Жанр: Электронное издание
Pikul-17
...еметы, их огненные трассы
скрещивались во тьме, словно лезвия гигантских ножниц, выстригая из матросских рядов
все новые жизни.
- Сбить, сбить!..
Пулеметные гнезда сбили, и тогда перед ними встала стена бетонированных дотов.
- Прорвать, прорвать!..
Как прорвали - не спрашивай, но прорвали. И все это в громе, в крови, в лязге штыков и
стонах. Вперед! Вперед!
- Выходи на дорогу! - кричал Ярошенко. - Выходи!
Этот десант, в котором участвовал Мордвинов, был высажен западнее устья Титовки,
русло которой проходило почти вдоль течения Лицы, только ближе к Печенге.
Отступавшие гитлеровцы скоплялись на переправах, чтобы, перебравшись на другой
берег, закрепить оборону, сделав ее такой же неприступной, какой считалась оборона на
Западной Лице. И этот десант, составленный из крепких ребят флотской закалки, должен
был перерезать дорогу на Петсамо, отрубить перед немцами пути отхода...
Уже перестали кричать "ура", проламывались с молчаливой яростью. Мордвинов
перестал отдавать команды, понимая, что сейчас они ни к чему, - каждый шел за ним,
делал то, что делал он. Этот угрюмый скалистый берег, в который они вцепились, выходя
из соленой пены, был для них клочком родной русской земли, и никакие контратаки
егерей не могли сбросить десантников обратно в море.
- Ни шагу назад! - кричал Ярошенко. - Вперед!..
Под куполом неба повисли громадные люстры осветительных снарядов, и ночные
бомбардировщики с черными крестами на крыльях прошлись над полосой побережья.
Первые бомбы глухо рванули землю, посыпались камни, горячо полоснули воздух
осколки.
- Стой! Все равно - стой! - приказал Мордвинов.
Тяжелый взрыв обрушился рядом, отбросил его в завал снега, кто-то протяжно застонал.
Проносясь над головами десантников, самолеты кружили, утюжили землю бомбами, тупо
щелкали по камням пули. И когда они улетели, чей-то голос на плохом русском языке
крикнул:
- Уходи, или плохо вам будет!..
Но десантники снова рванулись вперед, просачиваясь между дотами, перелезая через
ряды колючей проволоки, огнем и штыком утверждая за собой отвоеванное пространство.
Мордвинов шел со своим взводом, ощущая во всем теле какую-то необыкновенную
легкость, и ему казалось, что с каждым шагом он становится легче и легче. В этот момент
все мысли куда-то отошли, осталось только ожесточение, холодное и тупое, оно убивало
мысли, но зато придавало сил, делало его упрямым и яростным.
- Дорога! - выкрикнул кто-то, но это была еще не дорога, а только высота,
прикрывающая подходы к ней.
Ярошенко стал взбегать на крутизну сопки, белевшей кое-где пятнами снега; ветер гнал в
низину сладковатый дым, - это егеря, сидевшие в блиндажах высоты, жгли трескучий
полярный вереск.
Задыхаясь и обрушивая ногами камни, с ходу брали высокий крутой подъем, но вот
откинулись заслонки амбразур, пулеметы заработали одновременно. Десантники залегли,
потом стали отходить. Мордвинов, вжимаясь в расщелины, тащил раненного в ноги своего
бойца.
Внизу его окликнули:
- Лейтенант, к капитану!..
Ярошенко лежал на снегу и судорожно перебирал пальцами отвороты шинели, точно
пересчитывал пуговицы. "В грудь", - догадался Яков, присел на корточки, тронул
тяжелеющую руку капитана:
- Слушаю вас...
Ярошенко слегка повернул голову, каска скатилась с его головы, и только сейчас
Мордвинов заметил, что ремешок каски перебит, подбородок капитана тоже в крови.
- Принимай командование, - тихо сказал Ярошенко. - На дорогу... Выходи на дорогу...
во что бы то ни стало...
Рука капитана выскользнула из ладони Мордвинова, легла на снег - широкая, темная.
"Оба мальчишки... Орут, наверное", - вспомнил лейтенант и поднялся на ноги.
- Слушай меня! - громко обратился он к бойцам. - Если меня убьют, как убили
капитана, вы отомстите за меня.
- Ясно, командир!
- Тогда - пошли!
И снова рушатся под ногами скользкие от крови камни, харкают прямо в лицо одуревшие
пулеметы, мечутся клубки взрывов, хрипят и орут раненые. Вперед, вперед, черт возьми!
Неужели враг не слабее нас - нас, пришедших с океана?
Молчите, раненые, потом мы перевяжем ваши святые раны, но только не сейчас. Сейчас
мы заняты делом, самым страшным из всех дел на земле, - военным делом!
Мы открываем дорогу на Петсамо...
Мордвинов не помнит, сколько прошло минут или часов. Но зато на всю жизнь ему
запомнился этот момент: он стоит на вершине горы, а в глубокой низине узкой змейкой
вьется среди скал дорога, ведущая на Петсамо.
Сверре Дельвик
Директор акционерного общества столичного транспорта господин Букнхеймс в глубоком
раздумье остановился возле окна рабочей конторы. Во дворе трамвайного парка, образуя
запутанные лабиринты, сходились стальные кольца рельсовых путей. По крышам вагонов,
стоявших на ремонте, косо хлестал осенний дождь; зато под навесами цехов серели
броней немецкие танкетки - трамвайные мастерские Осло выполняли срочный заказ
гитлеровского рейхскомиссара.
- Но вы понимаете, что это невозможно, - сказал Букнхеймс, поворачиваясь к своему
посетителю. - Я вполне солидарен с благородным движением Сопротивления, однако...
Вы сами видите, как охраняется парк!
Сверре Дельвик, одетый в узкий мундир немецкого интенданта, сидел в глубоком кресле,
его левая рука в черной перчатке уютно покоилась на подлокотнике.
- Об этом вы не тревожьтесь, - ответил он учтивым тоном. - От вас, херра Букнхеймс,
требуется лишь одно: поставьте этот вагон в цех, где сосредоточена немецкая техника.
Остальное пусть вас не касается...
Директор утонул с головой в кресле напротив, так что виднелась теперь только его
румяная лысина, покрытая легким золотистым пухом; потом он выпрямился, придвинул
коробку с немецкими сигарами.
- Если бы я был полновластным хозяином... Но вы сами видите, надо мною стоит
директорат. Немецким инженерам важнее ремонтировать танкетки, чтобы бросить их в
Лапландию против русских, и потому они оставили нам право чинить трамваи под
открытым небом.
Дельвик рукой в черной перчатке похлопал по краю стола - звук получался неживой,
деревянный.
- А если, - сказал он, - мы разобьем вам этот вагон так, что его надо ставить на
капитальный ремонт?.. Тогда вы поместите его в цех?
Букнхеймс долго молчал, внимательно следя за тонкой струей дыма, лениво уплывавшего
к потолку, потом вдруг весело рассмеялся:
- Хорошо, разбивайте эти вагоны, разносите весь парк к черту, все равно наше общество
прогорит через месяц!
О том, как взрывом был уничтожен цех с немецкими танкетками, Дельвик узнал уже в
Рьюкане: сообщил об этом мальчишка-газетчик на автобусной станции. Немцы, конечно,
так и не догадались, почему трамвайное депо взлетело на воздух вместе с танкетками. А
дело объяснялось очень просто: поврежденный вагон начинили как следует взрывчаткой с
часовым механизмом. Часы оттикали положенный срок, и... пусть-ка господа нацисты
поищут новые мастерские!
"Ну что ж, все очень хорошо", - обрадованно думал Дельвик, отправляясь по адресу
явочной квартиры. Часы показывали уже полдень, а на улицах Рьюкана было темно и
мрачно, высокие горы пять месяцев в году скрывали солнце, и только сейчас Дельвик
понял, как верно название Рьюкана - "Город без солнца".
Дом, в котором была явка, находился на самом берегу Моне-эльв - реки стремительной
и бурной, шум ее постоянно пробивался в комнаты. Высокий пожилой рабочий, в одежде,
пропахшей селитрой, провел гостя на зимнюю веранду, сказал:
- Вчера почти одновременно с вашим взрывом в Осло были организованы взрывы в
Ньюделене на заводах, производящих для Германии абразивы. Эти взрывы плюс массовый
саботаж, который мы проводим сейчас на заводах химического концерна Норск-Гидро,
конечно, надо думать, отразятся и на военной промышленности Германии...
Рабочий долго смотрел на беснующуюся под окном реку, осторожно сказал:
- Херра Дельвик, не думайте, что я тревожусь за себя или за своих детей, но... оставаться
в моем доме вам уже небезопасно. Комитету стало известно, что гестапо напало на ваш
след, и он велел мне предупредить вас об этом. Мне кажется, что вам лучше всего
отправиться обратно в Финмаркен. Здесь вы уже помогли нам, а на севере назревает
наступление русских...
В тесном купе идущего на север экспресса Тронхейм - Нарвик по-ночному неяркий свет
и колебание теней.
Пожилая женщина в нарядном лыжном костюме, с коротко остриженными седыми
волосами, которые прихвачены на затылке пружиной, курит папиросы, молчаливо
просматривает газету. Дельвик сидит напротив нее, читает на повернутой к себе странице
свое имя. "Участие одного из вожаков компартии Сверре Дельвика в покушении на
имперского комиссара Ровен и в организации террористических актов доказано! -
гласил жирный заголовок. - Преступник будет разыскан". И здесь же приводились его
антропометрические данные: цвет волос, описание лица, указывалось, что левой руки нет.
"Та-а-ак", - подумал Дельвик и, засунув в карман пиджака руку, затянутую перчаткой,
поднялся с дивана, небрежным голосом сытого человека спросил:
- Простите, фру... Вы не будете так любезны сообщить, сколько талончиков вырезают в
вагоне-ресторане на карточках за стакан кофе?
Спутница, по одному виду которой было видно, что уж кто-кто, а она-то всегда сыта,
ответила так же небрежно:
- Я не знаю, но, кажется, что один - за кофе и, если не ошибаюсь, два - за ложку
сахара.
- Благодарю вас, фру, извините...
Вспомнив, что в чемодане лежит завернутый в носки пистолет, Дельвик на мгновение
задумывается: брать или нет? Решает не вызывать подозрений у своей спутницы и,
откатив клинкет двери, выходит из купе.
В конце коридора молодой бравый эсэсовец в голубом мундире с эмблемой смерти на
рукаве курит сигару, весело болтает с какой-то девушкой. Дельвик закуривает тоже и
замечает, что взгляд гитлеровца искоса устремлен на него. Гитлеровец шутит с девушкой,
смеется вместе с нею, но его взгляд - настороженный и мрачный - Дельвик ощущает на
себе постоянно.
"Кажется, ловушка", - решает он и неторопливой походкой идет к тамбуру. Где-то
далеко впереди состава раздается тоскливый рев паровозной сирены.
И - вдруг:
- Херра Дельвик? - торопливые шаги за спиной: это, конечно, тот самый эсэсовец.
"Не думаешь ли ты, что я обернусь? - думает норвежец. - Я не коммунист Дельвик, а
шведский инженер-электрик, едущий заковывать реки в трубы..."
- Херра Дельвик, стойте, я вам сказал! - на этот раз окрик грубее и громче, а пистолет
завернут в носки, хорошие шерстяные носки, их связала ему Улава.
Дельвик одним прыжком достигает тамбура. Острый зрачок парабеллума целит ему
прямо в лоб.
- Ага, попался? - кричит мальчишка-хирдовец и через плечо Дельвика смотрит на
подходящего эсэсовца: мол, как, доволен ли он его смелостью и находчивостью?
И эта дрянь, делающая в штаны от страха, преграждает ему путь к свободе!
Короткий рывок всем телом - голова хирдовца стукается о косяк двери. Пистолет
переходит из рук в руки. Будя пассажиров громом, прямо вдоль коридора - по
растерянному эсэсовцу:
"Нах!.. нах!.. нах!.."
Три выстрела - хватит.
И, распахнув дверь, он уже летит вниз под насыпь, цепко держа отвоеванный парабеллум.
Через несколько дней, сильно хромая на вывихнутую ногу, голодный и обросший колючей
бородой, Дельвик подходил к окрестностям замка. Приветливо журчала в каменном своем
ложе быстрая Карас-йокка. Дельвик думал о кружке кофе, которую ему сварит Осквик, о
тех новостях, что расскажет ему Никонов.
Слухи о готовящемся наступлении русских настигли его уже в пути, когда он проводил
ночь в дымной лапландской веже. Старый фильман, помнивший еще короля Оскара II и
приезд в Печенгу царского министра Витте, рассказал ему о грохоте русской артиллерии,
о тучах русских самолетов, пролетавших туда и обратно над тундрой. Эта весть заставила
Дельвика двигаться быстрее, и он, преодолевая боль в ноге, сокращал свой путь ночными
переходами через болота и крутые сопки.
А вот, наконец, и громадный валун, возле которого Никонов всегда выставлял на ночь
часового. Дельвик тихо посвистел, но часовой не отозвался. Норвежец прошел еще
немного вперед и увидел запорошенный снегом труп греческого мула. Рядом лежал,
выгнув острые локти, гитлеровский солдат, и вспугнутая Дельвиком мышь быстро
юркнула откуда-то из-под каски мертвеца. "Что же здесь произошло?" - тревожно
подумал он, стараясь незаметно подойти к замку.
Это ему удалось, и, стоя под каменной стеной, он слышал чужой разговор, слышал пение
патефонной пластинки: "Унтер Линден, унтер Линден, есть где девушкам пройтись..." А
рядом прохаживался часовой, заложив руки в рукава шинели, и плоский тесак,
привинченный к карабину, жутковато поблескивал при лунном свете.
Дельвик понял, что за время его отсутствия отряд Никонова или разгромили совсем, или
заставили отступить. Но куда?.. Если бы знать всю правду...
- Стой!.. Кто там? - вдруг крикнул часовой, и Дельвик, таясь под тенью стены, скрылся
в зарослях кустарников; вслед ему наугад громыхнули два выстрела, но он даже не
ускорил шага, ошеломленный потерей своего отряда.
Идти было некуда, он оставался один среди голых заснеженных камней, среди голодного
безлюдия, и от трепетного мерцания далеких звезд прозрачный воздух казался еще
морознее. "Что же мне делать?" - мучительно раздумывал он, стараясь найти решение, и
поймал себя на том, что машинально держит свой путь на север, в сторону океана.
"Что ж, - сказал он себе, - так и быть, пойду к пастору. Что бы ни случилось с отрядом,
а Кальдевин наверняка остался на месте..."
Рассвет еще только начинал пробуждать глухие полярные сумерки, когда Дельвик вошел в
город. Пустынные улицы хранили в своей тишине какую-то настороженную одичалость.
Протянутое над крышами белье одубенело на морозном ветру и неприятным скрежетом
нарушало этот застывший покой. Единственный огонек, похожий на желтый глаз,
виднелся на палубе парусника, стоявшего у причала.
Дельвик подошел к приделу кирки, вжался в дверную нишу; повернув дверное кольцо,
вошел внутрь. Крутая высокая лестница кончалась наверху круглым, как иллюминатор,
оконцем, и в этом оконце догорал багровый диск луны.
Хватаясь рукой за перила и с трудом волоча по ступеням больную ногу, Сверре Дельвик
стал подниматься по лестнице. Преодолев ее, он долго отыскивал на ощупь ручку двери,
ведущей в пасторский придел, но дверь распахнулась сама, и...
- Проходите, херра Дельвик, - сказал немецкий офицер, - мы вас давно ждем...
Норвежец, забыв про боль в ноге, рванулся обратно, но кто-то, выскочив из темноты,
подставил ему свой сапог, и Дельвик упал. Он упал; быстро выдернув из кармана
пистолет, выстрелил.
"Осталось два", - подсчитало сознание, но в этот момент из комнаты выскочили
солдаты, и Дельвик, не целясь, выпустил в них две последние пули. Потом швырнул в
одного гитлеровца пустым парабеллумом, поднялся на ноги.
Сказал:
- Вы меня ждали?.. Что ж, я жалею, что успел отблагодарить за это только троих!
Его ввели в комнату. Он окинул ее взглядом, увидел лежащие в ряд на крышке органа
каски и понял, что пастора здесь давно нет.
Гитлеровец, открывший ему дверь, сказал:
- Очень рад нашей встрече, давно испытываю желание иметь с вами беседу.
- Рано стали радоваться, господин капитан, - ответил Дельвик. - Боюсь, что вам не
придется завидовать моему красноречию...
Вынув из кармана наручники, гитлеровец сразу отбросил их в сторону:
- Доннер веттер, у него протез... Снять!
Единственную руку норвежца до хруста в костях вывернули к спине и ловко, с
профессиональным умением, привязали к шее (видно, гестапо имело опыт работы и с
инвалидами). Потом гитлеровец ударил его ногой, отбросив к органу, и с этого момента
заговорил с ним на "ты".
- Ох, Дельвик, Дельвик! Ты ведь опытный человек, уже седой, и ты, конечно,
понимаешь, что красноречие приходит не сразу. Я устрою тебе такую приятную жизнь,
что ровно на третий день ты будешь валяться у меня в ногах...
- Не буду! - сказал Дельвик.
- ...Ты будешь валяться у меня в ногах, - продолжал гестаповец, - и будешь умолять
меня, чтобы я покончил с твоей жизнью выстрелом в затылок... Заговоришь!
- Нет, я уже заявил, что от меня вы не узнаете ничего.
Гестаповец, крякнув: "Эхх!" - ударил его рукояткой пистолета в лицо, хлынула кровь.
- Все! - непреклонно заявил Дельвик. - Больше вы от меня не услышите ни единого
слова. Языка у меня отныне нет!
На допросах от него не добились ни слова. Ни одного имени, ни одной явки не назвал он
своим палачам.
Дельвик молчал день, два, три, четыре. Тогда его перестали кормить. День, два, три,
четыре. Сколько может прожить человек без пищи? Дельвик прожил одиннадцать дней.
На двенадцатый день гестапо убедилось, что он все равно ничего не скажет. Тогда его
решили оставить в качестве заложника и бросили ему в камеру кусок черствого хлеба.
Сквозь толстые стены печенгских казематов уже проникал, все разрастаясь, грохот
русской артиллерии.
Муста-Тунтури
В руках Вареньки - длинный корнцанг. Она нащупывает им засевший глубоко в теле
осколок. Молодой лейтенант-сапер, раненный недавно при прорыве проволочных
заграждений, опоясывающих Муста-Тунтури, смотрит на женщину умоляюще и жалобно.
- Ой, доктор, - говорит он, - больно!..
- Потерпи, дружок, - отвечает Варенька сквозь марлевую маску. - Рана у тебя
пустяковая, потерпи.
- А пустяковая, правда?
- Мне виднее, чем тебе.
- Поскорей бы...
Извлеченный из тела осколок звучно падает в таз, где краснеют рыхлые комки тампонов.
Варенька только вчера прибыла на полуостров Рыбачий, попав в госпиталь,
расположенный около хребта Муста-Тунтури. С началом наступления поликлиника флота
послала на фронт несколько врачей, и Кульбицкий, уступив настояниям Китежевой,
отправил и ее. В первую же ночь Варенька не спала совсем, помогая госпиталю
эвакуировать в губу Эйна выздоравливающих; войска готовились к штурму хребта МустаТунтури,
и требовалось освободить как можно больше коек.
На рассвете у подошвы перешейка завязались короткие стычки гренадеров с нашими
дозорами. Потом со стороны Мотовского залива подошли эскадренные миноносцы,
готовые к открытию огня, и Варенька, выбирая свободную минуту, взбиралась на высокую
сопку, всматривалась в даль, - ей казалось, что среди кораблей она угадывает знакомые
очертания "Летучего". Первые раненые, которых Вареньке пришлось оперировать, вели
себя нервно, шумели в коридоре, спрашивали у проходивших сестер - который час? Они
знали час, назначенный для штурма, в котором им уже не придется участвовать...
- Все, - говорит Варенька, откладывая корнцанг. - Сестра, готовьте раненого в
перевязочную.
Моя руки под краном, она напряженно думала о том, что где-то совсем рядом лежат в
снегу солдаты, а на скользких орудийных площадках миноносцев раскачиваются
комендоры.
Под ногами вздрогнул облицованный каменными плитами пол, еще раз, еще. Вода из
крана забила сильными, упругими толчками.
Жалобно позванивая, закачался над операционным столом зеркальный абажур, и
раненый, испуганно посматривая на гранитный потолок, сам начал сползать со стола на
носилки.
- Сестра! - прикрикнула Варенька. - Скорее уносите раненого в перевязочную... Что
случилось? - спросила она, выбежав в коридор, у первого же встретившегося ей
санитара.
- Началось, - коротко ответит тот. - Наши батареи и миноносцы открыли огонь. Ну и
немцы, кажется, отвечать стали...
Варенька добежала до конца коридора, отдернула белую парусину, растянутую над
входом вырубленного в скале госпиталя. Небо над Мотовским заливом вспыхивало
короткими зарницами, и ветер, рвавший из пальцев обледенелый край парусины, доносил
оттуда яростные громыхания орудий.
Потом она посмотрела в сторону Муста-Тунтури и даже закрыла глаза - так было
страшно видеть этот залитый светом разрывов хребет перешейка. Стреляли не только
корабли, но и дальнобойные батареи; снаряды летели на укрепления врага сплошной
ревущей лавиной...
Неожиданно откуда-то выкатилась, нащупывая дорогу узкими щелями фар, дребезжащая
по камням полуторка. Шофер, распахнув дверцу кабины, крикнул:
- Эй, госпиталь... принимайте пленных!.. Пожилой фельдфебель-гренадер, на отворотах
тужурки которого блестели альпийские розы сто девяносто третьей гренадерской
бригады, до сих пор не понимал, как он оказался в плену. Содрогаясь всем телом на
холодной клеенке операционного стола и помогая санитарам стягивать со своих плеч
мундир, он говорил на ломаном русском языке:
- Муста-Тунтури - страшна!.. Это ваш артфайер - ошен страшна!.. Я восемь год был
фронт... Фермопилы, Албания, Крит, Нарвик, но сейчас страшна! Наш лапланд-зольдат -
сам смелый зольдат, он не боялся большой атак. Но ваш артиллерий мешаль быть
смелый...
У фельдфебеля было худое, заросшее курчавой бородкой лицо, острый кадык выпирал
наружу, и, когда он стал засыпать под действием наркоза, его черные, словно обугленные,
губы долго шептали одно лишь слово:
- Alpendruken... Alpendruken...
Только закончив операцию, Варенька вспомнила, что это слово означает "кошмар", и
сказала:
- Ну, для этого кошмар кончился... Цел будет...
Муста-Тунтури содрогался от взрывов, с его вершин рушились в пропасти лавины камней,
сдвинутые с места, сползали в долины ущелий пласты столетних снегов.
Платов, едва раздался сигнал, зовущий на штурм, выбежал из блиндажа; продираясь через
колючие завалы развороченных проволочных "ежей", в кровь разодрал себе руки и даже
не заметил этого. Он не оглядывался по сторонам, но постоянно чувствовал, что рядом -
слева и справа - его товарищи тоже преодолевают первое препятствие. Вторым
препятствием оказался глубокий ров, заполненный кусками разбитого льда, под которым
чернела ледяная вода. Но штурмовая группа саперов уже перебросила через ров узкие
сходни. Не успели бойцы перескочить на другой берег, как перед ними выросло третье
препятствие. Громадные острые камни были в беспорядке свалены в длинную высокую
гряду, через которую почти невозможно перелезть без помощи товарища. Четвертого
препятствия никто не ожидал, готовясь уже вплотную схватиться с притаившимся
противником, но сильный ветер принес с океана снежный заряд, и оружие наступающих
на мгновение смолкло, - в белых пляшущих вихрях пропали ориентиры...
Так начался этот штурм, подготовленный огнем батарей и миноносцев, но исход его всетаки
зависел от физической и моральной подготовки одиночного бойца. Вот бегут они,
спотыкаясь и поддерживая друг друга, все выше, выше и выше. Перед ними -
вздыбленный снарядами, весь в ямах и рытвинах склон, круто взбирающийся к небу, и в
самом конце его нависает карниз скалы, усеянной блиндажами и дотами.
Все выше, все выше и выше!..
Рядом с низеньким майором скакал громадный волкодав, неся на спине сумку с
патронными дисками.
- Вперед, братцы, не отставать! - кричал майор, часто оборачиваясь и смахивая с лица
кровь. Кто-то громко ахнул, скатываясь под откос по скользкому насту. Но остальные,
даже не посмотрев, продолжали упрямо взбираться наверх.
Брызнули огнем ожившие пулеметы, над головами со свистом прошелся смерч
разноцветных трасс.
- Ложись! - крикнул майор и вдруг, пошатнувшись, покатился вниз. Платов не мог
остановиться сразу и несколько шагов бежал еще, потом рухнул в снег. Прижатый к земле,
он долго пролежал без движения. А когда поднял голову, то вместо кустов, росших до
этого перед ним, увидел коротко и жестоко торчащие, как щетки, прутья - все, что
оставили пули...
Доты на мгновение затихли. Было даже слышно, как переговариваются гренадеры, со
щелканьем вставляют новые диски взамен израсходованных. Вдали, доносимое эхом,
перекатывалось по ущельям "ура!" и снова глохло в треске автоматной стрельбы. А здесь,
на этом склоне, взбегающем на крутизну перевала, наступление задерживалось. Все
лежат, и он тоже лежит, от жаркого дыхания в снегу образовалась уже глубокая ямка.
Сзади, припадая к земле, перебежками двигаются чем-то нагруженные фигуры. Это
связисты тянут провод командиру роты. Внизу совершенно открыто - прятаться
некогда - артиллеристы тащат по снегу полковые пушки. Видно, как они наваливаются
на вязнущие колеса. "Сейчас ударят, - подумал Платов, - все-таки попробую".
Скатившись под уклон, он резко задержал свое падение и - боком, боком - втиснулся в
расщелину скалы. Все три амбразуры ближайшего дота старательно крошили над его
головой камни, выскабливали мелкую щебенку. Но, вжимаясь в землю, он все полз и полз,
пока дот не очутился совсем рядом.
Теперь затяжные всхлипывания пулеметов раздавались под ним, откуда-то из-под земли.
И совсем неожиданно он наткнулся на дверь дота, потянул ее на себя. Дверь поддалась, он
увидел освещенную подвесными фонарями внутренность дота и широкие спины
гренадеров, стоявших за щитами амбразур. Медленно, совсем не торопясь, Платов поднял
автомат, провел длинную очередь из угла в угол. Потом, шатаясь от внезапной слабости,
выбрался на крышу дота, крикнул:
- Можно идти!..
Над головой уже летели через хребет со свистящим шорохом снаряды. "Илы" выходили из
пикирования, оставляя за собой звуки разрывов, от которых земля вздрагивала через
равные промежутки времени: "Ах!.. Ах!.. Ах!.." Наступление шло, как согласованная,
четкая, но напряженная и тяжелая работа
Рассвет занимался над вершинами хребта скупой и холодный. Ветер переметал с места на
место сыпучие снега, круглые горошины фирна скатывались в низины. В синих сумерках
ущелья, куда небесный свет просачивался с трудом, ярко вспыхивали взрывы.
Хребет Муста-Тунтури оставался позади, впереди уже виднелись холмистые равнины
печенгских тундр. В течение ночи бойцы полуостровов с боями перевалили перешеек,
захватили все главные горные тропы и сбросили гренадеров в низину, не давая им
закрепиться на южных склонах Муста-Тунтури. Одни только фанатики, обложив себя
дисками и бутылками с крепким ямайским ромом, еще продолжали сидеть в
бетонированных дотах, стреляя в спину бойцов...
Где-то на высоте громыхнул взрыв, и верхняя часть скалы на глазах у всех отделилась и
понеслась в ущелье, увлекая за собой лавину мелких и крупных камней; обвал разрастался
с угрожающим грохотом, в воздухе засвистели камни, которые, ударяясь о карнизы,
отскакивали от скалы все дальше и дальше.
Какой-то солдат, потерявший во время
...Закладка в соц.сетях
