Жанр: Электронное издание
Pikul-17
... сейчас переборка - матросы вымостят пробоину своими телами.
И первым подставит свое тело под свирепый напор воды сам лейтенант Пеклеванный!
...Первая кочегарка стала могилой. Перекошенный взрывом люк заклинен... Пять
матросов метались по отсеку, не находя выхода на палубу. Скоро под ногами заплескалась
вода. Ее становилось все больше и больше.
Кочегары в сотый раз бросались к люку, стараясь выбить его железную крышку, но -
тщетно.
- Братцы, неужели умирать здесь?..
И вдруг раздался свисток. Клапан переговорной трубы откинулся. Кочегар вынул пробку,
прильнул ухом к раструбу.
- Спокойно! - донесся усиленный медью голос Самарова, - Выход есть: открывайте
запасную горловину, ведущую в бункер. А я - освобожу проход от угля!..
Горловиной не пользовались несколько лет. Тридцать две гайки, державшие ее, заросли
ржавчиной и почти не были видны под многолетними слоями красок.
- Подай ключ! - скомандовал машинист Корепанов. - Ключ подай, черт возьми!..
Кое-как сбили первую гайку. Оставалось сбить еще тридцать одну.
Корабль погружался...
...Пар и туман немного рассеялись. Одинокая чайка, прилетевшая с берега, долго билась
над мачтами, кричала о чем-то жалобно и тоскливо.
- Штурман, - приказал Рябинин, - вот эту записку передай в штаб. Передай шифром.
И всю, до конца!
- Есть, Прохор Николаевич!..
Мацута взбежал на мостик снова:
- Товарищ командир, вода затопила вторую кочегарку!.. Переборка не выдержала!..
Насосы не действуют!.. Вода продолжает распространяться по трюмам!..
- Ответ на радиограмму получен?
- Да, "Ричард Львиное Сердце" идет на помощь!
- Тогда, - выдавил сквозь зубы Рябинин, - можно покидать палубу. Мы сделали все,
что могли, а лишних жертв - не надо... Покидать палубу!
...И по темным отсекам долго гуляло железное эхо:
- Спускать шлюпки... Надеть пояса... Покинуть палубу...
О, как тяжело оторвать от поручней руки!
О, как трудно, почти невозможно, расстаться с родной палубой!
О, как страшно броситься в ледяную воду!..
Покидая "Аскольд", матросы, по нажитой годами привычке, плотно закрывают за собой
двери, за которыми уже гудит и мечется вода.
Море со все нарастающей силой врывается в истерзанное, еще теплое нутро корабля.
Разъяренная масса тяжелой воды мечется в узких проходах. Срывает приборы,
огнетушители, двери. Грохот и плеск заглушают человеческие стоны, ругань, крики...
Это уже все. Это - конец.
Из ослабевших рук падают увесистые мушкеля. Валятся подпоры. Шуршат под ногами
ненужные парусиновые пластыри.
Матросы молчаливой цепочкой, один за другим, поднимаются по искореженным трапам.
...Но из кочегарки, наполовину залитой водой, не хочет уходить механик Лобадин. Он
сидит на площадке манометров и в сплошной темноте надрывает всем душу:
- Не уйду!.. Я этот корабль сам строил!.. Я вам покажу, как умирают моряки!.. Я восемь
лет на "Аскольде" служу... Слу-ужу-у-у!..
Пеклеванный бросился с трапа, доплыл до площадки, хватаясь за шипевшие от воды
раскаленные поручни.
- Ты что?.. - выругался он свистящим от злобы шепотом. - Не пойдешь?.. Ах ты...
баба!..
Дважды ударил механика кулаком, стащил его с площадки в воду. Дотянул до трапа,
скомандовал:
- Лезь... Лезь, я тебе говорю!.. Жить надо!..
- ...Кораблям в море... Я - "Аскольд"... Я - "Аскольд"... Вы слышите меня?..
Последний раз... последний раз говорит с вами "Аскольд"...
Под самым мостиком, в тесной радиорубке, маленький радист кричал в микрофон
передатчика, приникнув курносым лицом к аппарату:
- ...Спускаю шлюпки... Держусь на плаву еще минуты четыре... Вода уже заливает
рубку... Слушайте, слушайте... всем, всем... Мы сделали все, что могли...
Расталкивая ногами мутно-вспененную воду, Векшин вломился в рубку, крикнул:
- Уходи! Спасательный пояс у тебя где?..
- В шлюпке.
- Шлюпки уже отошли. Возьми мой!.. Молчи!..
Офицер сорвал с себя пояс, силком застегнул его на матросе, остался в рубке один. Мотор
умформера работал уже наполовину в воде, разбрызгивая желтые искры, шипели мокрые
щетки коллекторов. Векшин положил перед собой записку Рябинина, и в эфир
посыпалась отрывистая чечетка морзянки: та-ти-ти, та-та, ти-та-ти-ти!
Рябинин сообщал о торпеде, от которой нельзя было отвернуть, которая настойчиво шла
на шум винтов и машин "Аскольда", - флот должен знать о применении немцами
акустических торпед, - и Векшин бил и бил ключом в эфир, а вода уже плескалась у его
пояса. Умформер поперхнулся и заглох, но автоматический контакт сработал: на лампы
рации хлынул ток аккумуляторов...
Скорее, скорее!.. Ти-та-та-та, ти-ти...
Что-то загремело внутри корабля. Раздался свист - это море выгоняло воздух из судовых
отсеков, - и вода шумной лавиной хлынула в рубку. Векшин с трудом выбрался в
коридор, ведущий к трапу, но сильное течение отбрасывало его все дальше и дальше.
И он долго плавал вдоль раскрытых каютных дверей, пока вода не дошла до самого
потолка. Уже наполовину потеряв сознание, он все еще пытался пробиться к
спасительному трапу, но кругом была вода, вода, вода...
...А в штурманской рубке, наперекор всему, не хотели умирать часы.
Они следили за каждым шагом командира, и - так, так, так!..
Их стрелки показывали уже 16 часов 30 минут.
И Рябинину постепенно начинало казаться, что не часы стучат это, а поезд, ошалело
гремя на стыках, подъезжает к Мурманску.
...Палубу перехлестывали волны, когда Пеклеванный выбрался из люка кочегарки. Он уже
хотел бросаться в воду, чтобы искать Вареньку, как вдруг увидел плывущий вдали ящик.
Маскируя оптические линзы, он поднялся над морем на двух вытянутых стволах
перископов, а следом за ними вынырнула из воды рубка фашистской подлодки,
выкрашенная под цвет океанской пучины.
- А-а! - заорал Артем, бросаясь к орудию.
Горячее ожесточение охватило его, и он вложил в казенник первый снаряд.
Управляясь за пятерых, лейтенант один сделал все, что нужно для стрельбы, и с
остервенением дернул на себя рукоять.
Прогрохотал выстрел. Около рубки подлодки вырос каскад взметенной кверху воды.
Снова выстрел, и видно, как снаряд сбивает маскировочный ящик, корежит, завязывая в
узел, стальные трубы перископов вражеской субмарины.
...Кругом виднелись головы плавающих матросов, посинелые руки цеплялись за борта
шлюпок.
- Кто видел доктора?.. - спрашивал Мордвинов каждого.
Девушку никто не видел.
А вдали качался резиновый плотик, отнесенный волнами далеко от корабля. "Может, она
там?.." Но плыть Мордвинов был уже не в силах. В поисках Китежевой он проплыл,
наверное, не меньше мили в студеной обжигающей воде.
Спасательный жилет остался в кубрике, а ноги уже сводило судорогами.
"Но Варенька?.. Где Китежева?.."
И, вынув из кармана нож, матрос несколько раз подряд уколол им себя в икры. Вода
окрасилась кровью. Судороги прошли. Теперь он снова может плыть.
И он - поплыл...
Ключ сломался. Гайки сбивали молотком. Под ногами дрожала оседающая в море палуба.
Вода доходила уже до горла. Руки матросов, задранные кверху, покрывались багровыми
жилами. Кровь стекала с избитых ладоней за рукава голландок. Проскуров - самый
маленький - уже не доставал ногами палубы и плавал, поднятый наверх капковым
жилетом. Лучи аварийных фонарей блуждали в темноте кочегарки, искали спасительную
горловину.
Жизнь подсчитывалась теперь не минутами, а ударами молотков в заржавелые гаечные
болты.
- Сколько их там еще, этих гаек? - спрашивал Самаров.
- Тринадцать! - отвечали ему через переборку.
- Успеете их отвернуть?..
- Надо!..
И вот наконец последняя гайка!
В кочегарку из бункера посыпался слежавшийся уголь, а потом в проломе горловины
показалось черное лицо Самарова. Он отбросил лопату, помог матросам выбраться из
кочегарки. Бункер замполит покинул последним, когда шлаковая пемза, подмытая водой,
уже плавала густым слоем на уровне плеч.
Подлодка снова ушла на глубину. Но покореженные ее перископы то и дело высовывались
на поверхность моря, кружа вокруг тонущего "Аскольда", словно субмарина искала здесь
что-то.
...Рябинин крупно шагал по мостику корабля, на котором оставались одни только
мертвые. Живые уже давно отплыли от борта судна, чтобы не быть втянутыми в мощную
воронку, когда "Аскольд" пойдет на дно. Совесть командира была чиста, но он снова и
снова проверял себя: "Все ли я сделал?.."
"Только бы скорее пришел корвет, - думал Рябинин, - надо показать им наше место...
О, проклятый туман!"
Закоченевшими пальцами он вталкивал в ракетный пистолет патроны, стрелял в небо,
низко распластавшееся над мачтами. Ракеты сгорали и, подпрыгивая и шипя, гасли на
волнах. Потом они кончились, и Прохор Николаевич, подойдя к пулемету, высадил вверх
целую ленту трассирующих пуль.
Корабль внезапно дрогнул и, потеряв последний запас плавучести, быстро пошел вниз.
Волны хищно засуетились возле ног капитана, надвигаясь все ближе и ближе. Мостик
вдруг превратился в маленький островок, на котором еще жили - человек и часы.
Было ровно 16.46. Значит, поезд уже пришел в Мурманск, и жена вот уже целую минуту
ищет его на перроне.
Рябинин вместе с кораблем стремительно падал в разъяренную темноту.
...Да, Варенька была здесь. Она лежала на днище, подогнув под себя колени, и показалась
Мордвинову слабой, по-детски беспомощной.
Он грузно перевалился через резиновый, туго надутый борт плотика.
- Товарищ лейтенант... что с вами?
Вода, проникая через решетку днища, смывала с деревянного настила кровь. Мордвинов
приложился к губам девушки, чтобы узнать - жива ли она?
Дыхание обнадеживающе коснулось его слуха, и он разобрал в этом дыхании слабый
шепот, который звал:
- Артем... Пеклеванного позовите...
Тогда Мордвинов выпрямился и погрозил кому-то в туман кулаком:
- Эх, вы-ы! Не могли уберечь!..
...Клокочет вода над местом гибели. Море бурлит и пенится, затягивая в глубокую
воронку доски, обломки, плавающие койки и кричащих матросов.
Шестерка накрывается волной с носа до кормы. Люди вычерпывают воду ведром,
бескозырками и даже ладонями. Шлюпка наполнена людьми до отказа. Волны грозят
перевернуть ее. Шестерка через силу может принять еще только одного человека.
И старшина Платов знает, для кого бережется последнее место.
...И когда под волнами навсегда скрылись стройные мачты "Аскольда" с развевающимися
на них флагами, немецкая подлодка всплыла снова. Она всплыла невдалеке от группы
матросов, которые держались на воде, ожидая прихода английского корвета.
Субмарина, покачиваясь, остановилась метрах в сорока от людей, и крышка люка
откинулась. Оттуда вылез на мостик офицер с ярким шарфом на шее, а потом матрос в
черном свитере.
- Надо ваш комиссар, - произнес офицер, осматривая сверху плавающих матросов. -
Вы сдавайт нам свой главный коммунист, а мы не будем стреляйт...
Люди молчали. Самарова среди них не было. Тогда немецкий матрос уставил пулемет в
воду, и пули со свистом взбили на поверхности маленькие фонтанчики пены: чок, чок,
чок!
Мацута вдруг увидело, что кочегар Проскуров, только что вырвавшийся из могилы первой
кочегарки, поднял над головой руку и подплывает к борту подлодки:
- Я главный коммунист!
Раздался выстрел.
Гитлеровский подводник рассмеялся:
- Комиссар есть офицер, а это есть простая матрос. Вы показывайт нам комиссара, мы
показывайт вам берег... Что, не отвечайт?.. Фойер!
И снова: та-та-та!.. Чок, чок, чок!..
- Ребята! - крикнул Антон Захарович. - Так они всех перебьют. Лучше я пойду...
Кто-то рядом с ним протяжно простонал, и когда боцман обернулся, то на воде
расплылось только кровавое пятно. Мацута сорвал со своих плеч погоны мичмана,
которые могли его выдать, и сам поплыл к подлодке.
- Эй, вы!.. Я комиссар!
Пулемет сразу умолк, и матрос в черном свитере, прекратив свою страшную работу, стал
спускать с борта маленький откидной трапик.
Обернувшись в последний раз к матросам, Мацута крикнул:
- Прощайте, братцы!.. Простите, коли обидел кого-нибудь... Сами знаете - служба!..
И подлодка, забрав Антона Захаровича, ушла под воду.
...Сначала Рябинин еще мог различать очертания надстроек, строгие линии снастей, но
постепенно становилось темнее, черные зыби заходили в глазах, и наступила сплошная
темнота. Он долго держал в груди набранный еще на поверхности воздух, потом медленно
выпустил его, чувствуя, как пузыри бьют по лицу. Задыхаясь, инстинктивно открыл рот -
глотнул воду. Сознание помутилось.
И в этот момент громадный воздушный пузырь, выскочивший из трюмов, перевернул
Рябинина и, оторвав его от корабля, ринулся наверх.
Воздух, набранный в легкие одним судорожным вздохом, вернул ему силы.
Погружающийся "Аскольд" остался внизу. Капитан-лейтенант шел на поверхность. Левой
рукой он зажал себе рот и нос, а правой выгребал наверх. Глубина медленно прояснялась.
Из черной она сделалась серой, из серой - мутно-зеленой.
В какой-то момент, уже теряя последние силы, Рябинин посмотрел наверх и вдруг увидел
темное пятно, приближающееся к нему. Еще несколько гребков - и они поравнялись.
Матрос, лица которого было не разглядеть в подводных сумерках, шел на дно, распластав
руки и запрокинув голову.
Рябинин пропустил его мимо себя и быстрее пошел наверх...
Наконец пленка зеленой зыби, разделяющая жизнь и смерть, прорвалась. В глаза ударил
ослепительный свет, тело подбросило на гребень один раз, другой, и Рябинин закачался
на волнах, до боли в челюстях раскрыв рот...
Потом чьи-то руки вытащили его из воды. Это был старшина Платов. Шлюпка тяжело
развернулась и, натыкаясь на волны, двинулась в гущу тумана, поскрипывая уключинами.
На компасе, против курсовой черты, дрожало (словно от холода или от страха) маленькое
слово "вест".
Спасители и спасенные
Лейтенант Эльмар Пилл вел свой корвет к погибающему "Аскольду". Его помощник,
рослый ирландец Джон О'Хью, топтался на мостике, в нетерпении кусая ногти. О'Хью
сам тонул дважды. Но одно дело тонуть в Ла-Манше или около Гибралтара, где вода не
захватывает дыхания, а другое дело - здесь, где он служит за "рискованные
проценты"{15}. Иначе разве пойдет за него, имеющего пустой карман, розовощекая
Алли - учительница шотландских танцев в богатых коттеджах!..
- Скорее, скорее, - шептал О'Хью. - Они потонут...
Его взгляд случайно остановился на счетчике лага. Стрелка показывала двадцать один
узел. Но "Ричард Львиное Сердце" мог дать все двадцать девять. Почему не торопится
командир?..
- Сэр! - злобно крикнул О'Хью. - Дайте самый полный!
Помутневшие от бешенства зрачки ирландца встретились с немигающими глазами
лейтенанта. О'Хью съежился и повторил уже тише:
- Почему вы не даете самого полного?
- Сэр, - добавил за него лейтенант.
- Да, сэр.
- Я не хочу портить машины, - ответил Пилл. - Они принадлежат не мне, а королю...
Когда корвет подошел к месту гибели патрульного судна, Эльмар Пилл отдал приказ
спасать русских. Матросы, стоя на палубе, выкидывали за борт спасательные концы -
тонущие люди, хватаясь за них, подтягивались к борту корвета.
Гидроакустики - слышали шум моторов подводной лодки, и Эльмар Пилл счел
осторожность лучшим проявлением доблести. Может быть, он и был прав, что не
остановил свой корабль ни на минуту, и "Ричард Львиное Сердце" шел на среднем ходу,
расталкивая форштевнем обломки погибшего "Аскольда".
Некоторые матросы, увидев, что корвет проходит мимо, подплывали к самому борту. Не
успев поймать выброшенные концы, они окоченевшими руками скользили по гладкой
обшивке, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, и оказывались у кормы. Здесь их оглушал
и затягивал вглубь мощный водоворот от работы винтов, и пена, вылетая из-под кормы
корвета, становилась иногда розовой, как на закате солнца.
Самаров тоже подплыл к борту, но ловко и крепко ухватился руками за привальный брус
корабля, наполовину скрытый буруном пены. Даже давление воды не могло оторвать его
от корвета. Олег Владимирович выбрался на палубу и сразу же принял участие в спасении
аскольдовцев. С появлением на "Ричарде" этого энергичного офицера работа пошла
быстрее. Спасательные концы, вылетая за борт, засвистели в воздухе.
Но когда Самаров вытащил из воды Пеклеванного, корвет уже поворачивал обратно.
Артем сразу бросился на мостик.
- Поздравляю вас со спасением! - вежливо встретил его Пилл.
- Поздравлять не с чем! Сбавьте скорость! - вскипел Артем. - Вы могли бы не спасать
меня, как офицера, вовсе, но матросов спасти вы обязаны! Это - долг...
- На румб - норд-ост-тень-ост! - скомандовал Пилл и поставил машину на
"полный". - Господин офицер, я не могу рисковать своими людьми. Здесь, под нами,
ходит немецкая субмарина...
Море билось в борта. Поскрипывая шпангоутами, корвет скрывался в тумане. За кормой
медленно угасали крики людей. В корабельном лазарете, измученные, опьяненные от
тепла, аскольдовцы уже давно спали, и никто не слышал, как Пеклеванный бредил,
навязчиво повторяя женское имя, которое было знакомо каждому...
Усиленно работая машинами, корвет преодолевал крутую встречную волну. Из его
высокой трубы вылетали плотные коричневые клубы дыма, а однажды в небо взметнулся
даже сноп искр.
Пилл снял трубку телефона.
- Это механик? - спросил он, прожевывая лимон. - Ваши кочегары спят на вахте.
Идите, разбудите их...
И где-то в глубине корабля механик бежал в котельное, грозил сухим костлявым кулаком,
а кочегары ломали в руках угольные брикетины и совали их под нос механику:
- Сэр, взгляните! Разве же это кардифф? Это прессованный кал, сэр!..
Эльмар Пилл был зол. Его порядочно укачало.
- Из меня высосали все соки. О'Хью, когда кончится эта болтанка?
- Очевидно, сэр, когда на швабре вырастут апельсины, - невозмутимо отвечал
помощник; он стоял ровно и облизывал с тонких губ штормовую соль. - Это не море, сэр,
а каторга!..
Пилл кинул за борт высосанный лимон, перегнулся через поручень мостика.
- Вы видите, О'Хью?
- Вижу, сэр.
- Они хлопают друг друга по плечу.
- Хлопают, сэр!
- Как старые друзья, О'Хью.
- Как старые друзья, сэр...
Внизу, на палубе, стояли кочегар-англичанин в рыжей затасканной куртке и Алеша
Найденов, спасенный этим кочегаром. Разговор между ними долго не клеился. Каждый
знал только свой язык. Англичанин потоптался на месте, потом распахнул куртку и
показал на груди широкий осколочный шрам.
- Ла-Валлетта, - громко сказал он. - Мальта!
Аскольдовец понял. Он задрал рукав голландки, показывая след, оставшийся от раны,
полученной в прошлую зиму.
- Ленд-лиз! - гордо пояснил он, и англичанин дружески хлопнул его по плечу...
В полдень в тесной и душной кают-компании корвета, стены которой были украшены
старинными алебардами и рапирами, собирались английские офицеры, подолгу
задерживаясь у дверей, возле столика с вином и закусками. Самаров, кивком головы
ответив на приветствия, сразу же прошел к столу, а Пеклеванный, уступив настояниям
О'Хью, залпом выпил две рюмки тягучей марсалы.
Он еще не совсем опомнился от всего, что случилось, жил в каком-то
полубессознательном состоянии. Порой перед ним появлялось смеющееся счастливое
лицо Вареньки; тогда он, точно стыдясь чего-то, крепко закрывал глаза и, весь холодея от
неясного предчувствия беды, мысленно говорил себе: "Нет, нет! Не может быть!.."
Он вспоминал, как они купались в Северной Двине, как подплыли к борту "Аскольда"; он
еще сказал тогда, что якорная цепь заржавела и опять надо ее шкрабить. А теперь нет ни
"Аскольда", ни милой Вареньки!
- Тяжело, брат, и скверно, - сказал Артем, усаживаясь за стол рядом с Самаровым.
Олег Владимирович, словно догадываясь о затаенных мыслях Пеклеванного, ответил:
- Матросы говорят, что Мордвинов искал Вареньку. Если только они вместе, то ты будь
спокоен...
Мордвинов!.. Этот некрасивый грубый матрос снова вырос перед ним, загораживая собой
Вареньку.
Раненых аскольдовцев отвезли в госпиталь, остальные разместились во флотском
экипаже.
Артем с Самаровым всю ночь провели в штабе, где в присутствии членов Военного совета
давали точный отчет обо всем случившемся.
Эта ночь окончательно подружила их, и, выходя утром из штаба, они как будто и думали
одинаково: "Мы прошли через огонь и воду, мы видели смерть наших товарищей, мы
потеряли корабль, но, пока мы живы, будем бороться!.."
На дороге, идущей мимо гавани, Артем остановился и, оглядев стоящие на рейде корабли,
тяжело вздохнул.
- А все-таки, - сказал он, - такого красивого корабля, каким был "Аскольд", нет! И
странно, что я как-то не замечал этого раньше, а заметил лишь в самую последнюю
минуту, когда он уже погружался в воду...
И, всмотревшись в туман над рейдом, Самаров тоже вздохнул:
- Да, "Аскольд" был очень красивый, очень хороший корабль.
Они спустились к берегу залива и долго еще разговаривали, смотря на плывущее по
горизонту неяркое солнце, потом усталость взяла свое, и они тут же заснули, положив
головы на прибрежные камни.
Проснулись от холода. Начинался прилив, и волны окатывали их ледяным дождем. На
кораблях вахтенные отбили в медные рынды полдень: четыре раза отзвенело двойное
"дин-дон".
Тогда офицеры встали и, умывшись соленой водой, пошли в экипаж.
- Когда я раскрываю перед кем-нибудь душу, - сказал Самаров по дороге, - я
испытываю облегчение.
- Я тоже, - ответил Артем.
- Неправда! - резко оборвал его Олег Владимирович. - Тебе сейчас тяжело. Ох, как
тяжело! А ты даже не подумал сказать мне о самом главном, что тебя мучает. Но это, -
закончил он уже тише, - твое дело... Хотя в любом из нас ты, Артем Аркадьевич, имеешь
верного друга. Потому что Варенька для каждого аскольдовца не только твоя невеста, на и
член экипажа. Тут уж, брат ты мой, вступает в действие закон морского братства...
Пеклеванный провел ладонью по лицу, словно смахивая дурной сон, и - промолчал.
А в экипаже их ждала новость. Большинство аскольдовцев уже расхаживало в солдатских
гимнастерках, надвинув на виски линялые пехотные пилотки.
- Ждать нечего, - сказал Найденов. - "Аскольд" с моря больше не возвратится. И мы
так решили!.. Идем в морскую пехоту, видать - свое уже отплавали. Прощай, море!..
"Собака Суттинен"
То столкновение между егерями и финнами не прошло для Суттинена даром. Защищая
честь посрамленных в драке "героев Крита и Нарвика", немецкое командование еще
зимой добилось суда над ним, и Суттинен был временно отстранен от командования
ротой. Лейтенанта отправили в тыл, чему он был даже рад, решив отдохнуть на охранной
работе. Но отдохнуть не пришлось.
Год назад правительство Рюти - Таннера сформировало особый батальон в триста
штыков. Триста финнов - в большинстве рабочие, "торпари" и "мякитуполайнены" -
сидели в тюрьмах за отказ воевать с Советской Россией. Их выпустили, решив отправить
на фронт насильно. Но напрасно офицеры трубили в рога, призывая подниматься в
атаку, - все триста штыков, как один, были воткнуты солдатами в землю. "Пусть воюет
шюцкор со своим Маннергеймом!" - заявили все триста.
Тогда непокорный батальон сняли с фронта и отправили в концлагерь. Начальником
этого лагеря был назначен капитан Картано - старый тюремщик и палач, одно имя
которого приводило людей в трепет. Жестокий, нервный, быстро зверевший от крови
своей жертвы, Картано прославился тем, что после "зимней кампании" 1939/40 года
нажил себе состояние от продажи черепов замученных им военнопленных. Вот к такомуто
человеку и попал в помощники лейтенант Рикко Суттинен.
- Как можно больше пейте водки, - посоветовал ему Картано, - иначе сдохнете...
Сиссу, сиссу!..
А сдохнуть здесь было нетрудно. Концлагерь располагался на маленьком островке
Каагтезаап (Змеиный остров) посреди большого озера. Несмотря на зимнее время,
островок вечно окутывали зловонные пары от множества горячих сероводородных
источников, бьющих среди камней. Казалось, что сюда собирались на зиму гады со всей
Финляндии. Лягушки и те оживали в теплых лужах. Червяки со странными желтоватыми
хвостами извивались под каблуками при каждом шаге. И среди всего этого ада стояли
фанерные бараки, в которых жили триста финнов, не желавших сражаться против
русских.
Суттинен быстро сдружился со своим начальником. Напившись водки, очумелые от
махорки, офицеры вылезали по ночам из своего дома, стоявшего на столбах, чтобы в него
не заползали змеи, и начинали обход бараков. Картано умел издеваться над людьми
обдуманно и жестоко. Он учил Суттинена провоцировать заключенных, чтобы потом
расстрелять якобы провинившегося на глазах всего батальона.
В трезвом состоянии лейтенант почти явственно ощущал, что начинает сходить с ума от
всех этих ужасов, диких расправ и крови. Он считал себя все-таки солдатом, а не палачом.
Но Картано быстро угадывал в своем помощнике такие моменты и сразу наполнял водкой
стаканы.
- Пейте, - говорил он дружески, - иначе сдохнете.
Суттинен хлебал спирт как воду, топил свое раскаяние в пьянстве. Он беспрекословно
подчинялся капитану, даже льстил ему, но эта лесть брала свое начало в той области
души, где кисло застоявшееся болото страха. Подражая Картано, лейтенант вплел в свою
плетку три тяжелые бронебойные пули, и теперь достаточно было ударить заключенного
раз, чтобы он упал, истекая кровью...
Иногда капитан Картано объявлял в лагере "пост", заставляя людей молиться денно и
нощно. В такие дни пища совсем не выдавалась, и доходило до того, что заключенные ели
червяков, лягушек и даже змей. Суттинена в каждый такой "пост" долго и мучительно
рвало от одного только вида жареных гадов, а Картано смеялся, колыхаясь толстым
животом.
- Пейте, пейте, - говорил он, - иначе сдохнете!..
И лейтенант пил. Так пил, что начала трястись голова, ходуном ходили руки, бравшие
стакан с водкой. Однажды ночью, когда он - как всегда, пьяный - пошел в уборную,
кто-то ударил его камнем по голове. Обливаясь кровью, лейтенант упал. Капитан в эту
ночь застрелил несколько человек, а Суттинена отправили в госпиталь. Так он расстался с
Картано{16} - человеком, который сделал из него законченного палача...
Провалявшись полмесяца в госпитале, Суттинен был награжден медалью "За усердие" и,
прежде чем отправиться на фронт, выхлопотал себе неделю отпуска. Шесть дней он
провел на зимней даче своего отца в пригороде столицы, бегал на лыжах по тающему
снегу, пил простоквашу, иногда - по привычке - водку и проводил вечера с отцом.
Вырубки "Вяррио" давали неплохой доход, хотя не хват
...Закладка в соц.сетях
