать травки, а что делать мне?"
Он шел к Юсси Пеккала, говорил:
- Было бы очень хорошо, господин полковник, взорвать гидроэлектростанцию на
Вуойокки, так как ее плотина повышает уровень реки в верховьях, чем и пользуются
русские для своего судоходства.
Но Пеккала, не отрываясь от бумаг, отвечал:
- Кстати, хорошо, что вы напомнили. Я прикажу завтра выделить наряд для охраны этой
гидроэлектростанции. Взорвать-то легко, а мы нация маленькая, страна наша бедная, -
кто поможет нам отстроиться после этой дурацкой войны?
Фон Герделер предлагал вывести из района большую часть финских войск и заменить их
горными егерями, так как финские солдаты, соприкасаясь с "лесными гвардейцами",
стали менее надежны, но Юсси Пеккала ехидно спрашивал:
- То есть, господин советник, вы предлагаете оккупировать северную Финляндию?..
Наконец, фон Герделер указывал на то, что с каждой курицы следовало бы брать каждое
второе яйцо, а не третье, как это делается, и Юсси Пеккала снова вежливо улыбнулся в
ответ:
- Я бы согласился издать приказ по району: брать с каждой курицы одно яйцо из двух,
если бы вы, немцы, не пожирали две курицы из трех...
Прошло несколько дней, и фон Герделер окончательно убедился, что служить с Юсси
Пеккала - это значит погубить свою карьеру, сделаться одним из тех тысяч и тысяч
офицеров, которые прозябают в безвестности.
"Притом, странная вещь, - раздумывал по ночам фон Герделер, - я, кажется, начинаю
глупеть. Да, да! Он делает из меня дурака, душит во мне всякую инициативу; не знаю
почему, но я боюсь его ослушаться".
Иногда по утрам он вставал, исполненный решимости идти наперекор всему, чтобы
действовать и действовать, сообразуясь не только с желаниями Юсси Пеккала, но и с
задачами Лапландской армии генерал-полковника Дитма. Однажды он проснулся на
рассвете и, подняв по тревоге немецкий гарнизон, повел его к озеру Селькяярви, на берегу
которого, как говорили, расположился целый лагерь бежавших из концлагерей
военнопленных и финских дезертиров. Им руководило безотчетное желание вырваться из
цепкой паутины, которой его так быстро и так ловко опутал этот невзрачный простоватый
мужичок в пьексах, набитых сеном, и с золотыми львами в петлицах заплатанной курки.
Но уже на пятом километре отряд нагнал финский мотоциклист.
- Приказано вернуться в Вуоярви, - доложил он. Глаза финского солдата смотрели
прямо и жестко. Фон Герделер не выдержал и отвернулся - этот взгляд напомнил ему
Юсси Пеккала: у того тоже такие глаза.
- Передайте полковнику, - как можно мягче сказал фон Герделер, - что он не обязан
придерживаться моих советов, а я, в таком случае, не обязан выполнять его приказания.
Мотоциклист уехал, но на восьмом километре нагнал снова.
- Начальник района, - доложил он, сдергивая с плеча автомат, - приказал мне
арестовать вас...
Фон Герделер тоскливо огляделся. Шумели сосны. На болоте кричал кулик. Первые лучи
солнца, пробиваясь через листву, касались стволов багровыми отсветами. Сосны ровно
накалялись пламенем. Казалось, еще минута, и огонь со свистом и шелестом вспыхнет в
хвое.
- Взять его! - распорядился фон Герделер, и финского мотоциклиста скрутили.
Только к ночи вышли на озеро Селькяярви. Повсюду чернели наспех выкопанные
землянки, ветер раздувал золу костров, в траве белели обглоданные кости диких оленей.
Но людей не было - ушли...
На следующий день Юсси Пеккала вызвал усталого и запыленного советника к себе,
спокойно сказал:
- Сдайте оружие.
- Но я...
- Что? - спросил полковник.
- Нет, ничего, - и фон Герделер почти оторвал от ремня долго не отцеплявшийся
кортик.
Сидя под домашним арестом, фон Герделер пришел к окончательному убеждению, что
бороться с Юсси Пеккала ему не под силу. Надо найти какой-то метод борьбы - и он
нашел.
Подробный доклад был составлен на восьми страницах веленевой бумаги. В нем
указывалось, что в среде финского офицерства появились настроения пораженчества и
недоверия к своим союзникам, ярким примером появления которых является полковник
Юсси Пеккала. Далее следовали пункты обвинений; их было ровно двадцать, причем, по
убеждению фон Герделера" каждый, в ком еще не умерла вера в победу, должен бы, дойдя
до двадцатого пункта, взять перо и надписать в углу: "Полковника Ю. Пеккала
расстрелять..."
Фон Герделер переписал доклад набело, вложил в конверт и послал по следующему
адресу: "Хельсинки, Кайвопуйсто, вилла "Палацци мармори", министру обороны
Финляндии - генералу Вальдену".
Там, в этом "мраморном дворце", обсаженном кустами сирени, все еще чокаются за
финского солдата, который "стоит десяти москалей". "Так вот, - злобно думал фон
Герделер, - пусть знают, какие у них солдаты, если даже высшие офицеры якшаются с
дезертирами!"
Но ответа на это письмо не последовало. Фон Герделеру еще было неизвестно о том, что 9
июня 1944 года русские войска пошли на штурм укреплений Карельского перешейка, и
министру обороны в эти дни было не до какого-то там полковника Юсси Пеккала.
А сам Герделер узнал о наступлении русских только в Петсамо, куда его вызвали на
экстренное совещание военных советников. Срочно обсуждался вопрос: как быть, если
"великая Суоми" не захочет быть "великой" и, не спросив разрешения на то у немцев,
вылетит из войны? Вопрос был тем более сложен, что последние переговоры между Рюти
и Риббентропом сводились к той же цели: Финляндии вменялось в обязанность умереть
или победить!
Фон Герделер сидел в первом ряду высоких кресел, слушал, что говорит командир
девятнадцатого горно-егерского корпуса генерал Рандулич, и думал: "Из Петсамо я попал
в Вуоярви, и вот я снова здесь. Круг замкнулся. Посмотрим, что будет дальше... А сейчас
надо сделать один прыжок..."
Через минуту он уже стоял на кафедре и, обхватив ее края сильными жилистыми руками,
говорил. И даже не говорил, а почти кричал, что "если эти мерзавцы финны выйдут из
войны, нам, немцам, ни в коем случае нельзя уходить из Финляндии".
- А если мы все-таки будем вынуждены это сделать, - закончил он громовым
голосом, - то мы уйдем, предварительно превратив Финляндию в зону пустыни!
Генерал Рандулич встал, молча пожал ему руку. И все те завистники из армейского
ведомства пропаганды, от которых он бежал в леса Лапландии, встали тоже.
Прыжок был сделан удачно. Это был великолепный прыжок натренированного акробата.
Только, пролетев в воздухе, он вцепился не в легкую шаткую трапецию, а в золотые
шнуры оберега, которые раскачивались у него перед глазами.
...Вечером он уже сидел в Парккина-отеле и поил коньяком местного фюрера Мурда. Черт
знает почему, но последнее время ему стал нравиться этот дикий дурак.
С легким паром!
Когда поезд подходил к перрону Кандалакши, Рябинин, стоя на площадке тамбура,
вспомнил слова контр-адмирала.
"Команда 38-С, - говорил Сайманов, - целиком состоит из людей, плававших ранее на
парусно-моторных сейнерах Черного моря. Люди прошли Одессу, Севастополь, Керчь,
Новороссийск, хлебнули огня и воды немало. С такими матросами можно хорошо воевать,
товарищ капитан-лейтенант, только надо держать их в руках. Южане - народ
темпераментный, к ним подход нужен особый..."
Долго они тогда разговаривали, обсуждая мельчайшие детали задания, а вот волноваться
Прохор Николаевич стал только сейчас, когда поезд уже перескочил входную стрелку и
мимо побежали скученные, с серыми крышами, точно грибы после дождя, домики
невеселой Кандалакши.
- Ладно, посмотрим, - сказал Рябинин, закуривая папиросу и спрыгивая на перрон, не
дожидаясь остановки поезда.
Флотские казармы помещались на окраине. Дальше тянулись болота, рвы и чахлый
кочкарник. На КПП Рябинин предъявил документы. Дежурный по казармам сказал, что
команда 38-С ушла в баню. Прохор Николаевич подумал: "А не пойти ли и мне помыться,
освежусь немного... И народ заодно посмотрю... Каков он?.."
Баню отыскать было нетрудно. Водовоз, стоящий на перекрестке с бочкой воды, встретил
Рябинина как старого знакомого и заулыбался еще издали.
- Ишь ты! - сказал он, когда офицер поравнялся с ним. - Открыли все-таки. Мы со
старухой со своей думали, что не откроют, ан нет, раскачались напоследок.
И, забрав в кулак тощую бороденку, радостно удивился:
- Ска-а-ажи на милость!..
В руке старик держал газету. Когда Рябинин развернул хлопающие на ветру страницы, в
глаза сразу бросилась фотография генерала Эйзенхауэра. Генерал сидел улыбаясь,
положив на стол руки с холеными пальцами, на одном из которых сверкал перстень.
Поверх всей страницы было четко оттиснуто: "Высадка союзных войск на побережье
Франции. Лондон. 6 июня... Военно-морские силы союзников при поддержке крупных
военно-воздушных сил сегодня утром начали высадку союзных армий на северном
побережье Франции в Сенекой бухте..."
- Слева - Шербур, справа - Гавр, - продолжал переживать водовоз. - Далековато от
Германии, не мешало бы поближе. Теперь жди, когда они еще выйдут на дорогу Валонь -
Карентан, а до Канн этих самых им в один день никак не дойти.
- Где это ты все вычитал? - спросил Рябинин, удивленный географическими
познаниями водовоза.
Старик презрительно хмыкнул и задрал бороденку к самому небу.
- Я ту землю на своем брюхе прополз, каждую ложбинку изучил. Еще в первую мировую
много там нашего русского брата "за веру, царя и отечество" голову положило.
И, видя, что офицер еще не совсем понимает его, пояснил:
- В экспедиционном корпусе я служил... Ну вот...
Баня находилась в центре города. Прохор Николаевич сразу прошел в раздевалку. Из-за
двери мыльной доносился грохот шаек, гул голосов, шлепанье босых ног.
- Давно моются? - спросил Рябинин у старой банщицы.
- Опоздал, сынок! Уже, почитай, митинг кончился"
- Что, что? - Рябинин удивленно посмотрел на бабку: уж не свихнулась ли на старости
лет. - Какой там еще митинг?
- Все про второй фронт. Нешто не слыхал?.. Как пришли сыночки в баньку,
разоболоклись, так, сердешные, и митингуют...
Прохор Николаевич нетерпеливо захлопнул дверцу рундучка и чуть ли не бегом прошел в
мыльную.
В воздухе плавал пар, отовсюду летели горячие и холодные брызги, в тумане, словно в
облаках, скользили тела матросов. На деревянной скамье стоял тощий матрос и пытался
перекричать остальных. Но ему не давали говорить:
- Кончай, Кубиков, зарапортовался!..
- Водой его надо холодной облить, пусть простынет!
- Зачем водой?.. Намылить ему трибуну, чтобы он сверзился!..
Какой-то матрос открыл кран и, прижав струю пальцем, направил ее прямо на оратора.
Тощий поспешно спрыгнул на пол, прячась за чужие спины. Матросы, дружно гогоча, с
шумом разбирали шайки.
- А ну, не расходись! - низкорослый толстый человек с широкой лопатообразной
бородой, разложенной по груди, пробирался через толпу, орудуя квадратными
плечами. - Отойди! - говорил он. - Не мешай!.. Дай пройти, не видишь, что ли?..
- Кто это? - спросил Рябинин у матроса, стоявшего рядом.
- Да это наш боцманюга, - лениво ответил тот. - Неужто не знаешь?
Боцман влез на скамью - сразу все стихло. Борода, видно, была здесь в особом почете.
Откашлявшись для солидности, бородач сказал:
- Так что считаю нужным подвести итоги... Тут некий воин христолюбивый Кубиков
второму фронту шибко возрадовался. Мол, половину войны союзники на свои плечи
положили. Так с этой тяжестью и попрут тебе на Берлин, только знай догоняй. Дескать,
мы свое дело сделали, теперь и спешить некуда... Так ли это, товарищи? Ну, ответь мне...
Кто?.. Ну, хотя бы ты!
И толстый, рыжий от махорки палец боцмана уперся прямо в грудь капитан-лейтенанта
Рябинина. Прохор Николаевич на секунду замешкался. Но ведь в таком виде, в каком он
находился, смешно было объяснять и доказывать, что назначен сюда командиром и
боцман не имеет права тыкать его пальцем. И ничего не оставалось делать, как ответить:
- Я так думаю, товарищ боцман, да вот еще мне тут ребята подсказывают, что Кубиков
просто не понимает... Второй фронт имел бы громадное значение, когда фашисты под
Сталинградом были... Теперь, конечно, это тоже большое дело. Но отдыхать нам, товарищ
боцман, нельзя. Тут попробуй отдохни!.. Без нас войны не кончить.
- Вот! - похвалил его боцман - Сразу видно, что товарищ регулярно посещал
политзанятия и вообще... работал, так сказать, над собой. Я университетов этих самых не
кончал, а потому рубану свое слово по-матросски прямо и заодно уж наглядное пособие
продемонстрирую...
Матросы весело загалдели:
- Показывай, боцман!.. Что у тебя там за пособие?
Бородач с достоинством развернул мокрую газету, в которую были бережно завернуты
мочалка и кусок розового мыла.
- Прошу обратить взоры присутствующих на... э-э-э... так сказать, прямо сюда!
Сегодняшняя газета. Фото! И не нашли лучше, как показать завтрак: сидят открыватели
фронтов и устрицу из банки трескают... Так что, матросы, дело ясное: на бога надейся, да
сам не плошай... Кубиков! - вдруг гаркнул боцман, перекрывая банный шум.
- Есть Кубиков! - из пара появился тощий матрос.
- Так вот что, дорогой товарищ Кубиков, - вежливо сказал боцман, - я против тебя
ничего не имею, но за свою безыдейность ты мне все-таки спину подраишь... Уж не
взыщи!..
Матросы быстро разошлись, мгновенно разобрав все шайки. Прохор Николаевич подошел
к одному матросу, который мылся сразу в четырех шайках. Усердно намыливая голову,
матрос, по-видимому, блаженствовал.
- Ваше сверхсрочнослужащее благородие, - сказал Рябинин, - дозвольте взять шаечку
из-под ваших ножек?
- Молод еще так со мною обращаться, - хмуро буркнул тот, даже не подняв головы. -
И вообще не мешай, проваливай!
Прохор Николаевич выдернул из-под ног матроса шайку. Тот проявил странное
спокойствие и продолжал мыться в оставшихся трех.
Рябинина, еще не забывшего холод Карского моря, последнее время по-стариковски
тянуло к теплу. Он толкнул дверь парилки, и в лицо сразу ударило невыносимым жаром.
Какой-то смуглый матрос на самом верхнем полке хлестал себя веником с такой
неуемной яростью, что на венике осталось всего лишь несколько листиков, - казалось,
что несколько взмахов посильнее - и получится голик драить палубу.
- Иех, попа-а-аримся в честь открытия второго фронта! - говорил он. - А ну, поддайка
еще! - попросил он Рябинина.
- Смотри, не высидишь. Убежишь! - проговорил Прохор Николаевич, настроенный
благодушно.
- Высижу. Ты только плесни, мамочка!
Рябинин выплеснул воду в печь. Из отдушины к потолку ринулся удушливый пар.
Несколько матросов, лежавших на верхних полках, рассмеялись:
- Давай еще, не разбирает что-то!
И еще две шайки воды обрушились на раскаленные камни. Кто-то не выдержал и сполз
вниз, потом - второй, за ним - и третий.
А смуглый матрос остался, по-прежнему нахлестывая себя прутьями.
- Жарь, жарь! - надрывался он. - Мы из Одессы, мы жаркого не боимся...
Наконец не вытерпел и он, но спустился вниз всего лишь на две ступеньки - дальше не
позволяла черноморская гордость.
- Ты что, издеваешься? - спокойно спросил он. - Ты знаешь, кто я такой?
- Нет, не знаю.
- Видали, он меня не знает!.. Да я Жора Мурмылов, потомственный рулевой-парусник,
мне в Одессе каждая собака еще издали лапу подавала... А ты кто такой!.. Фффррр!..
Наверное, вестовой... Вон шкура-то на тебе какая белая!..
Он кивнул товарищам, и те, подхватив Рябинина, поволокли его на верхний полок, в
самую жарынь.
- Он нас, и мы его!
Сейчас бы встать да крикнуть: "Отставить!" - но было уже поздно. Прохор Николаевич
лежал на горячих досках, и проклятый голик одессита - на этот раз настоящий голик, без
единого листика! - гулял по его спине.
Наконец матросы оставили его и спустились вниз.
- Эх, закурить бы! - сказал один.
- Нельзя. Боцман не велел.
- Пустяки! - разошелся Мурмылов. - Кто нас здесь увидит! А ты давай не смейся! -
толкнул он Рябинина в бок. - Иди, Николенька, принеси-ка махрятину.
- Постой! - остановил матроса Прохор Николаевич, улыбаясь. - Открой тридцать
первый номер. Там у меня папиросы лежат в кармане.
- Люблю с вестовыми дружбу водить, - сказал Жора.
Но прошло несколько минут, а Николенька не приходил.
- А ну, Балтика, жми ему в кильватер, что он там, заснул?..
Но и второй матрос-балтиец не вернулся. Отчаянно ругаясь, отправился сам взбешенный
Мурмылов и тоже исчез. Тогда вышел в раздевалку Рябинин. Все трое стояли перед
раскрытым шкафчиком, тараща глаза на офицерский китель.
- Что же вы не курите? - Рябинин открыл коробку папирос.
- П-п-простите, товарищ капитан-лейтенант, - пробормотал одессит.
- А за что мне на вас сердиться? Я хоть и не особо-то веселый человек, но зато веселых
людей люблю. Только я не вестовой. Вот поплаваешь здесь - и с тебя загар слезет... Ну,
ладно, пошутили и - амба! Закуривайте!..
- Большое спасибо, товарищ капитан-лейтенант, только у нас махорочка где-то...
- То махрятина, то махорочка, так сказать, в зависимости от обстоятельств. Вот уж это я
не люблю, - искренне рассердился Рябинин, и три руки разом потянулись к коробке.
Знакомство с членами новой команды состоялось. "И неплохо, кажется, черт возьми!" -
улыбаясь, думал Прохор Николаевич.
Быстро одевшись, он вышел на улицу. Из бани со свертками белья уже выбегали матросы.
Поглядывая в сторону офицера, они покуривали, весело болтая о всяких матросских
разностях. Наконец из бани, семеня на коротких ножках, выкатился бородатый боцман с
погонами мичмана на плечах.
- Ста-анови-и-ись!
Матросы, затаптывая цигарки, построились в колонну.
- Вы боцман команды 38-С? - спросил у него Рябинин.
- Так точно. Мичман Слыщенко.
- Будем знакомы, - сказал Прохор Николаевич. - Я назначен командиром.
- Очень рад, - ответил мичман, хитро отводя глаза в сторону. - Так сказать, с легким
паром!
Они пожали друг другу руки. Рябинин ощутил шершавую от мозолей ладонь мичмана и
привычно смекнул, что боцман, наверно, работяга.
- Ну, добро! Ведите команду.
- Есть вести команду! - зычно отозвался боцман и, расправив плечи, лихо щелкнул
каблуками. И сразу как будто бы и стройнее он стал, а живот куда-то убрался, не стало
живота, да и только!
- Идти штоб с песнями, - предупредил боцман. - Ша-аагом марш!..
И матросы прямо с ходу, с первого же шага грянули песню, точно уже заранее знали, что
их ждет впереди:
Пусть в море нас ветер встречает,
Корабль не сбавит свой ход,
И стаи стремительных чаек
Проводят матросов в поход...
Сам собой напрашивался молодецкий посвист, и Мурмылов свистел, оглушительно и
резко, засунув в рот два розовых после бани пальца.
Ты не плачь и не горюй,
Моя дорогая,
Если в море утону -
Знать, судьба такая...
Так и шли с песнями по городу, мерно покачиваясь в такт шага плотной голубой волной
свежевыстиранных воротников и тельняшек. И казалось, это само море выплеснулось на
берег, широко и плавно течет по улицам.
Но по мере того как строй уходил все дальше и дальше от города, в рядах матросов
появилось беспокойство. Люди оглядывались по сторонам, выискивая глазами среди
мелких суденышек хоть одну мачту с военно-морским флагом, но в заливе раскачивались
на волнах только мотоботы, карбасы да ёлы.
Перешли через реку Ниву, в которой бродили по мелководью мальчишки в поисках
раковин-перловиц с небогатым карельским жемчугом. На берегу живописной Чупа-губы
работали звонкие бондарные мастерские, сшивающие бочонки под мурманскую сельдь;
рыбачки в выцветших на ветру и солнце сарафанах чинили сети, распевая протяжные
поморские "старины", а матросы все шли и шли...
И наконец отряд спустился к маленькой бухте, где, приткнутая к отмели, стояла
красавица трехмачтовая шхуна. Рябинин остановил отряд у самой воды, и тут все увидели,
что на борту шхуны золотыми буквами выведено: "Шкипер Сорокоумов". Черноморцам
это имя ничего не говорило, и славное название корабля не произвело на них никакого
впечатления, но Прохор Николаевич слегка нахмурился, - как показалось другим, от
яркого солнца.
Он вышел перед строем и сказал:
- Товарищи! На этом корабле будем служить. Уверен, служба будет поставлена так, что
ею будем довольны и мы сами, и наше командование. Верно я говорю, матросы?
И дружно качнулась в ответ голубая волна:
- Верно-о-а!..
Вечером на корабль прибыли штурман Аркадий Малявко, недавно переведенный из
запаса на действительную службу и получивший первое офицерское звание младшего
лейтенанта, и четверо сыновей Антипа Денисовича Сорокоумова, уже переодетых в
военную форму.
Стечение обстоятельств
В субботу, уволившись на берег, юноша решил навестить старика Хлебосолова.
Навигационный смотритель жил в южном конце Шанхай-города, и Сережка, боясь
опоздать на катер, торопился. Его подстегивал еще и холодный ветер, дувший с океана;
правда, молодой боцман не показывал виду, что мерзнет, но все-таки поеживался в своем
коротком бушлатике.
Поднявшись на взгорье, откуда виднелся весь Мурманский рейд, Сергей заметил стоящий
на якоре корабль, вокруг которого, словно муравьи, сновали катера и шлюпки. На носу
корабля, выпрямленный ветром, словно сделанный из жести, висел на флагштоке
громадный синий звездный флаг Соединенных Штатов.
Заморские матросы прохаживались сейчас по городу шумными толпами, вызывая
удивление жителей непривычной формой одежды. На их головах вместо традиционных
бескозырок сидели черные колпаки; на мешк
...Закладка в соц.сетях
