Жанр: Электронное издание
Pikul-17
... -
все-все, что только можно было видеть, Пауль Нишец видел...
Наконец, он увидел и то, как под ударами снарядов развалились ворота батопорта, и скоро
на том месте, где стояла подлодка, только плавали доски, да какой-то сварщик все
пытался влезть на гладкую стену дока.
"Вот дурак!" - подумал ефрейтор и, забыв про веревку, опутавшую его, весело
рассмеялся.
Если бы случилось такое с Нишецем, он не стал бы хвататься за стенку - он поплыл бы
вон в тот конец дока, где болтается размочаленный осколками трапик. Ничего, какнибудь
выбрался бы. А потом побежал бы что есть духу, и не туда, за штабель дров, куда
спрятались все, а вон куда... далеко. Там лежит гранитный валун, который не пробьет
никакой снаряд. Вот ефрейтор спрятался бы за этим камнем и, может быть, даже закурил
бы... А почему не закурить" если нет опасности?
О, ефрейтор Нишец - умный ефрейтор!
Бунт на барже
Щелкнула задвижка бронированной двери - свет в штурманской рубке автоматически
погас, и в уши сразу ударили плеск волн, хлопанье парусиновых тентов, ровный гул
турбовентиляторов. Штурман эсминца закрыл дверь, маскировочный автомат сработал -
рубку залило прежним спокойным светом, и Артем скинул ноги с дивана, - отдыхал
перед вахтой.
- Папиросы есть? - спросил он, потягиваясь после сна.
Штурман бросил на стол промокшую палку американских сигарет, склонился над диском
настройки радиопеленгатора.
- Бекетов оборотов прибавить велел, - сообщил он. - Волна на полубаке разбивается,
сечет вахтенных, словно дождь тропический. И небо, как назло, сажей помазано - ни
одной звезды, приходится по радио определяться...
Пеклеванный раскурил сырую сигарету, надел запасные наушники - в уши сразу ринулся
весь мир, полный трескотни и музыки. Ночная Америка приглушенно квакала через океан
джазовым тромбоном; английская метеостанция со Скапа-Флоу сообщала о начале
восьмибалльного шторма, идущего от берегов Исландии; на неопределенной волне
разносились в эфир отчаянные вопли торпедированного судна с грузом пшеницы: там
гибли люди. Рим - "открытый город" - молчал; в этой упорной тишине чувствовалось
что-то таинственное и жуткое; в Риме с 4 июня были американцы; Германия
транслировала "Лоэнгрина"; чей-то мелодичный женский голос, словно разучивая па
простейших танцев, отсчитывал в эфир: "раз, два, три, раз, два, три"; нейтральный
Стокгольм густо хохотал над какими-то старомодными шутками.
- Вот черт! - злился штурман, стараясь пробиться через эту сутолоку звуков к
позывным радиомаяков; он круто повернул верньер настройки, и вдруг неожиданно в
наушники ворвался все заглушающий треск морзянки. Офицеры невольно насторожились.
- Передающий где-то рядом с нами, - сказал Артем, прижимая наушники ладонями. -
Мне кажется, я даже слышу шумы от разъединяемого контакта... Видно, радист
нервничает...
- Шифр, - заметил штурман, и Пеклеванный, схватив карандаш, стал быстро
записывать, приговаривая в паузах:
- Что бы это могло быть?.. По-моему, немецкий корабль... Странно...
Когда в его руках оказался полный текст радиограммы, он вышел из штурманской рубки.
"Летучий", отряхивая с полубака лохматую пену шторма, разрезал набегавшие навстречу
водяные валы. У носовых орудий, задранные в небо, стояли комендоры в капковых
бушлатах.
Лейтенант прошел в коридор салона эсминца, постучал в каюту:
- Послушай, Петров, тут одна шифровка... Передающий работал на чужой волне, наши
радисты могли и не поймать ее. Ты не смог бы расшифровать этот текст?..
Артем посмотрел на часы: через сорок минут пора заступать на ходовую вахту. Он уже
стал ругать себя за свое любопытсгво, отнимающее драгоценное время отдыха, но
шифровальщик, протягивая ему расшифрованный текст, обеспокоенно сказал:
- Мне кажется, это стоит показать командиру. Он отдыхает в салоне...
- Слушаю, - сказал Бекетов, отстегивая самодельные ремни, которыми он прихватил
себя к переборке, чтобы крен не сбросил его на палубу.
- Шифровка, - доложил лейтенант. - Внеслужебная.
- Читайте.
- Есть, читать!.. "Линия Тромсе - Свальбард, с борта угольной мотобаржи "Викинг".
На переходе взбунтовалась команда. Подавить мятеж своими силами не удается.
Бунтовщики удерживают машинный отсек и руль. Просим экстренно выслать поддержку.
Координаты..."
- Ого! - капитан третьего ранга стал поспешно натягивать реглан, рассуждая вслух: -
Что могут выслать немцы? Скорее всего - миноносец. Но по сведениям разведки, их
миноносцы сейчас базируются на Альтен-фиорде. Пока они выберутся из шхер
Серейсунна, мы будем уже на месте...
Ровно в полночь, с четвертым ударом склянок, лейтенант заступил на ходовую вахту.
"Летучий", изменив курс, на полных оборотах винтов летел навстречу мятежному
"Викингу". С высоты мостика Пеклеванному открывалась узкая палуба корабля, через
которую перехлестывали седые космы волн. Штормовые леера, протянутые над палубой,
чутко воспринимали изгибы корабельного корпуса: то беспомощно провисали вниз, то
вытягивались в дрожащие от напряжения струны. При свете дремотного сияния,
распахивающегося на норде во всю небесную ширь, сверху виднелись кружки матросских
голов, длинные хоботы орудий и торпедных труб, развернутых по бортам. Корабль
напоминал сжатую до отказа могучую пружину, готовую в нужный момент развернуться и
поразить врага. И, смотря вперед, где бивень форштевня отбрасывал волну за волной,
Пеклеванный подумал, что название "Летучий" сейчас как никогда подходит к его
кораблю...
К нему протиснулся капитан-лейтенант Францев, помощник командира. Громадного
роста, в новеньком блестящем плаще, с которого стекали струйки воды, он осмотрел
горизонт и спросил:
- Ну как, Артем Аркадьевич, привыкаете? Шальная волна, принятая эсминцем, накрыла
весь полубак; другая волна, нашедшая сзади, вдавила корму вглубь, и вся масса воды, не
успевшая схлынуть с полубака, была подброшена в небо, - тяжелый ледяной студень
накрыл мостик. Несколько секунд люди находились под гнетом воды, которая с шумом и
свистом перекатывалась над ними; когда же волна схлынула, Пеклеванный ответил
Францеву:
- Так ведь я, Данила Самсонович, еще по Тихому океану такие корабли знаю. А вот сосет
у меня сердце по "Аскольду" погибшему...
Выжимая мокрые концы башлыка, Францев обиженно загудел:
- Ну вот, а мне в штабе говорили, что лейтенант Пеклеванный на "Аскольде" спит и
видит миноносцы!..
Артем хотел что-то сказать, но не успел. Прокатившаяся по палубе волна словно
выплеснула из люка матроса с перекинутой по груди серебряной цепочкой дудки.
Придерживая срываемую ветром бескозырку, он подошел к Пеклеванному, протянул
серый бланк радиограммы:
- Принята по клеру. Передать командиру.
Повернувшись спиной к ветру, лейтенант приблизил бланк к узкому лучу света,
исходившему из-под крышки компасного нактоуза.
В радиограмме значилось:
"Советским кораблям, находящимся в море... Придите на помощь восставшим против
фашистской каторги. Команда угольщика "Викинг" восемь часов удерживает машины
судна. Из радиорубки придется отступить. Не хватает оружия. Баки с пресной водой в
руках немцев. Придите на помощь, как бы вы далеко ни были. Наши координаты...
Принявший командование над восставшими штурман Свободной Норвегии - Оскар
Арчер..."
Когда деревенская повитуха дала Оскару шлепка под зад, он разорался так, что отец
сказал: "Ну, этот сумеет постоять за себя!" Осенью отец утонул во время шторма у
острова Ян-Майен. Исландские рыбаки, подобравшие его труп, переслали на родину
разбухшие от воды сапоги отца и ладанку, освященную в церкви. Когда Оскару
исполнилось пятнадцать лет, мать проводила его на пристань, где раскачивалась готовая
к отплытию шхуна, и повесила ему на шею отцовскую ладанку. "Да спасет тебя
провидение, мой дорогой мальчик, и молитвы твоей бедной матери!.."
Оскар вернулся через полгода. Мать не узнала в этом грубом жилистом парне с трубкой в
зубах и с руками, испещренными татуировкой, своего прежнего мальчика. Он говорил
басом, от него попахивало ромом, с языка срывалась крепкая ругань. Но шесть сестер -
даже маленькая Астри, мечтавшая об игрушке, - жадно глядели на окованный железом,
оклеенный открытками матросский сундучок, из которого Оскар вынимал подарки, и
мать простила своему кормильцу его раннее моряцкое мужество.
В двадцать пять лет у Оскара были крепкие, словно якорное железо, руки и голова, в
которой гулял ветер. Жизнь ему не нравилась. Для того чтобы ее изменить, нужны были
деньги. Оскар законтрактовался на три года в провинцию Финмаркен. Ходили слухи, что
каждый нищий возвращается оттуда с мешком золота. Оскар прокладывал в горах дороги,
валил лес, переправлялся через пороги. Десны кровоточили от цинги, грудь разрывалась в
жестоком кашле, на ногах были ампутированы четыре отмороженных пальца. Срок
контракта подходил к концу, а мешок с золотом оставался только мечтой. Оскар подумал
и продлил контракт еще на два года.
Через пять лет напряженного труда он отплыл на юг страны. На пристани Тронхейма ему
встретились матросы, с которыми он плавал когда-то в Антарктику бить китов. Оскар
никогда не был плохим товарищем. Прямо от портовых ворот до самого центра города
тянулась длинная цепь кабаков. Завернув с приятелями в один из них, Оскар только через
несколько дней добрался до центра города, пройдя через всю цепь окраинных притонов.
Протрезвев и пересчитав жалкие гроши, оставшиеся от заработка, он покатился по земле,
рыдая и воя от ужаса. Старая жизнь висела на нем мертвым якорем.
Сжимая в кулаке отцовскую ладанку, Оскар заключил новый контракт сразу на шесть лет.
Теперь он ехал на Шпицберген, на далекий остров Свальбард, где не было ни кабаков, ни
женщин, ни магазинов. Там, озверело врубаясь в угольные пласты гор, Оскар трезво
думал: "Это уже последнее". Выбираясь из шахты, приглядывался к жизни поселка
русской угольной концессии. К русским относился недоверчиво: в газетах писали, что
коммунисты хотят поработить Норвегию. Но, однако же, очень удивился, когда узнал, что
в России за ученье денег не берут. Удивился, но не поверил - вранье.
Шесть лет пролетели в визге метелей, в грохоте отбойных молотков; шесть лет въелись в
его потную кожу угольной пылью Свальбарда. Ему шел уже тридцать седьмой год, когда
он поселился в Христиании. Матери не стало. Сестры разбрелись в поисках счастья.
Оскар не обзаводился семьей, чуждался друзей. Черствый хлеб, несвежий сальтфиш и
кувшин с водой были его обычной трапезой. Он сделался скупым, желчным, на свободные
деньги покупал не масло, а книги.
Экзаменаторы не могли срезать этого человека в заношенном свитере, который упорно
перебирался с курса на курс. Решение параллактического треугольника или метод СентИлера
для сомнеровых линий - это труднее, чем рубка голов рыбам и вязка парусов в
шторм. Но довольно! Он уже всласть поделал того и другого, теперь он хочет сам водить
корабли.
Весной 1940 года Оскар получил диплом штурмана. Маленькое суденышко. Знакомый
морской ветер - им легко дышится. Оскар нащупывает под кителем ладанку.
"Молитвами твоей бедной матери..." Ему хочется плакать. Но когда человеку идет пятый
десяток, заплакать трудно. Он заплакал позже, когда нацистский офицер сорвал с его
кителя штурманские нашивки.
Однажды на улицах Осло он встретил младшую сестру - Астри Арчер. Нарядная,
веселая, красивая, она шла под руку с гестаповцем. Оскар проклял тот день, когда ушел в
море, чтобы брюхо этой девчонки не было пустым, и плюнул ей в лицо. Гитлеровец
спокойно расстегивал кобуру пистолета. Тогда Оскар вспомнил свою молодость и понял,
что кулаки у него остались по-прежнему крепкими. За оскорбление немецкого мундира
ему присудили пять лет каторжных работ.
Диплом и отцовская ладанка лежали перед комиссаром гестапо: "Так вы штурман?
Отлично... Нам нужны люди, знакомые с полярными районами..." И он снова стал
штурманом, штурманом морской каторги. Полярная артерия, по которой он водил
мотобаржи, перекачивала в топки гитлеровских кочегарок жаркий уголь заполярных
копей.
За каждым шагом норвежского штурмана следили охранники; прокладываемые Оскаром
курсы проверял немецкий шкипер.
Пять лет унижений и позора, проведенных в непрестанном, ожидании удобного случая,
чтобы сбросить с себя цепи каторги, и вот наконец дождался!..
Оскар Арчер пересчитал патроны. Оставалось сделать четыре выстрела, и борьбу можно
считать проигранной. Когда ствол карабина окажется пуст, Оскар пойдет на свидание с
отцом: есть особый прием ныряния, которым пользуются арабские ловцы жемчуга, -
человек уходит под воду так глубоко, что вынырнуть почти невозможно. Нет, он совсем
забыл про кингстоны: прежде чем покончить с собой, он покончит с кораблем...
"Викинг", разделенный на два лагеря, имел свою линию фронта. Она проходила по
шкафуту верхней палубы, где болтались на тросах сорванные штормом, изрешеченные
пулями шлюпки. Гитлеровцы, засев в рубке, простреливали палубу из иллюминаторов. Во
главе со своим шкипером они могли управлять кораблем, но механизмы находились в
корме, где засели восставшие. А восставшие во главе со штурманом могли пустить в ход
двигатели, но управление находилось в носу, где забаррикадировались гитлеровцы. Одно
зависело от другого, и отданная на волю волн баржа, грозя перевернуться каждую минуту,
бешено черпала воду низкими бортами...
Расшатав заклепки днища, море проникало и в трюм, где лежали три матроса, погибшие в
схватке за радиорубку.
Оскар вдумчиво и серьезно пожал каждому мертвецу холодную руку, сказал:
- Их надо похоронить...
Несколько человек взяли лопаты и молча ушли в боковую дверь бункера, где закопали
мертвых в уголь арктических копей.
И когда они закончили свою работу, в захлестываемые волной иллюминаторы проник
голубоватый свет. На палубе, прикрывая выход мятежников наружу, снова заработал
пулемет и раздались радостные крики охранников. Острый луч прожектора прошелся
вдоль борта, разгоняя ночные тени.
Оскар, стоя у иллюминатора, в отчаянии обхватил штурвал кингстонов. Ослепленные
ярким светом глаза с трудом разглядели силуэт какого-то корабля. И, всматриваясь в его
стройные очертания, штурман снял руку со штурвала, улыбнулся впервые за всю эту
страшную ночь.
- Пусть наци не радуются, - сказал он. - Помощь пришла, но не к ним, а к нам. А ну,
друзья, смелее!
И выставив вперед винтовку, в магазине которой хранились четыре решающие пули, он
первым бросился в распахнутую черноту люка...
- Весла... на воду! - скомандовал Пеклеванный, и шлюпку сразу взнесло на гребень,
темный борт миноносца поплыл в сторону. - Навались!..
"Ых... ых... ых..." - дышат загребные, вырывая из черной воды гибкие весла; плоский
силуэт мотобаржи то пропадает, закрытый водяным валом, то выбрасывается наверх.
Светлая строчка трассирующих пуль, вырвавшись из иллюминатора, проколола темноту и
погасла далеко во тьме.
- Навались! - повторил лейтенант, хотя матросы и не нуждались в этой команде: весла
даже потрескивали в уключинах. Под грохот пулемета, стегавшего по палубе, шлюпка
подошла к судну с кормы, и Пеклеванный первым выскочил на площадку юта.
Быстро приняв решение, единственно возможное - рваться напролом, - он крикнул:
- Пробивайтесь к рубке!..
Когда его потом спрашивали, что было дальше, он не мог ничего ответить: в памяти
только сохранились какие-то бессвязные впечатления. Вот он бежит... коридор... жара...
шлепок разбитой лампы... кто-то кричит: "Фрам, фрам!" Разбитый трап... упал... кто-то
ударил... выбил дверь... немецкий радист... "Капут, капут!" - а сам стучит на ключе. И
опомнился уже в штурманской рубке, когда рослый мрачный моряк вытолкнул затвором
из карабина патрон и устало сказал:
- Как раз хватило... даже одна пуля осталась!..
Он ухватил за ноги мертвого немецкого шкипера и, перетащив его через высокий комингс
дверей, выбросил за борт.
- Вам что-нибудь надо передать на свой корабль? - спросил он на ломаном английском
языке, на каком объясняются моряки всех наций. - Но прожекторы разбиты во время
перестрелки...
Пеклеванный захлопнул дверь и, включив все лампы внутри рубки, отвинтил барашки
иллюминатора.
- Это хорошо заменит нам прожектор, - ответил он и несколько раз подряд закрыл и
снова открыл броняжку иллюминатора, посылая во тьму три длинных и два коротких
проблеска - сигнал вызова.
На эсминце сигнал заметили, и Бекетов послал Пеклеванному вопрос: может ли "Викинг"
идти своим ходом?
- Можем, - ответил Оскар Арчер и сбросил со стола карту, на которой чернела жирная
черта курса, проложенного гитлеровцами в Лиинахамари. - Мы возьмем новую карту, -
сказал он, - и проложим новый курс...
Вечером следующего дня "Викинг" уже швартовался в Кольском заливе. И всю ночь над
причалами Мурманска клубилась угольная пыль - это после четырехлетнего перерыва в
бункера складов ссыпался жаркий уголь Свальбарда.
А сам норвежский штурман шагал сейчас по мурманским улицам, натягивая на запястье
рукав кителя, чтобы скрыть уродливое клеймо фашистской каторги.
Он шел на прием к контр-адмиралу Сайманову.
Ложная тревога
С самого начала Ирина Павловна поняла, что на шхуне все изменилось. Проходя по
отсекам и толкая перед собой тяжелые дубовые двери, она узнавала знакомые закутки и
постоянно чувствовала, что здесь - о, ее не обманешь! - что-то не так...
И Прохор тоже не тот. Мало того, что он перестал быть капитан-лейтенантом и на его
плечах вместо привычного кителя с погонами какая-то шерстяная куртка, - так он еще и
предусмотрителен не в меру, суров не в меру, неласков тоже не в меру...
- Какие тяжелые стали двери!
- Сюда нельзя.
- Но я хочу пройти в свою каюту. С ней так много связано!
- Нельзя!..
Палуба тесно заставлена бочками, пропахшими ворванью. Над головой знакомо и
призывно гудят полотнища парусов. Но таких грязных парусов она не видела еще ни на
одном паруснике.
"Что, неужели ее Прохор перестал быть моряком?"
Волны, вздымая тяжело груженные борта шхуны, небрежно закидывают на палубу
зеленоватую пену. Невдалеке стоят матросы, одетые кто во что горазд: засаленные
ватники, канадки, свитера, концы вязаных шарфов треплются на ветру, у каждого на поясе
нож.
Женщина отвернулась. "За какие, спрашивается, грехи Прохору вручили это судно с
плохим боцманом и с такой командой, распущенной хуже команды любого английского
трампа?.."
В каюте она обиженно присела на диванчик. Прохор, ссутулив плечи, сгибался в три
погибели над столом, переставляя по карте ножки штурманского циркуля. Клок волос
спадал на лоб, губы что-то старательно шептали. В иллюминаторе показалась волна и
сразу схлынула.
- Скажи, может быть, это связано с гибелью "Аскольда"?
- Что? - спросил муж, не отрываясь от карты.
- Вот это все, - она обвела рукой деревянные переборки каюты, оклеенные дешевыми
невзрачными обоями.
Он понял. Распрямил плечи. Стукнулся затылком о низко выступающий бимс.
- Пока я не могу ответить тебе на этот вопрос. Ясно?
- Нет, не ясно.
Прохор молчал. Он просто не хотел разговаривать. Сильно качнуло. Что-то с грохотом
прокатилось по палубе. Через люк хлынула вода, донесся крепкий, густой смех матросов.
- Подбери воду. Тряпка там, в углу. Подтянув повыше платье, чтобы не забрызгать его,
Ирина села на корточки, стала собирать воду. ."Злой, - думала, выжимая над раковиной
тряпку, - сегодня лучше не начинать разговора..."
Прохор никогда не ссорился с женой, а если и происходили размолвки, он брал ее на
руки, молча сажал на шкаф, молча надевал перед зеркалом фуражку и также молча уходил
из дому. Это случалось с ним редко и давно, когда они оба были еще молоды. Ирине тогда
казалось очень обидным сидеть на шкафу, вдыхая пыль старых газет, но теперь все это
казалось ей безобидной, милой шуткой.
- Прохор, помнишь, как ты меня на шкаф сажал?
- Было бы хорошо, если бы ты сейчас оставила меня в покое. И вообще непонятно, зачем
ты тронулась в это путешествие!
- Но ты же сам сказал мне накануне, что шхуна пойдет в Горло Белого моря. А мне как
раз надо попасть в колхоз "Северная заря"... Это по пути!
- А, ладно! - он отмахнулся, как отмахиваются от надоедливого комара.
Этот жест покоробил ее. Она отбросила тряпку и, подойдя к столу и закрыв карту
локтями, сказала:
- Нет, я тебя заставлю разговаривать со мной. До сих пор я была твоим другом, и ты
никогда не скрывал от меня ничего. А сейчас? Ты живешь какой-то непонятной для меня
жизнью... Ответь, пожалуйста, что значит эта твоя куртка без погон, это судно, которое я
своими руками вернула к жизни и которое теперь похоже на пиратский клипер, где
паруса черны от грязи и матросы ходят с ножами, как мясники?.. До сих пор я считала
тебя образцовым капитаном, я гордилась тобой, а теперь...
Ошеломляющий грохот корабельных гонгов оборвал ее последние слова. Прохор схватил
жену за руку и, пинком распахнув дверь, почти силой выбросил ее из каюты.
- Скорее!.. В шлюпку левого борта!.. Молчи!..
Ей показалось, что он сошел с ума. В тесном проходе между каютами она вырвалась из
его жилистых рук, но он снова обхватил ее тело мертвой хваткой и, качаясь от резких
бросков судна, понес к выходу.
- Слыщенко! Кубиков! - крикнул он - Берите ее в "партию паники"!..
Ирина Павловна опомнилась только в шлюпке, которую высоко вздымали на своих
гребнях предштормовые волны. Гитлеровская подлодка раскачивалась неподалеку, и
немецкие матросы, стоя у орудий, с интересом наблюдали за паникой, которая охватила
шхуну.
Паника не прекращалась даже и в шлюпке. Высокий вихляющийся матрос Кубиков орал в
сторону немецкой субмарины:
- Эй, геноссе!.. Не стреляй... Мы рыбаки!..
Офицер, стоявший в рубке субмарины, приставил к губам мегафон и прокричал несколько
гортанных слов. Гребцы, словно они этого и ждали, сразу навалились на весла. Несколько
могучих гребков приблизили шлюпку почти к самому борту подлодки.
- Что за судно? - расслышала Ирина Павловна вопрос на корявом русском языке.
- Шхуна "Шкипер Сорокоумов".
- Как? Орокосумо?
- Со-ро-ко-у-мов! - почти хором ответило несколько голосов.
- Утоплю, но не выговорю...
Офицер неторопливо раскурил папиросу. Дыхание ветра донесло пахучий дымок
ароматного табака. Люди ждали. Достав блокнот, офицер что-то записывал, изредка
поглядывая на шхуну. На горизонт. На матросов. Внимательно всматривался в лицо
женщины.
- Порт?
- Мурманск.
- Куда шли?
- На Новую Землю.
- Цель?
- Бой моржей и тюленей.
- Водоизмещение?
- Тысяча двести пятьдесят тонн.
- Груз?
- Ворвань.
- Капитан?
- Я - капитан. - Аркаша Малявка поднялся с банки и, стянув с головы шапку, остался
стоять неподвижно. - Я капитан, герр офицер. Это мой первый рейс и... такой
неудачный.
Шлюпку сильно подбросило волной. Через планширь перехлестнуло косматым ледяным
гребнем. Штурман упал. Немец рассмеялся, пряча блокнот в карман.
- Вы хотите сказать - первый и последний!
Платье на Ирине Павловне промокло, прилипло к телу. Зубы стучали от холода. Глаза
офицера остановились на ней, и она встретила этот взгляд, сдерживая свою ненависть.
Чей-то голос прошептал ей в самое ухо:
- Держитесь, ждать осталось недолго...
"Ждать - чего?.. Смерти?.."
- А кто эта женщина? - спросил офицер, откидывая с головы меховой капюшон.
- Буфетчица! Буфетчица! - раздаются отовсюду голоса, а в ухо продолжают шептать: -
Молчите, молчите, так надо...
Снова находит тяжелый вал. На этот раз брызги долетают и до мостика субмарины.
Офицер отряхивается, предусмотрительно натягивает капюшон снова.
- Компас есть? - спрашивает он.
- Есть! - Аркаша Малявко поднимает в руке деревянный нактоуз.
Командир подлодки склоняется к люку, откуда тяжко парит перепрелой, отравленной
атмосферой, и долго переговаривается о чем-то со своим штурманом. Немецкие матросы,
стоявшие у орудий, замерзли и теперь толкают друг друга, чтобы согреться.
- Эй, русс, - спрашивает один из них, пока голова командира находится в люке, -
водка есть?..
Наконец офицер выпрямляется и вытягивает руку в сторону воображаемого берега:
- Ваш курс, если хотите остаться живы, должен быть норд-норд-ост.
Ирина Павловна слышит, как Малявко, взглянув на компас, сдавленным шепотом
произносит:
- Вот гад, нарочно в открытый океан, на верную гибель посылает...
Шлюпка отходит от подлодки. И по мере того как увеличивается расстояние, отделяющее
ее от борта гитлеровской субмарины, матросы преображаются.
- Все! Дело, можно сказать, сделано, - заявляет Кубиков.
Аркаша Малявко говорит:
- Ирина Павловна, ради бога, не судите нас раньше времени. Мы должны вести себя
именно так. В этом половина нашей победы. И мы это сделали. Теперь слово за нашим
командиром!..
Субмарина, развернув орудие для залпа, приближается к шхуне, лежащей в дрейфе с
зарифленными парусами; на шхуне не заметно никакого движения - кажется, все живое
на палубе вымерло; а ведь Ирина знает, что на ней оставались люди. "Что с Прохором?.."
Аркаша Малявко скидывает мокрый реглан, под которым сухой китель. Он снимает и
китель, накрывая им зябнущие плечи Ирины.
- Ирина Павловна, вам лучше не смотреть.
Но она не может не смотреть. И она - смотрит.
Первый залп заставляет ее вздрогнуть. С мачты сбивается фор-марса-реи и повисает на
высоте трехэтажного дома, запутавшись в густой оснастке. Еще залп - на этот раз прямо
в борт.
- Прохор! Прохор! - кричит Ирина. - Почему они не спасаются?
Матросы успокаивают ее:
- Не бойтесь, все наши спрятались, их не так-то легко выкурить изнутри. А насчет шхуны
тревожиться не стоит: все трюмы пробкой забиты и деревом, она, сколько ни бей, не
потонет!..
Командира субмарины, видно, бесит чрезмерная плавучесть шхуны, и он решает подойти
поближе. Вздрагивая от взрывов, шхуна плавно дрейфует под ветер. К ней медленно
приближается подлодка.
И вдруг палуба шхуны в одно мгновение наполняется матросами, откидываются у бортов
щиты, и оттуда выползают щупальца скорострельных пушек и автоматов. Раздается частая
канонада гулких выстрелов. Стрельба ведется прямой наводкой, в упор...
Субмарина затонула ровно через полминуты после того, как с палубы шхуны раздался
первый выстрел: за эти полминуты подлодка успела получить столько попаданий, что и
половины их хватило бы на то, чтобы разделаться с нею.
Прохор Николаевич, когда шхуна вошла в бухту колхоза "С
...Закладка в соц.сетях
