Жанр: Электронное издание
Pikul-17
...алось отовсюду:
- Подвинься!.. А ты на палубу!.. Куда мой рюкзак пихаешь?.. На ногу наступил... Эх,
черт, кружку оставил!..
Матросы сидели на одном рундуке, и каждый немного грустил при виде знакомой
корабельной обстановки. Комендор с "охотника", наливая им кофе, говорил:
- А вы, я вижу, с флота?
- Мы все тут с кораблей, - отозвался Ставриди, растирая онемевшие от рюкзака
плечи. - С "Аскольда" мы, слышали такой?
- Теснота, - вздохнул Алеша, - куда ушли те три "охотника"? Вот бы на них...
- Нельзя, - ответил комендор. - Высаживать мы вас будем, а те три демонстрацию
перед немцами устроят: как бы тоже десант хотят высадить. И пока они там из пушек
договариваются, мы вас тишком и скинем где-нибудь...
Кружка, стоявшая на рундуке, неожиданно поползла по гладкому линолеуму, кофе в ней
покрылся мелкой рябью.
- Кажется, пошли, - матрос стал плотно задраивать иллюминаторы.
- Пошли, - весело сказал на мостике Вахтанг. - Я тебя, лейтенант, уже не раз на своем
"сорокатрубном" по морям перекатываю. В сорок первом еще в Норвегию ходили,
помнишь?..
Ярцев осмотрел темный горизонт, покрытый стелющимися по ветру полосами пены,
коротко заметил:
- Штормит... Сколько?
- Ерунда! Шесть, - отмахнулся Вахтанг и, поднимая меховой капюшон, добавил: - У
нас, лейтенант, есть такой закон. Баренцево море любит, когда с ним обращаются только
на "вы", но мы, однако, предпочитаем иметь с ним дело только на "ты"... Вах, дьявол!
Шальной гребень волны вскинулся на мостик, с шумом прошелся над головами людей,
сливаясь в кипящий водоворот. Потом вода схлынула, словно испугавшись чего-то, и на
палубе, на парусиновых обвесах, на поручнях - на всем засветился тонкий голубоватый
ледок.
"Так и обледенеть недолго, матросы в сосульки превратятся". И старший лейтенант
крикнул комендорам, стоявшим у орудий:
- Надеть штормовые костюмы!..
Из кубрика, где сидели десантники, неожиданно вырвалась песня и понеслась над морем
сквозь шторм и ветер:
Прощайте, скалистые горы, На подвиг Отчизна зовет. Мы вышли в открытое море, В
суровый и дальний поход...
И чистый молодой голос выводил песню из люка на простор, где в нее сразу вплетались и
шум воды, и скрип мачты, и заунывные причитания ветра в обледенелых снастях.
А волны и стонут, и плачут,
И бьются о борт корабля,
В далеком тумане растаял Рыбачий -
Родимая наша земля...
- Так и хватают за сердце, - вдруг затосковал Вахтанг и, оглянувшись, махнул рукой: -
Смотри, лейтенант, песня-то как подходит: вот он, Рыбачий, тает в далеком тумане!..
Низкая, прижатая к воде земля полуострова смутно брезжила во мгле полярной ночи.
- Это хорошо, - сказал Ярцев; подумал о чем-то и добавил серьезно: - Хорошо, что
поют люди...
Откуда-то с севера, приближаясь к "охотнику", катился по волнам седовласый клубок
метелей, и боцман Чугунов поспешно доложил:
- Справа по борту, курсовой - сорок пять: "снежный заряд"!
- И, кажется, идет прямо на нас, - присмотрелся Вахтанг. - А ну, задраить
вентиляторы!., люки, двери!.. Застегнись, лейтенант, как следует, наушники спусти на
шапке, а то...
И - не успел договорить. Все кругом заметалось, заплясало в белом вихре. Мокрые
метельные клочья хлестали по обвесам, хлопала натянутая парусина. Ничего не было
видно в белесой мгле. Снег летел горизонтальными пластами, покрывая наветренный
борт катера толстым наростом, который тут же жадно слизывали волны. Холодная крупа
забивалась за шиворот, лезла в уши, в рот, в ноздри. Нельзя было вдохнуть, чтобы сразу не
ощутить вкус снега.
Взъерошенный кавказец, зачем-то отбиваясь руками, точно на него напал рой жалящих
пчел, кричал:
- Хорошо, хорошо!.. Вах, как хорошо!..
И лейтенант Ярцев, прислушиваясь к барабанному бою снега по капюшону, думал: "Это
действительно хорошо... не сразу заметят с берега..." Когда же "заряд" укатился по
волнам в сторону Рыбачьего и лейтенант скинул капюшон, горизонт ночного океана
показался ему ослепительно чистым.
- Берег! - крикнул мичман Назаров, вытягивая руку. - Катера прикрытия вышли к
берегу!..
До "двести шестнадцатого" докатился неровный гул батарей. Яркие клубки
осветительных снарядов, точно шаровидные молнии, разрезали мрак огненными
струнами. Мертвыми узлами сплелись лучи прожекторов, и, казалось, никто и никогда
уже не сможет их распутать. Катеров не было видно, но вспышки разрывов указывали их
место, и море в этом районе было неестественно зеленое, словно освещенное изнутри.
- Смотри, лейтенант, - сказал Вахтанг, - это они делают, чтобы твои люди в целости
высадились... Понимать надо, на какое дело идете!
- Вон там утес, такой высокий, видишь? - спросил Ярцев.
- Вижу!..
- Заводи катер туда, там и высадимся.
Неожиданно голубой луч прожектора, словно меч, рассек темноту сверху донизу и уперся
слепящим глазом прямо в борт "охотника".
- Шашку!.. Боцман, - шашку!..
Чугунов с быстротой пружины выбросился из турели. Прыгая по уходящей из-под ног
палубе, в мгновение ока очутился на корме. Раз! - и шашка с разбитым капсюлем
полетела в воду, где начала извергать клубы дыма. Прожектор замер на этой шашке, а
катер сразу вырвался из яркого луча света.
- Чуть не погубили, - облегченно выдохнул Беридзе и посмотрел в ту сторону, где
катера прикрытия вызывали на себя огонь немецких орудий; враги, не подозревая
истинной цели появления катеров, вводили в бой новые и новые батареи, и все их
внимание теперь было собрано на этом лишь крохотном участке моря.
- Право на борт! - скомандовал Вахтанг. - Десантникам пора выходить на палубу,
готовиться к высадке!
Берег наплывал на катер высоким темным барьером. Ночной прилив скрывал под водой
острые кошки рифов. Чугунов, стоя на носу "охотника", наугад совал в темные волны
длинный шест с пестрыми отметинами футов, зычным голосом докладывал о глубине на
мостик. Сильные течения прибойной полосы швыряли катер то вправо, то влево, и
Вахтанг возбужденно покрикивал на рулевого:
- Ты что мне свою фамилию на воде пишешь? Я ее и так знаю...
Внезапно катер сел на камни, противно заскрежетав днищем. Все на мгновение
растерялись, и лишь Вахтанг остался спокоен.
- Вах, ерунда! - сказал он. - Десантники сойдут, и "охотник" сам встанет на чистую
воду... Можно начинать высадку!
Одетые в непромокаемые костюмы, комендоры первыми попрыгали за борт. Морские
пехотинцы собирались уже "сигать" вслед за ними, но Вахтанг остановил их:
- Куда, куда? Вас понесут...
Алеша Найденов сел на плечи боцмана Чугунова, тот понес его к берегу, нащупывая ногой
перекатывающиеся скользкие камни.
- И не обижайся, - покряхтывал он. - Мы-то вымокнем - и ляд с ним, а вот вам еще
воевать надо...
Поставил его на землю, сказал: "Ни пуха ни пера!" - побрел в черной воде за другим.
Скоро "охотник" сошел с мели и сразу же направился в открытое море, где еще горела
вдали на волнах дымовая шашка. А лейтенант Ярцев, выбравшись на берег последним,
пересчитал людей, тихо скомандовал:
- Цепочкой... бегом... марш!
Это не так-то легко - бежать километр, два, три, если ты обвешан оружием и кладью.
Это тем более трудно, когда под ногами острые камни, топкая подушка ягеля, когда путь
преграждают стремительные ручьи, завалы векового снега. Но их ведет человек, в
которого все бесконечно верят, и если им говорят: "Бегом!" - значит, надо бежать -
километр, два, три, сколько он прикажет.
- Ложись!..
Во тьме мелькнул огонек спички, прикрываемой ладонями, - какой-то гитлеровец не
спеша прошел мимо.
- Егерь, - определил Найденов.
Ярцев повернул к нему свое лицо, шепнул в ответ:
- Гренадер, они выше егерей ростом...
"Все-то он знает", - с завистью подумал аскольдовец и решил не отставать от
лейтенанта. Наткнулся на какой-то провод, выдернул из ножен тесак, хотел резать. Ярцев
перехватил его руку.
- Ты что, - сказал он, - все дело погубить хочешь? Это сигнализация.
И снова бежали один за другим, бесшумные, быстрые, невидимые. Наконец прозвучала
команда остановиться, и Ярцев, заведя свой отряд в глухую низину, сказал:
- Рейд начали благополучно. Поздравляю! Впредь не курить, не разговаривать, не
отставать, не бросать ничего, не греметь оружием, не есть, не пить, пока я не дам
разрешения...
"Не... не... не" - хотя бы одно "да"!
И почему такая таинственность?.. И куда идут эти люди?.. И что они будут делать в
ночной тундре?..
Об этом знают все, кто идет с лейтенантом Ярцевым.
Но умрут - не скажут!
Пункт второй
Теперь в стране Суоми было два генеральных штаба, и во главе их стоял один и тот же
человек - генерал Айро, о чем знали в то время немногие. В провинции он посылал
приказ в соответствии с условиями мирного договора: демобилизация, сдавать оружие,
офицеров по домам, - и в этом случае Айро являлся начальником одного штаба. Но вслед
за этим приказом, и даже раньше его, долетал до провинций другой: оружие прятать,
членов партий перевести на казарменное положение, - и в этом случае Айро был уже
начальником второго, неофициального штаба.
Так, например, лейтенант Суттинен был назначен следить за ходом демобилизации в
одном полку. Просмотрел списки: на трех солдат-резервистов приходился один, а то и два
шюцкоровца. Что ж, резервисты - домой, шюцкоровцы - в казарму. С офицерами -
тоже: подобрал только надежных, хорошо знающих местность, уже втянутых в сети
заговора. Это было легко, тем более что проверить невозможно - какие они, эти
офицеры, а пункт второй мирного договора, заключенного в Москве, вменял финскому
сейму в обязанность сохранить определенный контингент своей армии. Эти войска
должны были до 15 сентября освободить территорию своей страны от гитлеровцев.
Но этот второй - неофициальный - штаб намеренно (заговорщики понимали это)
оттягивал разоружение немецких войск в Лапландии, и только лишь 1 октября финские
войска выступили в поход для выполнения пункта второго...
Роту, состоявшую из одних шюцкоровцев-ветеранов, вел лейтенант Рикко Суттинен.
Нахлобучив на лоб козырек кепи, он сумрачно шагал впереди колонны.
Холодный ветер сильно дул навстречу, обжигая лицо и открытую шею. По обеим
сторонам дороги тянулся чахлый березняк и осинник. Путь колонне часто перебегали
пугливые зайцы. Однажды ленивой рысцой протрусил невдалеке поджарый волк и, сев
тощим задом на кочку, неожиданно завыл - протяжно и нудно.
Суттинен прогнал волка выстрелом. Ему не нравилось все: эта колдобистая лесная дорога,
этот волчий вой, эта трепетная тоска осин и... пункт второй мирного договора. Нехорошие
мысли теснились сейчас в голове лейтенанта. Отец, недавно посетивший вырубки
"Вяррио", писал, что лесорубы работают плохо, прибыли падают. Да и как им не падать,
если целлюлозные комбинаты бездействуют, а главный заказчик, всегда нуждавшийся в
строевом лесе, - Германия, вышел из игры, вырубив на прощанье лучшие участки?..
Суттинен опустил верха своего суконного кепи и застегнул его на подбородке. Было
мерзко, тоскливо, холодно. Пропустив мимо себя голову колонны, он громко
скомандовал:
- Не отставать!
И когда отставшие солдаты, бросив собирать клюкву, подтянулись, Рикко Суттинен снова
пошел впереди отряда.
Сейчас его тревожило даже не это. Только вчера он узнал о восстании лесорубов,
предводительствуемых каким-то капралом, и эта весть повергла его в смятение. Мало
того, что лесорубы бросили хозяйские вырубки и с топорами пошли выполнять пункт
второй, не дожидаясь, когда за это возьмется армия (что уже говорит о непростительном
своеволии), но если бы только это! А то ведь...
"Революция в лесу, вот что, - трезво думал Суттинен, - по всей стране идет шатание,
программы новых партий еще только выявляются, достаточно одной искры, чтобы..."
- Не растягиваться! - повторил он команду, боясь высказать то, что таилось за этим
"чтобы", и даже подсчитал ногу: - Юкс, какс, колмэ!..
Потом, отвинтив горлышко фляги и перехватывая завистливые взгляды капралов,
Суттинен отхлебнул водки. Лес начинал редеть, быстро темнело. Кругом не было видно
ни одного огонька, и от этого звезды, трепетно разгоравшиеся в ночи, казались еще
выпуклее, еще ярче. Приближалась полоса, за которой могли встретиться немецкие
гарнизоны.
Скоро дорога вышла на развилок, где высился столб, фанерные стрелки которого
показывали: направо - деревня Куусиниеми, влево - Коккосалми.
И здесь же, на развилке, стояла телега с высоко задранными оглоблями. Лошади не было,
а на замшелом камне сидел старый сгорбленный финн-крестьянин, которого трудно было
даже отличить от камня.
- Чего ты сидишь здесь, старик? - спросил Суттинен.
- Жду свою лошадь.
- А где она у тебя?
- Там, - и старик махнул рукой в сторону Куусиниеми.
- Так что же ты ждешь?
- Лошадь...
Суттинен нетерпеливо топнул ногой, обутой в брезентовый сапог.
- А почему она у тебя там, - он тоже махнул рукой вправо, - а твоя телега здесь?
- Лошадь отобрали немцы.
- Значит, они стоят в Куусиниеми?
- Да.
- Так иди за ней в Куусиниеми.
- Зачем? - ответил финн. - Я жду лошадь из Коккосалми, - и он опять махнул рукой
влево.
Суттинену захотелось ударить старика, но ударить его - это все равно, что ударить
камень.
- Я жду лошадь из Коккосалми, - слегка усмехнулся крестьянин, очевидно, поняв
состояние офицера. - Там стоят наши лесорубы: они обещали забрать лошадь у немцев.
Внук приведет ее сюда, и я поеду дальше,..
- Так, значит, лесорубы в Коккосалми? - спросил Суттинен.
- Да, но скоро уйдут...
Лейтенант снова приложил к губам флягу. Вытерев подбородок рукавом шинели и
морщась, он задумался:
"Надо идти, но куда?.."
Думал он недолго, и через несколько минут рота лахтарей уже шагала не в Куусиниеми,
где находились немцы, а в Коккосалми, где стояли лесорубы...
Коккосалми - небольшая деревушка, окна которой светились прямо в озеро, заплывшее
ледяным салом. Мысок, на котором в беспорядке раскинулись убогие избы, с трех сторон
окружен водою. Узкий, заросший кустами перешеек, как мост, соединяет селение с
берегом. Суттинен сразу оставил здесь засаду, чтобы ни один ляскхикаппинец не мог уйти
из деревни.
Возле крайней избы стояла низкая крестьянская подвода. Какая-то рослая девка-батрачка
в паневе и лаптях на босу ногу грузила мешки. Выступив из тьмы, лейтенант зажал девке
рот и сказал:
- Тихо!.. В этой избе лясккикаппинцы есть?.. Тогда постучи в окно. Скажи, что тебе
тяжело, пусть придут - помогут. Да смотри, не сболтни лишнего, - он отпустил ей рот и
помахал перед ней плеткой.
Девка робко стучала в ставни.
- Без шума, одними пуукко, - предупредил Суттинен своих лахтарей.
Хлопнула дверь. Раздался сочный, веселый голос:
- Ну что, Лемпи, одной не справи...
И тут же свалился под ударом ножа. Второй лесоруб с криком: "Немцы!" - рванулся
обратно. Но его схватили за ноги и поволокли по земле, мозжа голову прикладами.
Третий успел выпрыгнуть в окно с другой стороны крыльца и тоже был зарезан
лахтарями, сидевшими в кустах.
С другого конца деревни громыхнул выстрел. Вслед за ним загундосил колокол церкви.
Собаки, надрываясь от лая, хрипели и выли, стараясь порвать цепи. В хлевах кричал
напуганный скот, билась в клетях разбуженная домашняя птица.
На улицу, залитую светом луны, выскакивали всполошенные лесорубы, хватая оружие,
чтобы отразить нападение немцев, как им казалось.
Но, увидев солдат регулярной армии, с которыми еще вчера они сидели в окопах,
лясккикалпинцы в замешательстве остановились.
- Не смей! - крикнул один из них, выступая вперед. - Мы ваши братья! Мы не сделали
ничего плохого! Нам надо объединиться, вместе будем гнать немцев из Суоми!..
- Пли! - ответил Суттинен, положив маузер на сгиб локтя. - Не разговаривать с
бунтовщиками!.. Стрелять!
И, сатанея от бешенства, повторил несколько раз, давя при каждом слове на спусковую
собачку маузера:
- Стрелять, стрелять, стрелять!..
Тогда лесорубы молча двинулись на лахтарей плотной жарко дышащей стеной, и от звона
топоров по каскам покатилось над озером звонкое эхо.
Лязг затворов, выбрасывающих пустые гильзы; приглушенные выкрики убиваемых; резкие
толчки выстрелов, направленных прямо в живот; треск ломающихся штыков - все
перепуталось и перемешалось...
Среди лясккикаппинцев выделялась могучая фигура капрала. В разорванном мундире,
босой, с лицом, залитым кровью, он метался в ночи, как свирепый вепрь, и там, где
пролетал он, крича: "Круши-и-и!.." - там оставалась за ним широкая просека, словно не
людей рубил он, а кустарник.
Увидев лейтенанта, капрал бросил в него издали свой нож, и пууко, пролетев в воздухе,
вонзился в плечо офицера, пробив толстое сукно шинели.
Суттинен вырвал из плеча острое лезвие и, зажимая пальцем бьющую из раны кровь,
крикнул:
- Этого - живьем!..
Сила солому ломит (эта пословица есть и у финского народа), и лясккикаппинцы, ряды
которых редели на глазах, откатывались под натиском лахтарей к озеру. Некоторые уже
вошли по колено в ледяное стылое сало и продолжали рубиться, падая и захлебываясь
водою. Последняя горстка людей, окружив капрала, отбивалась изо всех сил, пока на них
не навалились со всех сторон, на одного - десять, и не связали по рукам и ногам...
- Ведите их к школе, - сказал Суттинен и, шатаясь от внезапной слабости, пошел, не
оборачиваясь.
В школе он занял комнату учительницы, вмиг разрушив создаваемый годами уют старой
девы. Широкая скатерть была разрезана на полосы. Лейтенант лежал, ерзая от боли
сапогами по простыням, а ротный фельдшер, равнодушный парень с тупым веснушчатым
лицом, делал ему перевязку.
На этот раз Суттинен допил содержимое фляги до дна и закусил горстью кислой клюквы,
приготовленной учительницей к чаю. Крепкая водка, пахнущая метилом, ударила в голову
как-то сразу, покорила боль в плече, и повеселевший офицер встал:
- Где эти?..
На школьном дворе, окруженные со всех сторон лахтарями, стояли "эти". Израненные
лесорубы подпирали плечами друг друга, и когда на крыльце появился Суттинен, они
вскинули головы.
Лейтенант подошел к лясккикаппинцу, стоявшему с краю.
- Ну?..
Лесоруб качнулся назад всем телом, словно для удара.
- Сволочь! - крикнул он. - Разве для этого Энкель подписал в Москве договор?
Вспомни... Или для тебя нет законов?
Суттинен размахнулся - хрястнул лесоруба в висок рукоятью маузера.
- Вот тебе второй пункт!
Лесоруб не упал только потому, что плечи его соседей могуче сдвинулись, оставив его
стоящим.
Суттинен подошел к другому лесорубу, поднял руку для нового удара и... опустил маузер.
Перед ним стоял его бывший капрал Теппо Ориккайнен.
- Ты?.. Это ты, сатана перкеле!
- Да, я, - ответил капрал.
Суттинен пошатнулся и закричал яростно, выдавая свой страх:
- Замолчи!.. Уведите их, расстреляйте... И его... в первую очередь - его, вот этого
рыжего!..
Три залпа рванули ночную тишину за околицей. Сутги-нен доедал в комнате учительницы
мороженую клюкву. "Ха-ха, - облегченно засмеялся он, - пошел капрал на тот свет,
завилял хвостиком..."
- Эй, Вяйне, - позвал он денщика, - твой господин хочет спать!
Да, теперь он может заснуть. Суттинен следил за руками солдата, взбивавшего плоский
старушечий матрас, и думал:
"На "Вяррио" отец наберет вернувшихся из плена... А завтра пошлю гонца в
Куусиниеми... у нас еще не кончены счеты с русскими. Плевать я хотел на пункт второй
мирного договора!.. Если двурушничает сам генштаб, то что же остается делать мне,
солдату?.."
- О-о-о, я знаю, что мне делать, - сказал он, - проклятым рюссам еще придется
схватиться с нами... Спать, спать, - повторил он и свалился в постель, не раздеваясь,
предоставив денщику стянуть с его ног узкие сапоги.
Когда солдат ушел, стало тихо. Было слышно даже, как шумят на ветру кусты за окном,
плещется вода в озере.
- Спать, спать, - пробормотал лейтенант, но сон не приходил. Снова начинало болеть
плечо. В холодных сенях, за дверью, ворочалась на охапке сена старуха учительница.
Неожиданно она глухо вскрикнула, и вслед за этим кто-то стал царапаться в дверь.
Суттинен, онемев от страха, боялся пошевелиться. Пот выступил у него на лбу, холодя
кожу, когда он увидел, что дверь, тихо скрипнув, начинает открываться.
Но того, кто ее открывал, не было видно.
Суттинен протянул руку к маузеру и поднял голову: на пороге лежал человек.
- Кто здесь? - хотел крикнуть шюцкоровец, но вместо крика с его трясущихся губ
сорвался лишь слабый шепот.
- Это я, - ответили также шепотом, и послышалось тяжелое дыхание.
- Кто ты?
- Это я, капрал Теппо Ориккайнен.
- Ты?..
Суттинен рывком сел на постели, прижался затылком к стене.
- Так, значит... так, значит, ты... Ты жив?.. Тебя не могли расстрелять?..
- Нет, Суттинен, в меня стреляли три раза, но я не могу... я не могу умереть... И я не
умру!..
Голова капрала упала на пол. Медленно, с громадным усилием он поднял ее и сказал:
- Я не могу умереть, пока... пока не... И вот я приполз, Суттинен, чтобы сказать тебе... я
приполз - сказать: ты - собака, Суттинен!.. И таких собак, как ты, много в моей
Суоми... Но запомни, Суттинен... придет час... и... в моей Суоми... да, в моей... не станет
таких собак!..
Голова капрала снова глухо стукнулась об пол. Лейтенант вспомнил о пистолете, который
держал в ладони, и спрыгнул с постели. Но, приставив дуло маузера к широкому затылку
предводителя лясккикаппина, он понял, что стрелять уже не надо...
Капрал Теппо Ориккайнен был мертв...
Даешь Печенгу!
После ударов войск Карельского фронта на Ухтинском, Кандалакшском и Кестеньгском
направлениях и освобождения от врага Выборга, Кондопоги и Петрозаводска;
после того как был восстановлен северный участок государственной границы СССР на
протяжении 1500 километров и Кировская железная дорога, освобожденная от врага по
всей длине, снова соединила Заполярье с центром страны;
после того как Финляндия, ввергнутая в войну реакционной поджигательской кликой
Таннера, Рюти и Маннергейма, признала себя побежденной и сложила оружие;
после мирных переговоров в Москве, которые еще раз продемонстрировали цели
благородной и гуманной политики Советского правительства по отношению к малым
странам и принесли исстрадавшемуся финскому народу долгожданный мир;
и, наконец, после того как был решен затянувшийся на целое столетие вопрос о границе
России на Крайнем Севере и русскому народу снова возвращались искони русские земли
древней области Печенги, -
наступление в Заполярье стало делом ближайшего будущего...
Никто не знал, когда пробьет час для удара по горно-егерской армии Дитма, но десантные
отряды, печатая шаг, уже распевали:
Ай, Муста-Тунтури,
С тебя видно море.
Только, егерь, не дури,
Сидя за горою.
Предстоит переплыть
Нам Титовку-реченьку,
Берегись, гренадер,
Дае-ешь Пе-еченгу!..
Близость наступления чувствовалась во всем: в постоянно прибывавших на вокзал
воинских эшелонах, в гуле неба, которое пересекали летевшие на запад эскадрильи
бомбардировщиков, в необычайном оживлении рейда и гаваней, а однажды по улицам
Мурманска проползли даже грохочущие громадины танков. Казалось, что все только и
живут подготовкой к наступлению.
В один из пасмурных октябрьских дней, когда балтийские матросы выходили под огнем
из полосы прибоя на дюны острова Хиума, - в этот день представители частей и
кораблей Северного флота собрались в актовом зале Дома флота. Зал был освещен по
случаю торжественного заседания, как в мирное время, и в ярком сиянии сотен
электрических люстр и плафонов сверкали, искрясь золотом и серебром, многочисленные
медали, ордена, галуны старшинских нашивок и блеск офицерских кортиков.
После доклада вице-адмирала на трибуну поднялся офицер и объявил:
- Слово для зачтения воззвания Военного Совета Северного флота к североморцам имеет
лейтенант Самаров!..
Олег Владимирович прошел через весь зал и, приняв от члена Военного Совета текст
воззвания, подошел к рампе.
- "Товарищи североморцы!" - Его голос звучал в полную силу и был насыщен
сдержанной страстью, он прочел всего два слова, но прочел их так, что все сразу
почувствовали себя свидетелями и участниками чего-то огромного и великого.
...Теперь этот листок с текстом воззвания лежит под стеклом в залах Музея русской
морской славы, и посетители рассматривают его как священную реликвию. А в те дни это
был просто приказ, и Самаров громко, не торопясь, ясно выговаривая каждое слово,
прочел его, как читают приказы.
"Товарищи североморцы!
Героические полки и дивизии Красной Армии неудержимой лавиной идут
на запад. Великая и неугасимая сила ненависти к врагу пылает в сердцах
русских воинов. Очищается советская земля от гитлеровской нечисти.
Под сокрушительными ударами Красной Армии трещит и разваливается
гитлеровский блок. Все туже затягивается смертельная петля на шее
Гитлера. Чувствуя неизбежную гибель, враг сопротивляется жестоко и
отчаянно. Свою злобу и бессилие фашисты вымещают на беззащитных
жертвах. Но дни гитлеровцев сочтены. Спасения им нет и не будет!..
Славные морские пехотинцы!
Решительно прорывайте вражескую оборону, взламывайте ее на всю
глубину. Стремительно и неудержимо сбивайте гитлеровцев с их
оборонительных рубежей. Вперед, за огневым валом! Смелому бойцу не
страшны траншеи и окопы, блиндажи и доты. Смелость и отвага города
берут!..
Герои надводных кораблей!
Ни одного корабля противника не выпускайте из порта Печеней (Петсамо).
Топите и захватывайте их. Всю силу огня обрушьте на гитлеровцев. Дерзко
и смело высаживайте десантников-пехотинцев. Обеспечьте бесперебойный
подвоз боеприпасов и продовольствия.
Товарищи североморцы!
Военный Совет Северного флота призывает вас с честью исполнить свой
воинский долг, возвеличить славу Военно-Морского Флота.
Родина-мать благословляет вас на боевые подвиги во славу нашего народа,
во имя победы.
За честь и свободу советского народа!
За нашу прекрасную Родину!"
Самаров кончил читать, и оркестр заиграл гимн. Все поднялись с мест, и каждый
невольно сказал себе.
- Теперь пора!..
"Мой дорогой Юсси..."
Кайса появилась на пороге полусгоревшего дома, держа в руках дорогое манто. Она
накинула его на узкие плечи, задорно крикнула:
- Юсси, мне идет... правда?
Пеккала опустил бинокль, придирчиво осмотрел ее:
- А ну, повернись... Так-так...
Кайса кокетливо переступала ногами по закопченному снегу, словно вертелась перед
зеркалами в ателье универмага Стокмана на Алексантеринкату в Хе
...Закладка в соц.сетях
