Жанр: Электронное издание
Pikul-17
...бья доля, - повторила она свою любимую фразу, закрывая
дверь за молодой морячкой.
Но когда тетя Поля вернулась в комнату и села на стул, ее плечи опустились, и во всей ее
сильной фигуре появилась какая-то детская беспомощность.
- Плохо мне, Аглаюшка, - запечалилась она, - ох, как плохо!.. Все аскольдовские бабы
идут ко мне, ищут утешения, я точно мать для них. А что я могу сказать им, что?.. Вот
раскину карты, точно цыганка какая, и начинаю: мол, все кончится благополучно.
Утешительных слов людям, как собаке ласки, хочется... А меня-то кто утешит,
Аглаюшка?.. Кто?.. Ведь мне хуже, чем кому-либо!.. Я-то знаю правду о своем муже.
Рассказали матросы... И чует мое сердце, что не увидимся мы с ним больше...
Аглая молча обняла тетю Полю, поцеловала ее в седой висок. Боцманша положила на
стол руки, задумчиво сказала:
- Как вспомню, что заставила его у начальства добиваться, чтобы он воевал, у меня так
сердце кровью и обольется. Ведь, выходит, я сама будто приговор ему написала. А после,
как подумаю, что не я, какая-нибудь другая жена своего мужа сейчас бы оплакивала, так
кажется, - нет, пусть уж лучше я. Мне не привыкать, я баба крепкая...
Старенький мотобот, шедший на полуостров Рыбачий, шатался с борта на борт, как
пьяный, поскрипывая бимсами от каждого удара волн. Электрическая лампочка,
получавшая накал от динамо-двигателя, горела неровным, раздражающим светом. Когда
мотобот с трудом влезал на волну, лампочка светила едва-едва, а когда корма взлетала на
гребень, обнажая винты, и движок развивал бешеную скорость, она заливала отсек
ослепительным сиянием.
Около острова Шалим мотобот долго качался на рейде, слышались всплески весел, по
палубе прогрохотали тяжелые сапоги, и в люк кубрика неожиданно спустились трое
матросов. Аглая с трудом узнала в этих повзрослевших, одетых по-походному пехотинцах
прежних щеголеватых аскольдовцев.
Матросы удивились встрече не меньше нее:
- Аглая Сергеевна, ну мы-то - ладно, а вот как вы сюда попали?..
Алеша Найденов, на плечах которого теперь тускло светились погоны сержанта морской
пехоты, хозяйственно распорядился:
- А ну, кто-нибудь, жми на камбуз за кипятком, сейчас чай пить будем. На таком катере,
как этот, еще часа два протащимся...
По-деревенски прижимая буханку хлеба к груди и орудуя длинным австрийским тесаком,
Борис Русланов тихим голосом рассказывал о гибели "Аскольда". Потом все стали
вспоминать тралмейстера Никонова, желая этим, очевидно, сделать приятное Аглае.
По трапу сбежал вниз Ставриди, держа в руке фыркающий паром чайник. Вешая чайник
на ремне к потолочному бимсу, ибо поставить его было нельзя - качало, он сообщил:
- Сказал Ярцеву, чтобы шел к нам. "Нет, - говорит, - я на палубе посижу..."
- Ну, тогда давайте за стол... Аглая Сергеевна, у вас кружка есть?
- И кружки нет, и чаю не хочу. Спасибо! Вы лучше скажите, какой это Ярцев?.. Случайно
не лейтенант-разведчик?
- Он самый, - отозвался Ставриди, пытаясь поймать гулявший от борта к борту
чайник. - Наше счастье, что мы к нему попали. Мы с ним раньше других в Норвегии
побываем...
Аглая вспомнила высокую полутемную палату морского госпиталя. Вспомнила
перевязанного, измученного раной человека, который первым рассказал ей о муже.
- Он сейчас ничем не занят? - спросила Аглая.
- Кто?
- Да лейтенант ваш.
- Нет, морем любуется, ему бы моряком быть, а не разведчиком...
Аглая откинула люк, выбралась на палубу. В носу мотобота, у самого среза фальшборта,
сидел в шинели, накинутой на плечи, Ярцев. Ему словно доставляло удовольствие
наблюдать, как нехотя расступаются волны, как в разбеге водяных валов то там, то здесь
рождаются пенные барашки.
Аглая подошла к нему сзади, тронула лейтенанта за плечо:
- Матросы мне сказали, что вы ничем не заняты, но вы, кажется, заняты, и даже очень...
- Аглая Сергеевна! - удивился лейтенант. - Очень рад вам, садитесь, - и, отпахнув
полу шинели, он уступил ей место у фальшборта.
Она села рядом с ним, спросила:
- Вы тоже на Рыбачий?
- Да, пока что на Рыбачий... Простите, я даже не поздравил вас.
- С чем?
- Ну как с чем!.. С офицерским званием! Теперь мы с вами как бы наравне: вы -
лейтенант, я - тоже...
- Что вы! Звание-то у нас одно, а вот дело - разное, никак нельзя равнять...
Ярцев, сощурив глаза, бегло оглядел южный берег Мотовского залива, спросил:
- У вас хорошее зрение?
- А что?
- Вон посмотрите туда... Видите, по склонам сопок извивается такая тонкая ленточка?
- Вижу.
- А по этой ленточке движутся мелкие жучки... Видите?
- Да.
- Так вот это грузовики немецкие. На передовую едут к Титовке.
- Неужели? - удивилась Аглая. - Так близко?
Ярцев ловко закурил на ветру, сухо улыбнулся:
- Ваш муж, Аглая Сергеевна, и мой друг, наоборот, всегда был доволен тем, что близко и
не надо далеко отходить от берега.
- А вы с ним были на этой дороге?
- И не однажды, - ответил Ярцев. - В сорок втором году мы чуть ли не каждую ночь
делали там засады.
Аглая задумалась, а Ярцев снова стал наблюдать за волнами. Оба долго молчали, потом
лейтенант спросил:
- Сегодня, кажется, суббота?
- Да.
- Это хорошо.
- Что хорошо?
- То, что суббота.
- Почему?
- Потому, что по губе Эйна, куда мы идем, немцы по субботам не бьют из дальнобойных.
У них все по расписанию. Сегодня они гвоздят губу Мотка... Слышите?..
Аглая ничего не услышала и, немного помедлив, сказала:
- Можно задать вам один вопрос?
- Пожалуйста.
- Скажите, если это только не составляет секрета, вы были в Норвегии?.. Вот после того
как мы с вами встречались...
Он посмотрел на нее улыбающимися глазами, хотя лицо его продолжало оставаться
суровым, и по этим глазам Аглая догадалась, что в Норвегии он был, и не один раз, и
позавидовала ему.
- Я понимаю, - сказал Ярцев, - почему вы спрашиваете меня об этом. Вам интересно:
а вдруг я узнал что-нибудь новое о вашем муже? Но только - нет, ничего не известно
мне, кроме одного, - в Финмаркене растет партизанское движение...
- А он... может быть там?
- Если жив, то да!..
Скоро вошли в губу Эйна; единственный причал был недавно разбит немецкой
артиллерией, и мотоботу пришлось высаживать людей напротив дикого, заросшего
кустарником берега. Пенные гребни волн создавали на отмели толкотливую сувою,
невдалеке плавала брюхом кверху дохлая акула, прыгать в ледяную воду было жутковато.
Но Алеша Найденов уже бросился за борт, а за ним и все остальные. Держа автоматы
стволами книзу, никоновцы приняли Аглаю с палубы и, спотыкаясь о подводные камни,
на вытянутых руках донесли ее до берега.
Они прошли мимо складов, мимо зенитных батарей, мимо пленных, разгружавших баржу
с углем, и остановились на развилке дорог. Одна из них вела на запад, в сторону синевших
вдалеке гор хребта Муста-Тунтури, вторая тянулась на север, в глубь полуострова.
- Ну, - грустно улыбнулась Аглая, - давайте прощаться...
Пожимая ей руку, Ярцев сказал:
- Я бы хотел... не знаю, как вы к этому отнесетесь. Короче говоря, вы не сможете дать
мне номер вашей полевой почты?.. Письма писать не люблю, но вам напишу.
- Хорошо, - согласилась Аглая, - только вот беда: сама еще не знаю своего адреса.
Сейчас я буду эвакуировать на материк больных оленей, а потом меня, наверное,
перебросят южнее...
Никоновцы уже отошли далеко и, стоя на высоком холме, в последний раз помахали
Аглае пилотками. Ярцев посмотрел на часы, заторопился.
- Ладно, - сказал он, - южнее Кестеньги вас все равно .не пошлют - там уже другая
армия. Позвольте, тогда я оставлю вам номер своей почты...
Через несколько минут все четверо скрылись за сопкой, а Никонова села на попутную
машину и поехала на запад - туда, где волны Варангер-фиорда плещут о берег Рыбачьего
полуострова и откуда в ясную погоду видно, как косо зарываются в воду бортами
транспорты врага, крадущиеся в гавань Лиинахамари.
"Не останавливаться!"
Десять дней он шел позади всех, подгоняя отстающих, теперь идет впереди. Так надо...
Вчера вечером, на привале, после длительного перехода через ледник, люди
почувствовали какую-то странную резь в глазах, точно в них попал песок или едкий дым
костра. Многие от усталости не обратили на это внимания, спеша поскорее улечься спать,
и только угрюмая складка на лице Рябинина обозначилась резче обычного. Он знал, что
ждет его и матросов завтра. И действительно, самые сильные и мужественные утром
проснулись со стонами, хватаясь руками за глаза, катались по земле от боли и проклинали
солнце, светившее весь день и всю ночь над ними.
А впереди еще лежала широкая снежная долина, по которой они должны выйти к морю.
Отраженный и усиленный снегом, солнечный свет резал глаза. Казалось, легче было
смотреть на солнце, чем видеть перед собой сплошную белую сверкающую пелену. Тогда
Рябинин велел людям выстроиться длинной цепочкой, один другому в затылок, и не
глядеть никуда в сторону, а только лишь в спину идущего перед собой товарища.
Но кто-то должен был встать в голове отряда, выбирая направление пути... И командир -
встал...
Теперь идет он впереди всех, принимая на свои глаза страшные слепящие ожоги
сверкающей под солнцем снежной долины.
Медленно тянется время. Медленно идут матросы, положив руки на плечи один другому и
раскачиваясь при каждом шаге. Медленно поднимается в зенит огромный багровый шар
солнца.
Рябинин шагает, часто оборачиваясь назад, чтобы видеть, как передвигаются по снегу
длинные угловатые тени, тянущиеся следом за ним. Вот чья-то тень вырвалась из строя и,
взмахнув руками, упала на снег. Прохор Николаевич подходит к упавшему. Это
Короленко, которого он считал почему-то самым выносливым. "Если упал и он, то как же
дойдут другие?.."
- Встать! - произносит он спокойно.
Безмолвная цепочка людей, извиваясь по снегу, скрывается в лощине. Матросы спешат
поскорее уйти от этого места, чтобы не слышать выстрела. Вчера командир сказал им, что
каждый, кто отказывается идти, будет считаться дезертиром, а с дезертиром - расправа
короткая...
- Пойдешь? - спрашивает Рябинин, и его рука тянется к карману.
Матрос открывает глаза. Он следит за рукой командира. Пальцы на ней жесткие,
скрюченные, и под ногтями - черная грязь. Седые пряди волос выбиваются из-под
фуражки на воспаленный лоб.
- Пойду, - говорит он.
- Иди.
- Не могу...
Пальцы командира уже исчезли в кармане. Глаза горят сухим и тревожным блеском.
- Пойдешь?
- Пойду.
- Иди.
- Не могу...
Вот сейчас, сейчас... Сначала покажется рубленная в звездочку рукоять, потом медленно
вытянется плоский тяжелый ствол. И острая мушка, наверное, как всегда, заденет за
рваный карман, и командир злобно рванет пистолет, чтобы выстрелить наотмашь.
Матрос закрывает глаза, готовясь к смерти, но выстрела нет: в руке Рябинина вместо
оружия лежит квадратная, обгрызенная по краям флотская галета.
- На! - говорит Рябинин. - Я как знал, целую неделю берег.
- Товарищ командир, это вы оставили для себя! Мы все одинаково дохнем с голоду...
- Слушай, - жутко улыбается Рябинин, - если я не застрелил тебя минуту назад, то
застрелю сейчас... Ешь!..
- Спасибо, това... - и не досказал своей благодарности, жадно вцепившись зубами в
черствую пшеничную галету.
- О-о-е-е! - протяжно донеслось издали.
Рябинин осмотрелся.
Ярко сверкали снежные вершины. Высоко в небе висел, пиликая песню, крохотный, с
ноготок, альпийский жаворонок...
На высокой скале, запиравшей вход в лощину, капитан-лейтенант заметил фигурки
матросов. Они размахивали руками и что-то кричали ему оттуда.
И вдруг из-за горного хребта ринулся ветер. Хлесткий и тяжелый, как удушье, он затопил
всю низину, прогудел в ушах - и замер. Ветер нес с собой илистый запах соли, гниющих
водорослей и свежей рыбы.
- О-о-е-е! - снова донеслось издали, и Рябинин невольно вздрогнул:
"Неужели море?!"
Прохор Николаевич выпрямился и, подхватив упавшего матроса, зашагал в ту сторону,
откуда дул знакомый ветер. В это мгновение он забыл даже о страшной режущей боли в
глазах, не отпускавшей его ни на минуту, и, спотыкаясь и плача от радости, почти с
разбегу преодолел первые метры крутого склона горы.
Дыхание с хрипом вырывалось из его груди, из-под ног шумно осыпались гравий и комья
рыхлого снега. Матрос и офицер подавали друг другу руки. Ругались, падали, снова
вставали и ползли наверх.
И когда они перевалили через гребень скалы, в их больные, полуослепленные глаза
успокаивающе полыхнуло ласковой синевой Баренцево море.
- Море!.. Море!..
Рябинин долго стоял молча, возвышаясь над горными вершинами и ущельями, потом
разжал руку, и медный компас, дребезжа по камням, скатился по склону. Компас был
теперь не нужен... Матросы, раскинув на земле парус, уже спали. Но у Рябинина еще
хватило сил добрести до берега океана. Там, опустившись коленями на прибрежные
камни, он нагнулся и зачерпнул рукой горсть воды. Вода быстро сбежала меж пальцев
обратно в море. Тогда он зачерпнул ее двумя ладонями сразу и выпил всю большими
глотками. Этим он исполнил древний поморский завет: "Когда долго стремишься к морю
и дойдешь до него, выпей сначала горсть воды..."
Потом он снова поднялся на скалу, лег на парус и, привалившись спиной к Григорию
Платову, быстро заснул.
Громадный матерый ошкуй проходил мимо, волоча по камням бахрому своих длинных
грязных "штанов". Остановился возле людей, мотал головой на длинной шее. Что делать с
ними? В другой бы раз и хватил кого-нибудь за ногу, а сейчас не хочется. Только что
полярный хозяин закусил небольшим тюленем да рыбкой с приправой вкусной морской
капусты. Попробовал медведь край парусины жевать, но скоро надоело, и он ушел кудато
- весь кудлатый, ленивый и совсем не белый...
На следующий день люди проснулись, ожидая чего-то нового, светлого, праздничного. Но
снова прозвучала привычная строгая фраза:
- Идти, не останавливаться!
И они снова пошли, только не на запад, как раньше, а вдоль побережья - на юг, надеясь
встретить на пути какое-нибудь становище...
От близости родной стихии люди повеселели. Проходя мимо бесчисленных птичьих
базаров, матросы лазали по гнездам гагар и чаек, доставая себе яйца, которые тут же
выпивали сырыми. Но это было тоже нелегкое дело. Гнезда, в несколько рядов
прикрепленные к террасам скал, лепились подчас в самых недоступных местах. Завидев
лезущего на скалы человека, птицы набрасывались целой стаей, били его крыльями,
больно клевали голову, и часто матрос возвращался с пустыми руками, так и не
добравшись до гнезд.
После полудня солнце скрылось в тучах, начался мелкий, нудный дождь. Он разъедал
толстые ледниковые пласты, плотной пеленой окутывал море и обещал кончиться
нескоро. Земля сделалась скользкой. Мокрая одежда вязко Прилипала к телам.
Матросов знобило и трясло как в лихорадке. Лязгая зубами от стужи и тяжко кашляя, они
выжимали заскорузлые от ночевок в грязи бушлаты, чтобы снова закрыть ими головы от
надоедливой мороси. Потом с моря наполз туман, небо быстро потемнело, посыпался
мокрый снег.
В этот день Рябинин чувствовал себя особенно скверно. С каждым шагом идти
становилось труднее. Ноги по самые щиколотки погружались в жидкую слякоть и,
достигнув слоя вечной мерзлоты, разъезжались, как на льду. Голова кружилась,
разламываясь от тупой боли.
Это раздражало капитан-лейтенанта, и, чтобы прекратить бессмысленное ползание по
скалам в тумане, он разрешил матросам остановиться на ночлег раньше обычного...
На берегу океана старшина Платов нашел салотопенную яму, оставшуюся еще с прошлого
века от голландских браконьеров, и, накрыв парусом скопившиеся на дне остатки акульих
и китовых костей, матросы легли как можно плотнее, согревая один другого своим
дыханием...
Проснулся Рябинин оттого, что кто-то тряс его за плечи. Он чувствовал, что надо встать,
но не мог. С большим трудом открыл слипающиеся глаза, увидел над собой машиниста
Корепанова. Матрос пытался поднять командира, и по его лицу, подгоняя одна другую,
текли крупные, тяжелые слезы.
- Пришли же ведь, пришли, - говорил он. - Товарищ капитан-лейтенант, вставайте!..
Смотрите!..
Прохор Николаевич приподнялся. Невдалеке от них, на самом берегу океана, стояли два
остроконечных чума, и из одного вился к небу тихий рыжеватый дымок - жгли мох.
Вчера, в тумане, сквозь дождь и мглу, они их не разглядели. Люди просыпались
встревоженные, не веря в близость спасения. Выбираясь из пологой ямы, они уже не
вставали с земли и на четвереньках ползли к синевшим вдали чумам.
Рябинин попробовал сделать несколько шагов, но колени у него сразу подкосились, он
глухо закашлялся и ткнулся в жесткий олений ягель.
Какие-то неровные темные пятна разрастались в сознании до гигантских размеров, потом
они сгладились, покрылись, мягким голубоватым светом, и сразу стало тепло и уютно.
Он лежал, и ему уже ничего не хотелось...
А люди ползли, не оглядываясь, уверенные, что командир идет следом за ними, как всегда
прямой и спокойный.
Один за другим они вваливались в узкий проход чума, вдыхая приторный запах тюленьего
жира, сладкую горечь жилого дыма, и шептали:
- Мы оттуда, с восточного берега...
Высокий костлявый старик-ненец, окруженный ребятишками, недоверчиво качал
головой:
- Сколько живу, а не помню, чтобы человек приходил оттуда...
Прошло какое-то время, и, точно опомнившись, матросы виновато оглядели друг друга:
- А где же командир?.. Где батя?..
И снова вылезли на холодный океанский ветер.
Прохора Николаевича они нашли возле каменистой насыпи, заросшей пучками бурого
ягеля. Капитан-лейтенант лежал лицом вниз, сгорбившись, подогнув колени к самому
подбородку, и его скрюченные пальцы впились в острую прибрежную гальку. На нем
висели обрывки кителя, а из разбитых ботинок торчали посеревшие, как у мертвеца,
ступни ног...
Когда ему сквозь твердо сжатые зубы влили в рот рыбьего жира, он открыл глаза, обвел
людей невидящим мутным взглядом и вдруг сказал, спокойно и четко отделяя слова:
- Идите... и не останавливайтесь!..
Сказал и снова впал в беспамятство.
Капрал разучился стрелять
Все это случилось как-то сразу и началось с пустяка...
За вянрикки Юхани Вартилаа давно водился такой грех - вскрывать иногда солдатские
письма. Сначала этим возмущались, потом привыкли. "Плевать, - говорили в
землянках, - одним цензором больше или меньше, какое нам дело!.."
Но вот однажды солдат Олави получил из Петсамо от своей жены посылку. Принес ее в
землянку денщик вянрикки - робкий, но в общем неплохой парень.
- Вот сволочь твой господин, - равнодушно сказал ему Олави, - посылку и ту, собака,
проверил...
В посылке оказалась банка сардинок, какие выдавались в Лапландии горным егерям,
бутылка разведенного спирта, махорка и... остальное место в ящике занимали твердые
финские галеты.
- Милая моя баба! - умилялся Олави. - Ну, откуда же ей знать, что у нас от этой
"фанеры" и так челюсти стонут... Спасибо за это!..
Он дал денщику горсть махорки, сунул в карман бутылку и предложил Ориккайнену
пойти прогуляться. На берегу озера они распили спирт, разделили сардинки, и
захмелевший петсамовский горняк доверительно рассказывал:
- Так и знай, Теппо, я сразу уйду, если заваруха начнется. Мне семья дороже. Сам
видишь, какая у меня женка хорошая: на одной каккаре живет, а меня не забыла -
наскребла, что могла, и прислала...
Через несколько дней Олави получил от жены письмо, которое случайно миновало руки
вянрикки. Жена писала, что у кабатчика Илмаринена недавно подорвался на мине олень,
и вот она купила ему окорок; еще посылает ему немецких сигарет и пять банок сардинок.
О галетах и махорке жена даже не упоминала. Ясно, кто воспользовался ее добротой!..
Олави, прочитав письмо, побледнел и бросился к вянрикки. Что у них там произошло,
никто не знал, но солдат вернулся, еще больше побелев лицом, и, сжимая кулаки,
повторял только одну фразу:
- Ах, собачья морда!.. Ах, собачья морда!..
Ночью кто-то вымазал дерьмом дверь землянки, в которой ютился вянрикки. Вартилаа
проснулся от вони и сразу решил, что это дело рук обворованного им солдата. Но, зная
отчаянный характер Олави, он побоялся идти к нему, а выместил злость на своем
денщике. Было слышно, как Вартилаа кричал: "Ты спал около дверей, неужели не
слышал?.."
Размазывая по лицу кровь, денщик пошел жаловаться - только не к офицерам, а к
Ориккайнену, который пользовался в роте всеобщим уважением. Капрал сказал денщику,
что он сопля, и решил сам объясниться с вянрикки.
Но Вартилаа разошелся не на шутку и приказал капралу самому вычистить дверь.
- Надо принести лопату, - пытался увернуться Ориккай-нен.
- Ничего, соскребешь и своим пуукко.
- Я, херра вянрикки, хлеб режу своим пуукко.
- Ты людей тоже им режешь, - продолжал настаивать Вартилаа. - Не только хлеб!..
Ориккайнен отказался выполнять приказание и направился к командиру роты. Суттинен
был уже пьян, но еще не настолько, чтобы не разобраться в этой истории. Он считал бы
для себя позором рыться в солдатских посылках или читать их письма, пусть солдаты
жрут и пишут что угодно, только бы воевали.
Оттопыренные уши лейтенанта налились кровью, он схватил со стены автомат и крикнул:
- Убью этого выкидыша!
Но оружие у него со смехом отобрал военный советник Штумпф.
Суттинен побежал напрямик - через болото, испачкав руки, открыл дверь землянки
Вартилаа и этими же руками надавал своему прапорщику пощечин. Вянрикки не ожидал
такого оборота дела и неожиданно разревелся, словно школьник, которого наказали за
плохо придуманную игру.
Вернувшись в свою землянку, Ориккайнен сказал Олави и денщику:
- Ничего, парни, ему этот окорок еще боком вылезет...
Вечером Юхани Вартилаа ушел инструктировать "кукушек", сидевших на высоких соснах
перешейка между озерами, и не вернулся. Его ждали всю ночь, а на рассвете капрал
Хаахти возвратился с "кукования", но только пожал плечами, когда ему рассказали о
вянрикки.
- Я все время качался в люльке, и никто не приходил. Правда, на берегу Хархаярви
иногда постреливали, но ведь господину Вартилаа там нечего было делать.
Докладывать об исчезновении вянрикки пришлось Ориккайнену. Суттинен только что
проснулся и лежал за марлевым пологом, ограждавшим его от комаров. В ответ на
сообщение капрала лейтенант хрипло рассмеялся:
- Может, Вартилаа повесился от обиды в развилке сучка, словно мышь, у которой белка
съела запас на зиму!..
И, вяло выругавшись, он стал растирать измятое после вчерашней пьянки лицо:
- Черт с ним, с этим вянрикки, одним дураком меньше!..
Но обер-лейтенант Штумпф, брившийся возле окна, рассудил иначе:
- Если так плевать на всех, то в вашей прекрасной Суоми скоро не останется ни одного
офицера. Надо поискать вянрикки... Капрал, возьмите автомат и... Кстати, почему вы не
носите свой пуукко?..
Веко правого глаза капрала нервно задергалось, но Штумпф смотрел в зеркало и не мог
заметить этого...
- Герр обер-лейтенант, - сказал Ориккайнен, - я только что чистил свой пуукко и
оставил его на нарах в землянке.
- Так вот, - продолжал немецкий советник, - возьмите автомат и как следует обыщите
весь перешеек. Может, вянрикки ранен, а может, действительно... ха-ха!.. повесился... Хаха!..
- Слушаюсь, герр обер-лейтенант!
В лесу было хорошо...
Пахло перегретой хвоей, душистым листом черничника, от озерной воды тянуло
прохладой. Смахивая с лица лесную паутину, капрал бесшумной поступью углублялся в
чащу, и ничто не ускользало, от его быстрого взгляда. Вот ящерица шмыгнула в траву, а
вот доживает последние часы надломленная ветка - здесь недавно проходил человек;
осока на болотистой лужайке примята, словно кто-то бежал и упал, - так и есть:
раненый уползал в эти заросли, спасаясь от пуль, и умер...
Капрал подтянул сапоги повыше, прислушался: гудели вершинами сосны, четко долбил
тишину дятел, что-то прошумело в траве и снова затихло. Дойдя до поваленного бурей
дерева, под вывороченными корнями которого высился муравейник, Ориккайнен круто
свернул влево и, согнувшись, пробежал шагов двадцать. Замер. Огляделся. Снова
пробежал. Лег,..
Теперь, в просвете между ветвей, он видел застывшее в покое озеро Хархаярви. Возле
берега густо разросся кустарник, скрывая неглубокую лощину. Где-то вдалеке хлопнул
выстрел, но Ориккайнен не обратил на него внимания. Еще раз оглянувшись, он встал и,
раздвигая ольховые ветви, медленно спустился в лощинку.
Здесь было темно и сыро. Землю устилали вялые прошлогодние листья. Ориккайнен
присел на корточки и руками стал разгребать вороха этих листьев, что-то отыскивая.
Лицо его все время сохраняло сосредоточенное выражение, и на нем не отразилось ни
удивления, ни страха, когда из-под листьев вдруг высунулась рука человека, затянутая в
узкую замшевую перчатку.
Обшарив каждую кочку между кустами, Ориккайнен схватился за эту руку и оттащил труп
в сторону. Старательно обыскав то место, где лежал мертвец, и ничего не найдя, капрал
снова забросал труп листьями.
- Нету, - тихо произнес он, потрогав пустые ножны. - Где же я мог его потерять?..
И вдруг из-за кустов, росших на обрыве лощины, раздался чей-то насмешливый голос:
- Ну как, Ориккайнен?.. Нашел свой пуукко?..
Капрал сдернул с плеча автомат, в течение секунды опустошил диск. Дрожало в руках
оружие, и, почти закрывая глаз, дрожало веко. И не успел еще "суоми" подавиться
последним патроном, а капрал уже вставил второй диск.
Срезаемые пулями, подкашивались сучья, вихрем кружились в воздухе сорванные листья.
Третий диск... Он уже протянул за ним руку, но вспомнил, что их было только два. А
ножны - пусты. Цепляясь за ветви, стал вылезать из лощины, и тогда снова раздался этот
незнакомый голос:
- Ну что, капрал, выдохся?..
Ориккайнен вяло опустился на землю. Невдалеке от него, на пригорке, стоял русский
солдат с погонами ефрейтора. И в этом щуплом, подтянутом человеке, из-под пилотки
которого выглядывали седые волосы, капрал угадал свою смерть.
- Патроны вышли, - глухо сказал он, - а то бы...
- Я тебя с утра поджидаю, - подходя ближе, заговорил ефрейтор. - Думаю, не может
так быть, чтобы финн и не пришел за своим пуукко! Ну, здравствуй, капрал Теппо
Ориккайнен, - так, кажется, у тебя на рукоятке вырезано?..
- Так, - отозвался капрал, рыская глазами по кустам: куда бы броситься?
Но ефрейтор спокойно подошел к нему и сел рядом, доставая самодельн
...Закладка в соц.сетях
