Жанр: Электронное издание
Pikul-17
......
Взвод Мордвинова одним из первых ворвался на печенгские окраинные улицы. Высокие
штабели угля, сложенные вдоль дороги, гудя и потрескивая, горели синим пламенем.
Нестерпимый жар палил лицо, воздух обжигал легкие. Мордвинов бежал, слыша рядом
топот ног, и видел перед собой взорванные фермы моста.
Несколько егерей выскочило на дорогу, каждый привстал на колено, и - "та-та-та-та...".
Ах, черт возьми, и укрыться некуда: справа и слева огонь бушует, мечется, осыпает тебя
искрами.
- Давай, давай, ребята! - покрикивал Мордвинов.
Впереди - завал, сложенный из рулонов финской бумаги. Яков свистнул, чтобы
подтягивались пулеметчики. Кто-то бросился вперед с гранатой в руке. За ним другой,
третий. Взрывы вырывали из бумажной баррикады хлопья, и они, относимые ветром,
сгорали над угольными кучами.
- Давай, давай, ребята!
Через рулоны перекатились единым махом. Только убыло в его взводе... Но по соседству
он видел бегущие фигуры солдат другого взвода, а дальше еще и еще.
"Сила!" - подумал он.
Три здоровенных гренадера выросли из дыма, и в тот же момент кто-то закричал от боли,
а гренадеры уже пропали в дыму.
Мордвинов остановился, сбросил с себя шинель. Пробежал несколько шагов, скинул
каску. Он уже почти перестал ощущать свое тело, казалось, что сейчас оно не способно
чувствовать усталость и даже боль.
Река кипела перед ним, бурное течение подкидывало на камнях трупы. Дымный город
лежал на том берегу, и Мордвинов бросился в воду. Ледяной холод словно отрезвил его, в
сознании мельком пронеслась гибель "Аскольда", ныряющий в волнах плотик и -
Варенька...
Он шел по грудь в ледяной воде и видел возвышающийся над городом громадный черный
крест фашистского кладбища, видел волны дыма над собой; плеск воды успокаивал
оглушенные грохотом уши.
И вот он уже на другом берегу. Здесь все то же: рулоны бумаги, горящие дома, проволока,
трупы, визг пуль...
- Давай, давай, ребята!
Земля вдруг ушла у него из-под ног, фашистский крест упал, казалось, прямо на него и
придавил грудь, только в ушах еще долго плескалась вода...
Он очнулся как будто сразу же. Открыл глаза, увидел черный крест, стоявший попрежнему,
а в дымном зареве, уже вдалеке, бежали вперед солдаты. Кое-кто припадал на
одно колено, чтобы выпустить очередь, и опять - вперед, вперед, вперед...
"Что ж, надо вставать, надо идти", - еще не стихла стрельба, еще грохочет артиллерия,
еще звенят расколотые жаром стекла в домах. Но едва Мордвинов попробовал сделать
малейшее движение, как сразу же вскрикнул - боль еще глубже вошла в тело.
Где-то гудели колокола: "Бомм, бомм, бомм!.." Он снова впал в забытье, и колокола
стихли, начался плеск.
- Яша, - позвал его откуда-то сверху знакомый голос, - очнись, дорогой!..
Он очнулся, и снова - сон, детская забава, бред: на него с высоты смотрело лицо
Вареньки.
- Уйди, - сказал он.
- Яша, Яша, - продолжала звать она его, - это я... Не узнаешь разве?..
И он вдруг вспомнил, как было душно в клубе губы Тюва в тот памятный вечер, как
мелькали кружевные платочки девушек, и поцелуй тот вспомнил.
- Татьяна, - сказал он, - ты? Я, я... узнал.
Ему стало легче, он повернул голову - невдалеке, из-под рыжего закопченного снега
высовывались стальные усики вражеской мины.
- Осторожно, - тихо предупредил он, - не задень... Таня торопливо рвала на его груди
гимнастерку, ощупывала теплыми дрожащими пальцами окровавленную голову.
- Сейчас, сейчас, - приговаривала она, и голос ее казался ему тоже теплым, тоже
дрожащим.
Снова заработал где-то неподалеку немецкий пулемет, и девушка припала к его груди:
"Ах!" Потом она выпрямилась, стала поднимать его от земли.
- Что ты! - сказал он. - Не надо... Я тяжелый...
Но эти слабые на вид маленькие руки оказались неожиданно сильными, и, не ответив ему,
Таня понесла раненого лейтенанта к переправе. Мордвинов долго молчал, целиком
отдаваясь этим рукам, потом, точно очнувшись от забытья, сказал:
- Колокола звонят... Я, кажется, контужен... Почему колокола, откуда?..
Таня остановилась и, не выпуская его из своих рук, села в снег.
- А я о тебе все помнила, помнила... Не думай о колоколах, милый ты мой! Не контузия
это - правда звонят. Видишь?..
И, взяв его голову в ладони, она повернула его лицом в ту сторону, где из огня и дыма
вырисовывалась белая монастырская звонница; на самом верху этой башни, уцепившись
за язык колокола, раскачивался человек в раздуваемой ветром шинели.
- Видишь? - спросила Таня.
- Значит, взяли?
- Да, наша Печенга, - ответила девушка и, поднявшись, снова понесла его дальше...
Через несколько дней Мордвинов уже лежал на госпитальной койке, и белые стены,
белые простыни, белые занавески - все это еще больше подчеркивало его болезненную
бледность. Однажды появилась Татьяна. Он пристально всматривался ей в лицо, словно
отыскивая в нем какие-то забытые и вновь случайно воскресшие черты, и просил
трогательно:
- Ты не уходи, только не уходи... а?
Двадцать второе октября
Три народа отмечали по течению этой реки свои границы, оттого и зовется она поразному:
русские прозвали ее Паз-рекой, норвежцы - Пазвиг-эльв, финны - Пац-йокки.
Во всей Лапландии нет реки более грозной и бурной; могуче сотрясая прибрежные камни,
ревет она в порогах, рушится в огражденные утесами ущелья и, притворившись ненадолго
смиренной, снова мечется в берегах слошным пенным смерчем.
Левый берег ее - пологое каменное плато - норвежский, а правый берег ее - крутые,
неприступные скалы - русский! Так повелось издавна, и вот теперь русский человек
пробивал себе дорогу к древнему пограничному рубежу.
В ночь на 22 октября 1944 года он вышел к этой реке...
- Фельдфебель, зажгите фонарь, я буду писать. Да прикройте ладонями, русские могут
заметить нас с воздуха.
- Слушаюсь, герр обер-лейтенант...
Зябко ежась на пронизывающем ветру, егерь читал через плечо офицера текст
оперативного донесения.
"...Был убит, другой пропал без вести, и командование батальоном я принял на себя, -
дрожащей от холода рукой выводил Эрнст Бартельс. - В 0.37 по берлинскому времени
батальон закончил переход границы и рассредоточиться на левом берегу. Быстрое
продвижение русских мешало провести переправу через Пазвиг-эльв в организованном
порядке; только этим и объясняю оставление на том берегу артиллерийского и
минометного парков. ("А свои чемоданы не оставил", - думает фельдфебель.) Бурное
течение, а также нехватка плавсредств является причиной гибели двенадцати солдат,
утонувших при переправе. По приблизительным подсчетам батальон насчитывает в
настоящий момент около 30 процентов своего боевого состава, в большинстве это
усталые, ни к чему не способные люди..."
Солдаты, неся на плечах тяжелый пограничный столб, поднялись на вершину сопки.
Глубоко под ними, стиснутая скалами, бросалась с высоты уступа вода, и брызги,
подхватываемые ветром, доносились до них, стегали по лицам.
- Красота-то какая! - прервав восторженное молчание, сказал кто-то. - Да если бы это
еще при солнце!..
Он сделал шаг к обрыву, чтобы лучше разглядеть падун. Сопровождавший солдат офицер
погранслужбы сказал:
- Стоп! - и, опустившись на корточки, разрыхлил вокруг какой-то замшелой плиты
землю. - Так и есть, - обрадованно засмеялся он, - могу поздравить вас с выходом на
нашу старую границу с Норвегией!..
С одной стороны этой плиты было написано:
Н. 1826 г. 356
а с другой:
ООУ. 1826г. 356
- Вот здесь, - сказал офицер, поднимаясь, - мы и поставим наш столб!..
Керженцев посмотрел, как ярко светятся в ночи раскаленные докрасна железные
конструкции заводских корпусов, как обгорают среди огня станки обогатительной
фабрики, сказал:
-Ладно, была бы голова, а шапка будет...
Стадухин присел к Лейноннену-Матти, признался душевно:
- Не думал я, что живым из этого Никеля выйду. Такого огня, как здесь, еще нигде не
видел...
- Война, - отозвался пожилой ефрейтор и попросил у лейтенанта табачку для своей
трубки. - Если не обижу, - добавил он.
- Ну, какая там обида, бери! Хорошо, хоть поселок не дали им сжечь, - сказал
Стадухин, подумав.
Они долго сидели молча, отдыхая после тяжелого ночного боя. Гитлеровский фронт в
Лапландии давно уже распался по всем швам. Но здесь, в районе никелевых рудников,
немцы воевали так, точно еще надеялись на какое-то сверхчудо. Это сверхчудо, очевидно,
должно было им помочь вывезти никелевую породу и сам никель, который остался
лежать под открытым небом.
- И мне, что ли, закурить? - сказал Стадухин и, закурив, спросил: - Ну так что, Матти?
Говоришь, на Киркенес теперь идем, за фиорды?
- Идем, - согласился Матти. - Уже недалеко...
Этот тонкостенный дом, как и многие дома в Нарвике, стоял на сваях, уходивших прямо в
воду. Сразу же за окнами зимней веранды начиналось море. Но пахло не морем, а
французским коньяком и подгнившими апельсинами. Золотистая кожура валялась
повсюду, даже на разложенной вдоль стола карте. Киркенес на этой карте был обхвачен
тремя черными обручами линий обороны, разрубленными в тех местах, где вдавались в
сушу глубокие Бек-, Ланг- и Яр-фиорды...
- Итак, - сказал генерал, оборачиваясь на стук каблуков вошедшего адъютанта.
- Последняя оперативная сводка. Наши войска отступили на территорию Норвегии.
Никель взят русскими. Они начали форсировать Пазвиг-эльв в ее среднем и верхнем
течениях. Только что получены сведения с береговых постов о том, что их корабли
высаживают матросов восточнее Яр-фиорда в направлении на город Крофтфетербург...
- Ну что ж, - сказал Дитм и, подойдя к дверям, выбросил в волны залива гнилой
апельсин. - Я давно был готов к этому, только не предполагал, что русские осмелятся
высаживать свои десанты так близко от Киркенеса...
На мгновение задержав взгляд на морском горизонте, лапланд-генерал увидел, как вдали
разрубают темноту полярной ночи тонкие лучи прожекторов. Это рыскают в штормовом
океане английские и американские крейсеры.
Тревожные вести о высадившихся возле Крофтфетербурга русских десантниках подгоняли
отступающую немецкую армию. Их заслоны спешили как можно больше выпустить пуль,
чтобы тут же стремительно растаять во мраке ночи. Егеря боялись оставаться в тундре,
торопясь поскорее укрыться за линией обороны, которую им приготовили в Киркенесе
норвежские квислинговцы.
Григорий Платов подходил со своим подразделением к маленькому поселку Ярфьюрботн,
когда на другом берегу залива послышался могучий рев танковых моторов.
- Ваши танки обогнали егерей, - сказал норвежец в колпаке с кисточкой и пригласил
"господина солдата" в свой дом...
Русские танки появились так неожиданно, что их быстрым маневром был спасен от
факельщиков не только его дом, но и коза, которую егеря не успели зарезать.
Норвежец угостил Платова стаканом жирного молока.
- Господин русский, - сказал норвежец, - может пить не обязательно один стакан, он
может пить и два и три...
- Благодарю вас, товарищ.
Платов поправил автомат, собираясь уходить, но был остановлен вопросом.
- Вы не знаете, - спросил его норвежец, - где сейчас Мельников и каковы его
достижения?
- Кто это?
- Это ваш конькобежец, он приезжал к нам в Норвегию перед войной.
- Простите, не слыхал, - смутился Платов.
И норвежец, пожав ему руку, огорчился:
- Жаль... Но, конечно, война. Будь она проклята!
Семушкин сам вместе с боцманом Мацутой уже испытал на себе все ужасы фашистского
застенка и потому радостно спешил выпустить заключенных на волю.
- Эй, - крикнул он, врываясь в барак, - кто тут есть?
В низком и длинном помещении было темно. Ровные ряды деревянных нар, поделенных
на ячейки, напоминали гробы. Из угла послышался чей-то сдавленный стон, темнота
зашевелилась, бледные пятна человеческих лиц появлялись отовсюду.
А прямо на Семушкина, через весь барак, пошатываясь, шел невысокий изможденный
человек. Одна рука его, сжатая в кулак, была поднята в приветствии, губы слабо шептали:
- Рот фронт... Фрихитен... Руссия... Я будет друг тебя - Сверре Дельвик!
В окрестных скалах Киркенеса жители города спасались от немцев в глубокой
заброшенной штольне. Никонов еще вчера отправил отряд навстречу армии, а сам с
актером Осквиком спустился в эту штольню - впервые открыто пришел к норвежцам...
Маленькая девочка держала на коленях нахохлившегося петуха. Петух, видать, был вообще
драчливый, но сейчас присмирел. Она ласкала его по выгнутой шее, и Никонов сказал:
- Красивый... А он поет у тебя?
- Нет.
- А почему?
- Он боится...
В спертом подземном мраке слабо чадили светильники. Над головами беженцев нависали
глыбы породы, монотонно журчали известковые ручьи. Осквик ворочался в поисках места
посуше, но кругом противно хлюпала стылая вода.
- Двое суток, - сказал актер. - Двое суток они уже здесь. Говорят, что русские скоро
будут на Пазвиг-эльве...
Девочка с петухом задремала, а петушиный глаз светился в полумраке красноватым
огоньком. Никонов осторожно погладил птицу по шершавому гребню:
- Ты еще будешь петь, - сказал он ей, и тут снаружи прогремела длинная автоматная
очередь. - Осквик! - сразу поднялся Никонов, - вставай, их надо отогнать, пока они не
зажгли шашки...
В провал штольни светлело звездное небо, на его фоне выднелись фигуры немцев и
"хирдовцев".
- Глупцы! - орали они в провал штольни. - Вылезайте и бегите в Нарвик... Русские не
знают пощады, они вырежут вас всех!..
Никонов не спеша подходил к ним - в лицо ему уперся острый луч офицерского фонаря:
- А ты кто такой? - окликнули его.
- Все равно - не запомнишь, - ответил Никонов, и грохочущий автомат запрыгал в его
сильных руках.
Враги отхлынули, а из-под земли, искаженный эхом, донесся петушиный крик -
заливистый и громкий.
- Не уйдем, - сказал Никонов Осквику, - здесь и будем ждать наших...
Горы встают до небес; трещит лед на озерах; беснуются студеные реки; осыпаются под гул
канонады иголки с еловых ветвей.
Вползают на крутизну орудия; танки дробят гусеницами тундровый камень; самолеты
пронизывают небо; корабли прочерчивают горизонт океана бурунами пены.
И - люди, люди, люди... Они идут уже по земле норвежской, за ними остается шуметь в
порогах грохочущий водяной рубеж. И в сердце каждого, кто хоть раз оглянулся назад,
отозвалось:
- О, русская земля, теперь ты уже свободна!
День прощания
Сережка, получив ответ из училища, стал спешно готовиться к отъезду. Ирина Павловна,
уже успев свыкнуться с тем, что сын должен уехать, неожиданно растерялась. Сережка, ее
милый Сережка, и вдруг куда-то уедет, она не скоро его увидит. Нечто подобное такому
состоянию она уже испытала прошлой осенью, когда он бросил дом, ушел в море.
А отец - большой, нарочито суровый - расхаживал по комнате, задевая плечами мебель,
добродушно ворчал:
- Вот обожди, - пугал он сына, - там из тебя человека сделают, там, брат ты мой,
матери нету...
Сережка только смеялся в ответ, а по вечерам, тщательно выутюжив брюки, убегал кудато.
- Куда он ходит? - допытывалась Ирина у мужа.
- А я-то откуда знаю!..
Анфиса предстоящую разлуку переживала, пожалуй, не меньше.
- Сережа, - повторяла она, - ты не забывай писать мне.
- Ну вот еще!
- Не забудешь?
- Я же сказал...
Степан Хлебосолов кряхтел и охал на своей лежанке, его терзал ревматизм, мешал свет
настольной лампы.
- Вы бы хоть погулять сходили, погода ладная, - говорил он, а за окнами металась
пурга. - В кино бы сбегали, что так-то сидеть!..
Они шли в матросский клуб. На громадном экране волновалось море, скользили по
волнам миноносцы, в атаку выходили, поднимаясь на редан, торпедные катера. Сережка
сбоку смотрел на профиль девушки и думал о том, что думает Анфиса в этот момент,
когда он думает о ней.
- Так ты пиши, - говорила она.
- А знаешь, - предложил он, когда они вышли на улицу в густой толпе солдат и
матросов, - сходим ко мне!
- Ой, что ты!
- А почему нет?
- Там у тебя мама.
- Так что?
- Ну все-таки...
- Пошли! - И он привел ее домой, не испытав почему-то никакого смущения перед
родителями. - Вот, - сказал просто, - познакомьтесь...
"Ах, вот оно, оказывается, что!" - улыбнулась Ирина Павловна и щелкнула Сережку по
носу:
- От матери скрыл...
Она увела Анфису, робкую и немного растерянную, в другую комнату, а отец, попрежнему
улыбаясь, все грозился.
- Вот обожди, - говорил, - там из тебя офицера сделают, не до девчонок будет, коли
заниматься начнешь...
Анфиса вышла из комнаты матери совсем другая: робость исчезла, она уверенно села в
кресло; Ирина Павловна умела разговаривать с людьми так, что они чувствовали себя в ее
доме легко и свободно, и Анфиса, выбрав момент, шепнула:
- А какая у тебя мама, Сережка, хорошая!
- Ну вот видишь, а ты боялась идти, - обрадовался он за свою мать, благодаря ее в душе,
и гордо добавил: - У меня и отец хороший...
Рябинин в одних шерстяных носках расхаживал по коврику, остановился около девушки,
подмигнул:
- Ничего, - сказал он, - отец-то? - И засмеялся.
Стало совсем легко. Анфиса сразу как-то вошла в эту семью, по-детски наивно подумала:
"Век бы не ушла отсюда..." Ирина Павловна накрывала на стол, говорила девушке:
- Сидите, сидите, я сама...
Прохор Николаевич занял место рядом с Анфисой, спросил:
- Так, значит, штурманское отделение? - и тут же похвалил выбор профессии: - Это
замечательно, правда, спать в походе мало придется, но зато интересно... Настоящая
женская специальность! - И опять засмеялся, сказав при этом: - А вы-то чего хохочете?
Действительно, это самая деликатная из всех морских профессий. Вот уж боцманом
женщине быть, прямо скажем, трудновато. Хотя... стоп, стоп! Я помню...
И он рассказал историю про одну поморку из Колы, служившую боцманом на одном из
кораблей частного предпринимателя Спаде. Закончив рассказ, посмотрел на часы, сказал:
- Ирина, ну-ка, включи радио, сейчас приказ, наверное, передавать будут...
В репродукторе послышались мелодичные позывные, и далекий голос диктора возвестил:
"Приказ Верховного Главнокомандующего... Войска Карельского фронта, преследуя
немецкие войска, пересекли государственную границу Норвегии и в трудных условиях
Заполярья сегодня, 25 октября, овладели городом Киркенес - важным портом в
Баренцевом море. В боях за овладение городом Киркенес отличились..."
- Ну, - сказал Прохор Николаевич серьезно, - давайте чокнемся. Сначала за тех, кто
сложил под Киркенесом свои головы!..
Наступил день прощанья. Он был пасмурный и ветреный. Дым из паровозной трубы
относило вдоль перрона, разбрасывало над головами людей в рыжие клочья. Анфиса,
грустная и задумчивая, все время придерживала свой беретик. Сережка зажимал в зубах
ленты бескозырки.
Никольский, словно постаревший за эти несколько дней после повреждения катера,
сказал:
- Будем прощаться, мне надо идти. Ну, желаю!..
Они пожали друг другу руки. Когда старший лейтенант повернулся уходить, лицо у
Сережки как-то странно сморщилось. Он долго смотрел в спину офицера, с которым
целый год простоял на одной палубе, следил жадными глазами, как Никольский теряется
среди пассажиров и провожающих.
Потом вдруг крикнул:
- Глеб Павлович! - и бросился его догонять.
Все видели, что он обхватил своего командира за шею, они крепко поцеловались. Обратно
Сережка вернулся, пряча глаза, наполненные слезами.
- Человек он... такой вот, - объяснил несвязно.
- Ну, ладно, ладно, - похлопал его отец по плечу. - Еще, может быть, служить под его
командованием придется. Ударил гонг.
- Пиши, - жалобно сказала Анфиса. Ирина Павловна погладила Сережку по щеке.
- Хорошим будь, - посоветовала. - Ты и так не плохой, но старайся быть лучше... Не
кури, водки не пей.
- Давай-ка, сынок, - сказал Прохор Николаевич и поцеловал его, как никогда еще не
целовал, долгим отцовским поцелуем. - Иди, - слегка подтолкнул в спину, - не
забывай своего батьку.
Сережка вскочил на подножку. Анфиса смотрела на него долгим вопрошающим взглядом,
который, казалось, говорил: "А я как же?.."
- Писать буду, - хмуро сказал он, и в его лице Ирина Павловна угадала что-то такое, что
напомнило ей молодого Прохора.
Она подтолкнула Анфису к подножке, сказала:
- Ну что же вы?.. Попрощайтесь!
Анфиса робко поцеловала Сережку, он густо покраснел и помахал рукой:
- Прощайте, прощайте!..
И уже издали крикнул:
- Сохранно вам плавать по Студеному морю!..
Прохор Николаевич резко повернулся на этот возглас, тоже крикнул в ответ:
- Спасибо! Не забывай, сынок!..
Поезд, наращивая скорость, быстро уходил в сторону юга.
- Ну, вот и проводили, - запечалилась Ирина Павловна. Анфиса все еще придерживала
свой беретик, и Прохор Николаевич, беря ее под руку, сказал доверительно:
- Я-то в море часто пропадаю, так вы заходите к моей жене, а то она теперь совсем одна
останется...
Придя домой, Рябинины долго сидели молча, словно прислушиваясь к тишине,
наполнявшей комнаты. В аквариумах плескалась рыба, тикали часы, гудел за окном
океанский ветер.
- Вот он перчатки забыл, - сказал капитан.
- Носи их тогда сам.
- Да боюсь, не налезут... Хотя, - он натянул одну перчатку, - хотя, кажется, в самый
раз. Ну и лапа у него выросла!
- Большой, - покорно согласилась жена.
Опять сидели молча. Прохор Николаевич, набивая трубку, заметил - как бы между
прочим:
- Надо бы вот этот шкаф туда передвинуть, а то он места много занимает. А буфет к окну
придвинуть.
- Да, это правильно, - ответила Ирина Павловна.
- И ремонт после войны - обязательно...
И все, что они собирались делать, - передвигать шкаф, освободить комнату,
отремонтировать квартиру, - все это было в конечном счете для него. Он уже вырос, он
уже большой, будущий офицер, будет приезжать ежегодно в отпуск и жить здесь.
- А ведь знаешь, Ирина, - сказал потом капитан, - мне сегодня надо уходить в море.
- Надолго?
- Да, наверное, около двух недель прокачаюсь.
С этого момента разговор перешел на другую тему. Они стали делиться планами на
будущее: "Вот я после войны..." - говорила Ирина Павловна. "А вот я..." - говорил он.
Прохор Николаевич рассказывал ей о своих наблюдениях над тюленями, сделанных во
время походов. Ирина говорила, что ей хотелось бы другого - море она уже знает,
интересуют озера. Во многих почти перевелась рыба - почему?..
Потом она сказала:
- Оставь свою трубку, - и прижалась к его плечу. - Ты вот даже не догадываешься,
наверное, Прохор, - тихо произнесла она, - что я, чем больше тебя знаю, тем больше
люблю. Конечно, есть мужья, которые нежнее со своими женами, добрее, заботливее, но
таких, как ты, нету!..
- Ну, спасибо тебе, - и он погладил ее волосы, свернутые в косы. - Ты, Ирина, всегда
была для меня дорогой и очень... нужной...
- Я люблю с тобой разговаривать, - продолжала она радостно, - но мы так редко
видимся... Ну скажи, почему нам не удается поговорить с тобой вот так, как сегодня?
- Да все как-то нет времени, - словно извиняясь, сказал Прохор Николаевич. - Но ты
обожди, Ирина, вот я вернусь из похода, и мы с тобой поговорим еще.
- Хорошо, я буду ждать тебя, очень буду ждать...
Он оделся, взял чистое полотенце, шерстяные носки, поцеловал ее и - ушел...
Последняя радиограмма была получена от него 4 ноября; в ней он сообщал координаты
своей шхуны: 71° 25' 08" сев. широты и 36° 44' 19" вост. долготы.
Только после войны контр-адмирал Сайманов, разбирая архив гитлеровской эскадры
"Норд", случайно наткнулся на одну запись в журнале военной радиостанции города
Гаммерфеста; в этой записи говорилось, что в ночь на 4 ноября 1944 года была получена
последняя шифровка от подводной лодки Ганса Вальтера Швигера, которая больше
никогда не вернулась в базу. Сайманову удалось отыскать и текст самой радиограммы
гитлеровского корветтен-капитана; координаты, указанные им, лишь на несколько минут
градусной сетки не совпадали с координатами судна-ловушки Прохора Николаевича
Рябинина. Вполне возможно, что ночью противники не заметили один другого, а на
рассвете схватились в жестоком сражении; можно только догадываться, как шхунапобедительница
долго шла к родным берегам, пока море не залило ее через пробоины, и
где-то в открытом океане капитан "Аскольда" нашел свою смерть...
"Триумфальный марш"
Русские самолеты сбрасывали над позициями горно-егерских войск листовки. Все егеря
знали, что, имея такую листовку, можно было безбоязненно сдаваться в плен: листовка
служила пропуском, в котором указывалось, где и когда можно сложить оружие.
Однажды пять солдат лейтенанта Вальдера подобрали такие пропуска, а вечером на
позицию нагрянул наряд полевой жандармерии, и всех пятерых расстреляли на бруствере
окопа. Пауль Нишец знал, что только Яунзен видел, как они прятали по карманам эти
листовки, и, скрывая озлобление, сказал:
- Сознайся, Франц, это ты выдал пятерых своих товарищей, чтобы тебя отпустили в
отпуск?
Худосочный егерь разволновался, стучал себя кулаком в грудь, клялся, что это не он.
- Неужели не веришь? - спрашивал.
В отпуск Франца Яунзена, впрочем, все равно не отпустили, и когда он напомнил об этом
командиру взвода, Вальдер велел ему убираться ко всем чертям.
Немецкий солдат был издавна приучен, что независимо от чего - наступаем или
отступаем, - все равно: подошел срок - укладывай вещи и поезжай на родину. "Значит,
плохи наши дела, - рассуждали в блиндажах солдаты, - если даже в отпуск ехать не
разрешают..."
Однажды, после затяжного боя около норвежского поселка Лангфьюрботна, Франц
Яунзен отвел Нишеца в сторону и сказал:
- Слушай, Пауль: ты солдат опытный, а я хитрый, - отличное содружество, не правда
ли?.. Здесь, если смотреть на все трезвыми глазами, уже все кончено. Давай попытаемся
перебраться на юг к англичанам. Они, конечно, не слишком заласкают нас за то, что мы
бомбили их Лондон, но... Сам понимаешь, это все-таки не русские...
Ефрейтор с трудом повернул голову. Когда они отступали из Никеля, приходилось
выскакивать из одного горящего дома через окно: Нишец выбил впопыхах оконную раму
головой - вот с тех пор и болит шея.
- Нет, - ответил он, - я не пойду на юг!
- А что же ты решил делать?
- То же, что и ты. Только мне можно идти туда...
- Куда - туда? - не понял Франц.
- А вот в ту сторону, - и рукой ефрейтор показал на восток, где курились плоские
фиельды.
- Ты хочешь сдаться красным?
- Да не все ли равно, - спокойно ответил Нишец.
С минуту Франц покачался на своих тон
...Закладка в соц.сетях
