Жанр: Электронное издание
Pikul-17
...однее - слава богу!
А Вахтанг продолжал:
- ...Один след на песке точно такой же, как от моего ботинка. - Он поднял ногу,
показав свой каблук с клетчатой нарезкой. - А что вы скажете, если это Прохор
Николаевич идет с ними?.. Ведь такие ботинки, я знаю точно, интенданты всего месяц
назад выдавали, и знаете кому? Только командирам кораблей!
- Так значит, - сказала Ирина Павловна, - значит, они все-таки добрались до берега и
решили... что же?.. Неужели они решили пересечь Новую Землю поперек?
- Выходит, так.
- Но с восточного берега до Малых Кармакул около двухсот километров. Местность
непроходимая. Пускаться в такой путь, не имея пищи, неся на себе раненых, - это, по
меньшей мере, безумие!
- Может быть... может быть... - задумчиво сказал Вахтанг. - Но я, Иринушка,
чувствую, что они самое малое через неделю будут здесь...
Когда лейтенант Пеклеванный, которому не терпелось поделиться этой новостью с
аскольдовцами, ушел, Ирина Павловна спросила:
- Почему ты не уезжаешь в отпуск?
Вахтанг ответил не сразу.
- Ты пойми, я не могу ехать сейчас, оставив тебя в таком состоянии. Ведь мы все-таки
друзья, Иринушка...
- И не только друзья, - сказала она, - но живем одной семьей все эти годы. Я скажу
даже больше: после Сережки и Прохора ты, Вахтанг, самый дорогой для меня человек. Я
благодарна тебе за очень многое и сейчас прошу как друга: уезжай, надо отдохнуть,
впереди тебя ждет еще столько всего!..
В этот день она уговорила его уехать. Прощаясь с нею, Вахтанг сказал;
- Хочу сделать тебе маленький подарок. Хочу и в то же время боюсь, что поймешь этот
подарок неправильно...
- Ну? - спросила Ирина Павловна, настораживаясь.
Вахтанг вынул из кармана старенькую потрепанную брошюру, протянул ее Рябининой. С
обложки, из круглого овала, под рубрикой "Стахановцы моря", глянуло суровое лицо
мужа.
- Вот, - сказал Вахтанг, - я знаю, что ее нет на вашей книжной полке. Прохор хранил
брошюру в каюте на "Аскольде". Возьми!..
- Так значит, - нахмурилась Ирина Павловна, - ты тоже не совсем веришь, если...
Он не дал ей договорить:
- Вот, я и боялся, что ты растолкуешь мой подарок иначе. А на самом деле все так
просто: ты прочитай эту брошюру, и ты поймешь, что он вернется. Обязательно!..
И когда Вахтанг распрощался с нею, Ирина Павловна с брошюрой в руках долго сидела у
окна, листая посеревшие от времени страницы. Ведь эта брошюра знакома ей давно, еще
до войны. В таких тоненьких скромных книжонках была напечатана не одна
автобиография капитанов стахановских траулеров.
Неумелым, корявым языком капитаны бесхитростно описывали свои жизни. В этой серии
брошюр была и автобиография Рябинина. Она напоминала сжатую до предела
математическую формулу, настолько в ней все было упрощенно. Если некоторые из
капитанов, памятуя о законах литературы, еще кое-как и пытались описать свои
треволнения, поставить в каком-нибудь месте всеискупляющее многоточие, то Рябинин
ограничился простым перечислением фактов.
Но Ирина Павловна видела за этой брошюрой очень многое: строчки упруго выгибались,
как штормовая волна, и вот он, ее муж, обледенелый и усталый, простаивает четвертую
ночь на мостике: идут косяки сельди, он ловит ее первый в стране, тридцать девять тысяч
центнеров улова. Москва, Кремль, орден Трудового Красного Знамени, в их квартире
тесно от корреспондентов, а вечером он говорит ей: "Ирина, это все ты, у меня только
руки..." Она просыпается по ночам и видит склоненную над столом широкую спину мужа;
получив в командование недавно построенный "Аскольд", Прохор уже не доверяет одним
лишь морским навыкам. Но оказалось, что простоять за штурвалом при ветре в двенадцать
баллов проще, чем разделить многочлен на одночлен. "Спи, спи, - ласково говорит
он, - я хочу иметь свою голову на плечах..." Ирина ходила за ним следом, объясняя
непонятное, расспрашивая о прочитанном; потом стала подкладывать ему на стол книги:
Дерюгина, Книповича, Зернова, Вернадского, Месяцева; совала в карман пальто вместе с
бутербродами свернутые в трубку журналы "Рыбное хозяйство", и он - читал... Ирина
еще не знала ни одного человека, который бы читал столько. Прохор никогда не
расставался с книгой, и чуть свободная минута - книга сразу подносилась к глазам. Об
успехах его "Аскольда" уже стали писать за границей, но - война!..
Да, видно, прав был Вахтанг, говоря: "Прочитай эту брошюру, и ты поймешь, что он
вернется..." И она вдруг поняла, что - да, он вернется, потому что не может погибнуть на
полпути, потому что вся его жизнь - это борьба и еще раз борьба!
Часы пробили полночь. До слуха женщины донесся отдаленный вой корабельной сирены.
Ирина встала. Схватилась за сердце. Что это? Или показалось? Может, все ложь,
неправда? Подбежала к окну, отдернула штору. Вот сейчас, сейчас с моря выйдет на рейд
"Аскольд", бросит якоря, и она разглядит на его мостике коренастую фигуру мужа.
Но со стороны моря стремительной затаенной тенью проскользил эскадренный
миноносец и, не бросая якорей, подошел к причалам завода.
И где-то по темным, замаскированным улицам военного города сейчас шел лейтенант
Пеклеванный, направляясь на новое место службы.
"Где же ты, Прохор?!"
День восьмой
Шестнадцать матросов стоят по колено в рыхлом, сыром снегу и смотрят на него. В глазах
смятение и тоска близкой смерти. Семнадцатый лежит, подостлав под голову бушлат, и
хрипло дышит.
- Может, не надо вставать? - спрашивает он. - Куда идем, командир? Восьмой день, а
моря нет... Нет моря! Гиблое место... Тундра, командир... Амба!..
Плечо к плечу, согревая друг друга, стоят шестнадцать матросов. Рябинин вытаскивает из
снега правую ногу и сразу по самые локти зарывается в снег руками. Вот поднимает
левую, и всем видны вылезающие из ботинок синие раздувшиеся пальцы.
Он подходит к лежащему, сильным рывком поднимает его на ноги.
- Стой! - говорит он. - Будет море. Сегодня будет!..
Серый рассвет начинается над Новой Землей. Из помутневшего за ночь неба показывается
тусклое, затянутое туманной дымкой солнце. Оно светит матросам в спину. Матросы идут
на запад, где можно встретить редкое жилье человека.
В расщелинах скал лежат тысячелетние ледники. Бесконечные фирновые поля покрывают
низины, и крупные горошины снега тоскливо скрипят под ногами. Отряд то поднимается
по склону, то спускается вниз.
Внизу тихо, лишь иногда слышно, как журчат выбегающие из-под толщи льдов ручьи да
завывают наверху океанские ветры. Иногда на пути попадаются огромные завалы
сыпучего щебня. Острые камни обдирают ступни ног. Матросы обматывают
окровавленные ноги голландками и, поддерживая друг друга, идут по щебню, стискивая
от боли зубы.
И только когда отряд спускается с гор, идти становится легче. Глаза, уставшие от
раздражающего сверкания снегов, отдыхают на коричневых покровах лишайников. Коегде
пробивается между камнями тощая травинка, а иногда выглянет одинокая семья
чахлых полярных цветов. Ползучие березы опутывают подножия скал, и полярные ивы
качаются на ветру жалкими стебельками. Растет такое деревце, которому уже триста лет,
а обыкновенный гриб, притулившийся сбоку, кажется по сравнению с ним великаном.
Матросы изредка оборачиваются и видят за собой сутуловатую фигуру командира. В руке
у него шлюпочный компас, на который он изредка посматривает, проверяя направление.
Люди знают, что в котелке компаса есть спирт. Вот если бы выпить его! Хотя бы глоток!
Кажется, сразу стало бы легче. Сколько им еще идти до спасительного западного
берега - никто не знает. Но два человека уже остались в тундре, и могилы их, наспех
заваленные камнями, страшными вехами отметили путь отряда.
Ящик подмоченных засоленных галет они прикончили на пятый день. Потом обшарили
все карманы и, вывернув их наружу, собрали последние крошки. И уже третьи сутки
матросы глотают снег и жуют ягель, пахнущий плесенью.
Вот разросшаяся в верхнем слое земли, ниже которого лежит вечная тундровая мерзлота,
крохотная ива с мелкими листиками, величиной с подсолнечное семя. Листья - большая
редкость в этом угрюмом крае. Матросы сразу обступают деревце, ломая нежные веточки.
Тяжело поднимая ноги, подходит Рябинин.
- Не останавливаться!.. Идти! - говорит он, глядя в пустое полярное небо.
Командир держится прямо. Он не ест траву. Он не падает и не садится на снег раньше
привала. Только у его рта залегает какая-то упрямая складка, которой никто не замечал
раньше. Она не сходит с его губ, даже когда он спит, и с каждым днем становится все
глубже и резче.
Люди все замечают. Им гораздо легче наблюдать за одним человеком, чем ему за всеми.
Они, например, знают, что через полчаса он снова повторит: "Идти!.. Не
останавливаться!" - и эта фраза неотступно следует за ними уже восьмой день.
Постепенно эти слова въедаются в сознание, и матросы тоже начинают повторять их про
себя, как пароль, как клятву, а то и просто как надоевшее до тошноты слово.
Труднее всего было идти Василию Хмырову. Сорвавшимся во время взрыва дальномером
его ударило в спину, когда он висел на штурвале, и теперь у него часто шла горлом кровь.
Он иногда падал, теряя сознание, и подолгу лежал в снегу с бледным, измученным болью
лицом. Матрос уже не раз со слезами на глазах просил, чтобы его оставили в тундре. "Ну
считайте, что меня с вами не было, - говорил он, и людям становилось жутко от этих
слов. - Пусть я погиб в море. Ведь об этом никто не узнает..." Но каждый раз Рябинин
подходил к нему и молчал смотрел на Хмырова. Тогда, отводя глаза в сторону, тот
вставал, и отряд двигался дальше.
Но сегодня матрос обождал, когда подойдет командир, и сказал:
- Не хотите оставлять - дайте пистолет. Я сам как-нибудь!..
- Ну и что?
- А застрелюсь! Не дадите - все равно подохну. От мук умру...
Рябинин остановился. Один человек не выдержал. Завтра пистолет попросят другие.
Почему же не хочет умирать он?.. Ведь ему сделать это как раз легче всех. Стоит только
приложить пистолет к виску, слабое усилие пальца - и все будет кончено.
Умереть легко. Даже очень легко.
Прохор Николаевич достал пистолет и, взведя курок, подал его матросу.
- На! Держи!
Пораженные люди сгрудились вокруг, не понимая, что происходит.
- Стреляйся! - сказал Рябинин, даже не глядя на Хмырова. - Но знай, когда мы придем
на базу - да, мы придем! - я доложу, что матрос Хмыров трус... А теперь - стреляйся!
- Не оскорбляй меня, командир! - гневно крикнул матрос, забыв про боль. - Я не трус!
Раненую лошадь и ту убивают...
- Дурак ты, - мрачно сказал машинист Корепанов.
- Хорошо, я был бы дезертиром, - продолжал Хмыров, - если бы находился в строю, а
то ведь...
- А кто же ты? - бешено крикнул Рябинин, бледнея от ярости. Он подошел к матросу и,
тряся его за погоны, прокричал в самое ухо: - А это что?.. Что это, я тебя спрашиваю?..
Крылышки ангельские?.. Отвечай! - Потом поднялся и уже спокойным голосом: -
Стреляйся, черт с тобой! Таких не жалко...
Тогда матрос кинул под ноги Рябинина пистолет и поднялся.
- Точка. Пошли, матросы...
В половине дня был сделан привал. Люди расстелили на земле шлюпочный парус и
попадали на него, уснув мгновенно тяжелым сном. А капитан-лейтенант все еще стоял,
прямой и спокойный. Старшина Платов, давно присматривающийся к командиру, решил
понаблюдать, что будет делать Рябинин, оставшийся сам с собой.
Вот капитан-лейтенант обшлагом рукава протер позеленевшие пуговицы, оглядел людей и
вдруг, легко переступая через спящих, пошел за сопку. Рябинин шел все дальше и дальше,
и, когда остановился, Григорий Платов, притаившись за гребнем сопки, вдруг увидел, что
Прохор Николаевич... упал.
Он упал так, как падали несколько раз в день те шестнадцать человек, лежащие за сопкой.
Но они-то как раз и не думали, что может упасть он, командир. И старшина понял, что
Рябинин изнурен этим переходом и голодом не меньше других, только не хочет, чтобы
матросы знали о его усталости.
Платов подошел, тронул его за плечо.
Рябинин быстро поднялся.
- Тебе что? - В голосе его слышалась досада.
- Вы... спите, - сказал Григорий. - Я разбужу вас.
Прохор Николаевич слабо улыбнулся и, уже засыпая, пожал старшине руку:
- Спасибо, коли так... я этого не забуду...
А через полчаса он будил людей, готовый снова идти, снова быть выносливым и сильным,
как никто.
Приближался вечер. Изнемогающие люди медленно поднимали ноги. Скоро можно будет
упасть и лежать. Не надо ничего подстилать, не надо ничем укрываться. Как насмешка,
звучат слова: "койка", "одеяло", "подушка". Все это было у них на "Аскольде", но
корабля больше нет. И страшные восемь суток как-то незаметно удалили от них прежнюю
жизнь, оттеснили ее в памяти на последнее место.
Для них сейчас нет Большой земли, нет городов, ничего нет, - есть только путь,
снежный, скользкий, голодный и кажущийся бесконечным; путь, измеряемый даже не
милями, а просто плывущими в каком-то бреду сутками...
Идут шестнадцать человек, вырывают ноги из вязкого снега. Пусти, снег, не держи нас!
Семнадцатый идет следом, в руке покачивается компасный Котелок, а внутри котелка -
голубой спирт, и на картушке все стороны света: норд, зюйд, ост, вест...
Бежал дымчато-голубой песец новоземельский, снег нюхал. И увидел: идут, ползут по
скалам, падают и снова идут. А за ними тянется красный след на снегу. А чья это кровь -
не может понять песец. Подбежал он к красному камню, лизнул его шершавым языком
своим. Густая кровь и соленая. Невкусная кровь. Кровь птиц и теплей, и слаще. Темной
струей бьет она из горл разорванных.
Коротко взлаял песец. Поднял кверху острую мордочку, понюхал ветер и побежал по
своим делам дальше. Не до этого было песцу. Мало ли чего в тундре не бывает! И бежит
себе песец. Стынет кровь на губах. Нехорошая кровь, невкусная...
Грохнуло что-то в скалах - кончилась глупая песцовая жизнь.
Рябинин затолкнул обратно в карман тяжелый ТТ, сказал:
- Платов, хлеб на корабле делил?
- Так точно.
- Дели тогда остромордого...
Через несколько минут они уже ели сырое мясо, остро пахнущее псиной. Всем досталось
по маленькому кусочку. Платов попробовал дать командиру кусок побольше. Капитанлейтенант
строго прикрикнул на него: "Но-но!" - и старшина так смутился, что когда
очередь дошла до него самого, то он отрезал себе ломтик меньше, чем другим.
Старательно прожевывая свою порцию, Хмыров выплюнул изо рта пулю. Нахмурившись,
он хотел прикрыть сплющенный кусочек металла ногой, но Савва Короленко, заметив это,
сказал:
- Подбери! Это твоя пуля... Дурак! Жить надо...
К ночи все почувствовали запах гари. Над вершинами сопок заклубился редкий
рыжеватый дым. Беспокойно осматривая небо, Рябинин сказал:
- Гроза будет. Ее здесь горелыми чадами{18} называют.
Солнце скрылось. Стало сумрачно и страшно. Ветер внезапно вырвался откуда-то из
ущелья и со свистом прошелся над головами людей. И этот же момент раздался
оглушительный удар и треск грома, точно в небе разорвали громадную парусину.
Длинные рыжие полосы дыма поползли над землей...
Матросы шли, наклонившись вперед, спотыкаясь на каждом шагу и держа друг друга за
руки. Опять ударил гром. Ветер усиливался. С гребней сопок стало разметывать щебень.
Мелкие камни летели косым дождем. Дышать становилось труднее.
Тогда матросы, не выдержав, остановились и повернулись к Рябинину. Они что-то
кричали ему все разом, но их голоса тонули среди этого грохота, свиста летящих камней и
непрерывного гудения ветра.
Рябинин подошел к матросам вплотную, выкрикивая одну и ту же фразу. Они тоже не
слышали его, но по движениям губ поняли:
- Идти!.. Не останавливаться!..
И, закрыв бушлатом головы, они снова пошли вперед.
Ближе к фронту
Еще в начале марта отряд партизан попал в тяжелое положение...
После того как участились случаи налетов на егерские гарнизоны, генерал Дитм бросил в
скалы роту эсэсовцев, придав к ней специально снятый с фронта взвод горной
артиллерии. Партизаны покинули древний замок и отступали вдоль долины реки Карасйокки.
Сверре Дельвик повел отряд одному ему известными путями на соединение с
группировкой Хальварсена, которая действовала в центре страны. Но, пересекая
железную дорогу Нарвик - Кируна, отряд случайно наткнулся на заслон тылового
гарнизона. Бой, длившийся около часа, происходил у начала Офотен-фиорда, недалеко от
западной оконечности шведского озера Турнетреск.
Отряд, теснимый с юга и севера, раскололся на две части. Одна часть, во главе с
Дельвиком, просочилась по ущельям гор на Кюсфьюр и оттуда переправилась на остров
Ланге, а другая, во главе с Никоновым, не выдержав напора гитлеровцев, перешла на
территорию Швеции, где и была интернирована.
Никонов тяжело переживал этот разгром. Шведские военные чиновники отобрали у его
людей оружие, и небольшая кучка партизан незаметно рассеялась.
Никонову.посоветовали ехать в Стокгольм, чтобы обратиться в советское консульство.
Через международную организацию Красного Креста он отправил письмо в Ленинград,
надеясь почти на чудо, что это письмо попадет в руки Аглаи, но в Стокгольм не поехал,
решив выждать время. Никонов устроился на лесопилку и стал хорошо зарабатывать на
продольной пиле, с утра до вечера нарезая длинные дюймовые доски. Хозяйка лесопилки,
дочь русского белоэмигранта Агния Филипповна Рожнова, относилась к Никонову
доброжелательно и даже предлагала ему навсегда остаться в Швеции.
- Странный вы, - говорила она ему не раз. - Мир сошел с ума, но вам-то что до него?
На кой черт вы сами лезете подставлять под топор свою голову? А здесь вы можете
зажить чудесной жизнью! Через полгода я бы сделала вас мастером...
Никонов отмалчивался. Он уже имел сведения, что часть отряда во главе с Дельвиком
скрывается сейчас на Лофотенах, пастор Кальдевин как-то сумел избежать ареста в
период разгрома. Таким образом, дело было только во времени - надо было выждать,
притаиться. Сейчас он был сыт, одет, здоров, ему ничто не угрожало, и он понимал, что
его друзьям на "той стороне" гораздо труднее.
Острова Лофотены и Вестеролен, высившиеся в море дикими заснеженными утесами,
стали хорошим прибежищем для остатков разгромленного отряда. Найдя в одной бухте
вмерзший в ледовый припай барк, партизаны отремонтировали его и переправлялись на
нем на остров, чтобы запутать немецкое командование, которое вело в этом районе
постоянную авиаразведку.
Лофотены и Вестеролен, славившиеся на весь мир как сезонная база
рыбопромышленников, теперь были необитаемы. Боясь, что рыбаки уплывут в Исландию
или Англию, гитлеровцы выселили норвежцев подальше от моря, в глубь материка.
Недаром в Норвегии, стране с хорошо развитыми морскими промыслами, в период
фашистской оккупации были введены карточки на рыбные продукты.
Партизанам, которые жили в покинутых рурбодарах, достались не увезенные рыбаками
орудия лова, и, таким образом, в продовольствии они не нуждались - океан в изобилии
снабжал рыбой, но не было табаку, соли и хлеба. Зато сохранилось оружие, и Дельвик
каждое утро проверял его чистоту и исправность; всем было понятно - впереди еще бои
и бои...
Чередовались приливы и. отливы, меняли направление ветры, солнце уже показалось над
горизонтом, а отряд все продолжал кочевать с острова на остров. И только когда
солнечные лучи растопили снег и ручьи, подпрыгивая на камнях, стремительно
низринулись с вершин, Никонов решил действовать. Все свои сбережения он растратил на
покупку хорошей одежды, приобрел отличный пистолет и с рюкзаком, набитым
провизией, перебрался через границу. Два дня он прожил у пастора Руальда Кальдевина,
после чего снова встретился со своими друзьями.
Переход отряда на прежние позиции, поближе к фронту, приурочили к национальному
норвежскому празднику - Иванову дню. Был выработан смелый и рискованный план.
Переправиться в Финмаркен решили морем, использовав для этого барк. Чтобы не
проходить мимо Альтен-фиорда, в котором стояла гитлеровская эскадра "Норд",
наметили высадиться не доходя до района - в шхерах Квенангена. Оттуда намечалось
двинуться прямо к месту старого лагеря.
Ночью партизаны перебрались на барк, и дядюшка Август занял место у штурвала. Шли
без лоции и карт, прячась в излучинах берегов каждый раз, когда на горизонте
показывался дымок корабля. Хуже всего дело обстояло с моторами. Несмотря на то что
актер Осквик специально ходил на "большую дорогу" добывать наилучший бензин, все
равно старенький движок работал плохо. Моторы невозможно было запустить с первого
раза, а уж если они начинали работать, то останавливать их не решались.
На рассвете второго дня отряд высадился в шхерах и, обходя посты немцев, углубился на
территорию Тромса. На первой же дороге, которую пересекли партизаны, Никонову
бросилось в глаза подозрительное оживление. На перекрестках стояли гестаповские
мотоциклы, эсэсовцы внимательно проверяли каждую машину, идущую на север. Никонов
догадался, что немцам удалось как-то пронюхать о прибытии отряда.
К концу дня отряд вышел в зону, почти свободную от гитлеровцев. Партизаны проходили
из хутора в хутор, сжигая в комендатурах, налоговые записи и возвращая норвежцам
реквизированных оленей. Здесь население чувствовало себя более независимо, чем в
других районах, и в маленьких (всего три-четыре домика) "городах", защищенных от
ветров стогами сена, горели жаркие высокие костры: норвежцы, забыв на время о
тягостных днях, праздновали Иванов день, танцуя вокруг костров похожую на джигу
гопку.
В одном поселке, затерянном на карте среди лесов и гор, к партизанам присоединились
сразу одиннадцать ландштурмовцев из земского ополчения во главе с бывшим капралом
королевских стрелков. А в другой деревне отряд пополнился пятью матросамикитобоями,
которые недавно вернулись морем из Англии. Они рассказали, что им
надоело сидеть в лондонских казармах и они решили вернуться на родину, чтобы вступить
в борьбу, не ожидая открытия второго фронта, к которому их так утомительно готовили.
Поздно вечером отряд уже шел знакомой долиной Карас-йокки, приближаясь к древнему
замку норманнов. Устало шагали люди, подкидывая на спине поклажу; греческие мулы,
взятые партизанами в гитлеровских комендатурах, позвякивали уздечками, срывая время
от времени уныло отвисшими губами листья черничника.
Никонов отстал от отряда, присел на камень, закурил. С горных отрогов сползал в долину
клочковатый ночной туман. Река, окутываясь белой молочной пеной, тихо журчала в
камнях. Вокруг расстилался мирный покой засыпающей природы, и Никонову вдруг тоже
захотелось мира и тишины. И, как всегда в такие моменты, ему вспомнилась Аглая,
последний вечер на перроне вокзала, рука невольно тянулась к карману, словно он хотел
нащупать ее последнее письмо.
"Увидимся ли когда?.." - подумал он и, вдруг устрашившись почему-то своего
одиночества, побежал догонять людей.
Аглаю призвали в армию. Сегодня она уже получила офицерскую форму и погоны
лейтенанта ветеринарной службы.
Все случилось неожиданно. Еще вчера она собиралась выехать в Колу, куда прибыла
свежая партия ездовых собак для фронта, как вдруг повестка: явиться в управление. Она
пришла. Ей сказали, что она переводится из вольнонаемных в кадровый состав. Высокий
капитан в очках по-деловому поздравил ее и здесь же отобрал паспорт, велев прийти
завтра для оформления документов.
Жила Аглая по-прежнему в рыбацком коттедже в семье Мацуты. Ей нравился и этот
маленький чистенький домик, в котором стены пахли совсем не по-городскому сосновым
лесом, и эти добрые пожилые люди, приютившие ее у себя в трудную минуту.
С тех пор как Антон Захарович стал мичманом и появлялся дома всего лишь от случая к
случаю, Полина Ивановна отдала Аглае пустовавшую комнату мужа, и женщине, еще
помнившей холод своего разрушенного ленинградского жилья, эта комната казалась
настоящим раем.
Из уважения к Антону Захаровичу она ничего не изменила в обстановке, только повесила
над изголовьем кровати фотографию мужа. Он был в штатском костюме, с
растрепанными на ветру волосами и весело смеялся над чем-то. Таким Аглая и хранила
его в своей памяти и не могла представить Константина другим.
Что бы ни делала она: прибирала ли комнату, просыпалась, работала ли за столом или
просто сидела на подоконнике, - он все время смотрел на нее, как живой, и Аглае порой
начинало казаться, что с ним можно разговаривать, можно советоваться и он всегда
услышит ее в далеких снегах Финмаркена.
- Дорогой мой, милый ты мой!..
Дочь встретила мать у калитки. Женечка за эту зиму вытянулась, повзрослела и
превратилась в худенькую тонконогую девчонку с пышной копной кудряшек на голове.
Прозвище "Колосок" теперь, как никогда, подходило к ней, и все домашние иначе ее и не
называли.
- Ой, мама, какая ты краси-и-вая! - протянула Женечка, оглядывая фигуру матери в
новом для нее военном одеянии. - Как артистка.
Аглая подхватила дочь на руки.
- Тетя Поля дома? - спросила она, целуя девочку в загорелые щеки: Женечка-Колосок
умудрялась как-то загорать и под скудным полярным солнцем.
- Ага,у нее какая-то тетенька сидит.
- Что они делают?
- А в карты играют, - ответила девочка.
В прихожей Аглая остановилась, прислушалась. Из-за двери доносился бормочущий голос
тети Поли:
- ...И ждет твоего короля близкая дорога, и получишь ты от него письмо, или он сам к
тебе придет. Не знаю, как истолковать: тут карта двояко ложится. А судьба его зависит от
короля виней. Это, наверное, сам Рябинин...
Аглая толкнула дверь. За столом сидела тетя Поля, и рядом с нею, горестно подпершись
рукой, вытирала слезы молодая жена аскольдовского машиниста Корепанова.
- Аглаюшка! - радостно встретила ее боцманша, поднимая со стула свое грузное
стареющее тело. - Уж ты прости меня, дуру, выпила я малость с горюшка, да вот еще и
Настасья пришла, как тут не выпить!.. Мы с ней и поплавали, и погадали, все легче
вдвоем-то...
Жена Корепанова припудрила заплаканное лицо и собралась уходить. Тетя Поля
провожала ее до дверей.
- Уж ты верь мне, на море всякое бывает, - ласково говорила она. - Вот однажды
моего старика на льдине в открытое море унесло. Семь суток, сердечный, снег глотал, в
распоротом брюхе тюленя ноги грел, а ведь вернулся!.. Так и твой вернется, только надо
уметь ждать. Такая уж наша ба
...Закладка в соц.сетях
