Жанр: Электронное издание
Pikul-17
... Отвечайте!
- Да, герр лейтенант, это написано мною. Но я...
- Молчать!.. В каких военных кампаниях принимали участие?
- Я участвовал в карательной экспедиции.
- Где?
- В норвежской провинции Аксерхус.
Обер-лейтенант Форстер получил тогда Железный крест первой степени.
- Но получили-то крест не вы! Так чего же суетесь?.. А от фронта, выходит, отлынивали?
- У меня, - с трудом выдавил Яунзен, - геморроидальные колики.
- Вы их нажили, когда писали эту дрянь?.. - Лейтенант выругался. - Кто здесь
ефрейтор?.. Пусть перепишет всех, слушавших этого паникера... Вы? - сказал он,
посмотрев на Нишеца. - Впрочем, вы тоже поддались упадочнической пропаганде и не
воспретили вредную агитацию... Я сам перепишу вас... Как твоя фамилия?.. А твоя?..
Он аккуратно переписал всех егерей, находившихся в землянке, и Нишец подумал:
"Наверное, из полицейских - типичный шупо..."
Ефрейтор еще не знал тогда, что лейтенант Вальдер, назначенный командиром
тринадцатого взвода взамен рехнувшегося фельдфебеля Каппеля, действительно служил в
провинциальной полиции.
Помахав перед носом Яунзена свернутой в трубку рукописью "Возвращения героев Крита
и Нарвика", лейтенант Вальдер вытянул свою лисью мордочку.
- Завтра, - многозначительно сказал он, - на позиции прибывает инструктор по
национал-социалистскому воспитанию фон Герделер, и я доложу ему об этой мрази, за
которую вы поплатитесь трибуналом...
Когда лейтенант ушел, Франц Яунзен вдруг побледнел и грохнулся в обморок.
Пауль Нишец, составлявший в штабном блиндаже инвентарные списки взводного оружия,
слышал, как за тонкой переборкой происходил разговор между войсковым инструктором
и новым командиром тринадцатого взвода.
- Вы напрасно, - сказал фон Герделер, - гак резко отнеслись к этой мистерии своего
солдата Яунзена. Времена изменились, лейтенант, и мы должны поддерживать в нижних
чинах уверенность в победе любыми средствами. Я внимательно прочел рукопись и
ознакомился с анкетой ее автора. Как в первом, так и во втором случае я не нашел ничего
предосудительного. Единственная ошибка, которую я обнаружил в мистерии, это
чересчур далекая дата нашей победы - тысяча девятьсот пятьдесят третий год! Надо
переставить эту дату хотя бы на сорок восьмой, и рукопись можно популяризировать в
войсках. Она будет пользоваться несомненным успехом, так как мистерии присущ мягкий
немецкий юмор и - что самое главное! - в ней есть оптимизм солдата, до конца
верящего в непобедимое дело фюрера... Проследите, лейтенант, как Франц Яунзен будет
вести себя в боевой обстановке, и, если он хорошо проявит себя, представьте его к
награде...
"Вот и воюй, - думал потом ефрейтор, - когда само командование перекидывает даты
победы, как игральные кости..."
Он долго ждал, когда придет приказ о разжаловании его в рядовые, но такого приказа не
поступало. Видно, командование не очень-то дорожило попавшим в плен
Вульцергубером, а может быть, учло и то, что в ответственный момент у Нишеца не
имелось при себе никакого оружия.
Вечером, когда отделение Нишеца уходило на боевую позицию, лейтенант Вальдер
сказал:
- Проследите, ефрейтор, за тем, как будет вести себя Франц Яунзен в боевой
обстановке...
Франц Яунзен вел себя в боевой обстановке так, что Нишец пригрозил сорвать с его каски
эдельвейс - любимый цветок фюрера, чтобы не позорить славу горных егерей. Яунзен
весь дрожал и тыкался лицом в снег от каждой пули.
"Нет, - брезгливо думал ефрейтор, - не видать тебе, парень, Железного креста!.."
Но Яунзен скоро получил Железный крест - и не за фантастическую мистерию, не за
ратные подвиги, а совсем за другое.
Дело в том, что его дружба с папашей Иосифом Оттеном, как звали во взводе этого
пожилого егеря, день ото дня крепла. Папаша, сильно тосковавший по родной семье,
рассказывал Яунзену о том, какая у него добрая жена, показывал ему фотографии своих
детей - их было у него трое, и все - девочки.
Оттен постоянно мечтал попасть в отпуск или же получить ранение, чтобы отправиться в
Германию. Не зная, как вырваться из этого военного ада, папаша Оттен решился на
крайность: задумал прострелить себе руку.
Сделать это самому было невозможно: на ране остался бы пороховой нагар, и
медицинская комиссия подвела бы его под трибунал. Тогда егерь попросил Франца
Яунзена выстрелить ему в руку с дальней дистанции, чтобы ранение выглядело
естественным.
- Хорошо, - согласился Яунзен, - пойдем!
Они забрались в глушь сопок, где пустовали окопы второго оборонительного рубежа,
сооруженного на случай прорыва русскими фронта. Папаша Оттен занял окопчик,
повременил, пока Яунзен приготовился для стрельбы из другого окопчика напротив.
Потом зажмурился и выставил свою руку наружу...
Но выстрела не было.
Папаша терпеливо ждал. Минуту, две. Наконец стал махать рукой. Выставил, наконец,
сразу две руки.
И все равно Яунзен не стрелял...
Тогда егерь высунул из окопа голову и крикнул:
- Эй, Франц!.. Чего же ты?..
И грянул выстрел. Яунзен был неплохим стрелком: пуля попала точно в переносицу.
Молодой фашист полюбовался своей работой и пошел прямо к командиру взвода.
- Герр лейтенант, - доложил он, - я убил изменника германской нации!..
Через несколько дней на груди Яунзена уже красовался Железный крест первой степени.
- Номер 131313, - сказал Яунзен. - Три раза по тринадцать. Это редкость!
- Выживи до конца войны, - ответил ему Нишец. - Вот это будет действительно
редкость...
Корабельный батька
Закончили еще один поход. Прохор Николаевич все это время, несколько суток, провел на
мостике. Здесь же, на морозном ветру, он жевал всухомятку бутерброды, здесь же и спал,
свернувшись калачиком возле компасного нактоуза.
- Ты меня, если что там будет, толкай, - говорил он рулевому. - Ты меня толкай прямо
ногой, не стесняйся, братец...
В море было тревожно. Сигнальщики не раз замечали перископы подлодок; одна
субмарина выпустила по "Аскольду" торпеду - Рябинин вовремя отработал машинами, и
смерть прошла всего лишь в полутора метрах от борта. Над морем низко стелился туман,
и плавающие мины, как назло, чуть ли не сами лезли под форштевень, их едва успевали
расстреливать.
А однажды мину заметили слишком поздно. Тратить время на отдачу команд и ждать их
исполнения было равносильно гибели: мина качается уже вот-вот рядом, вертится не воде
жирными боками, тычет в туман острыми рожками. И тут не растерялся Самаров: как
стоял позади рулевого, так и навалился на него сзади, положил свои руки поверх ручищ
Хмырова. От резкой перекладки курса "Аскольд" круто покатился вправо, оставляя мину
по левому борту. Но корма судна стала на повороте заноситься влево, снова грозя
столкновением с миной. Самаров крутанул штурвал в обратную сторону, так что ноги у
Хмырова чуть не проволоклись по палубе. Но мину уже отбросило бурной работой
винтов, и когда замполит спустился с мостика, матрос с трудом разогнул пальцы,
сведенные на рукоятках штурвала.
- Ну и силища, - сказал он, - в комиссаре-то нашем! А сам худенький, и не
подумаешь...
Эти бессонные дни и ночи, проведенные в морском дозоре, настолько утомили Прохора
Николаевича, что, едва патрульное судно бросило якоря, он спустился в каюту и решил
уже не выходить из нее сегодня. Сидя в кресле за рабочим столом, на котором книги,
чернильница и бюст Ленина еще оставались закрепленными по-штормовому, капитан
думал о будущем, о своей службе, о разбросанной по океану семье.
Последнее время он все чаще и чаще задумывался о сыне. Однажды он заметил, как Ирина
Павловна тайком от него читала брошюру о боевых действиях торпедных катеров. Читала
нахмурясь, закусив губу, и весь день у нее было испорченное настроение. Вечером она
все-таки призналась ему: "Ты знаешь, Прохор, некоторые катера, оказывается,
сбрасывают торпеды с дистанции пистолетного выстрела. Это же верная гибель!" Он
ответил: "Сбрасывают с близкой дистанции потому, что это верная гибель врагу..."
Рябинин как-то отметал в сторону все опасения за жизнь Сережки; его волновало другое.
Ирина Павловна даже не знала, что он специально встретился с Никольским, чтобы
поговорить с ним о сыне, поговорить начистоту, как воин с воином. Командир
"Палешанина" сказал на прощание: "Будьте спокойны, Прохор Николаевич, никаких
скидок на молодость делать вашему сыну я не собираюсь. Команда моего катера так мала,
что балласта у нас быть не может. Или - воюй, или - выметайся!.."
Отдыхать Рябинину помешали. Первым пришел штурман Андрей Векшин. Он отправлялся
на берег получать провизию и просил подписать ему документы. Потом Рябинин сам
позвонил по телефону в судовой лазарет: Китежева должна была достать клюквенный
экстракт для команды. Вскоре в каюту постучали вторично. Механик Лобадин явился для
доклада о результатах проверки механизмов.
- Прохор Николаевич, надо бы поставить "Аскольд" дней на десять в плановопредупредительный
ремонт. Дело вот в чем...
Выслушав механика, старший лейтенант сказал:
- Можно провести ППР своими силами во время стоянок. Не такое сейчас время, чтобы
ради мелких поломок соваться в завод - есть корабли, которым ППР нужнее, чем нам. Да
и "Аскольд" наш может срочно потребоваться... Ты вот, Лобадин, лучше скажи: почему,
когда от торпеды уходили, твои машины только сто восемь оборотов на гребной вал дали?
- Прохор Николаевич, - обиделся механик, - больше никак было не выжать. Уголь
плох. Пришли в прошлый раз на погрузку поздно, другие корабли все забрали, нам одна
пыль осталась.
- Нет, - возразил Рябинин, - не уголь тут, а задиры в цилиндрах виноваты. А значит, и
ты виноват как механик.
- Прохор Николаевич...
- Молчи! Почему задиры до сих пор не притерты?
- Так ведь на ходу не станешь их притирать, а тут с моря пришли, уголь погрузили, воды
набрали и - снова в море... Когда же тут?
- Надо было не допускать их образования. Значит, плохо подавалась смазка!
- Прохор Николаевич, дело не в том, смазку порт выдает плохую, где быть смазке
хорошей!.. Старший лейтенант обозлился:
- Да брось ты мне, Лобадин, на войну-то все сваливать! Я вон вчера спустился к тебе в
отсек, рукой до мотылевого подшипника не дотронуться, того и гляди расплавится! Тоже
смазка, скажешь, плохая?.. На мотыли другое масло дается - довоенный запас...
Чтобы успокоиться, он открепил чернильницу, поставил на место бронзовый бюст
Ленина, разложил по краю стола книги.
- К подъему флага задиры притереть, - сказал строго. - Да заодно проверь, нет ли
нагара в золотниковых кранах. Вот и смазка пойдет на цилиндры как надо...
Направляясь к дверям, механик задержался у комингса:
- Прохор Николаевич, ты чего-то пасмурный сегодня. Случилось, наверное, что-нибудь?
Рябинин ответил с дрожью в голосе:
- Не знаю, что и думать. Алешка Найденов, стервец, не явился на борт к походу.
Обошлись без него. И не в этом даже дело. А вот узнали сейчас, что он арестован. Послал
Пеклеванного на берег - пусть выяснит, что такое?..
Пеклеванный пришел, бросил на стол фуражку:
- Сейчас пленных по улицам гнали. Горные егеря и тирольские стрелки. Идут в строю,
равнение держат. Занятное зрелище!
- А и черт с ними, - отмахнулся Рябинин. - У меня сегодня не то место чешется...
Рассказывай, что с Найденовым?
Пеклеванный стянул с шеи белое шелковое кашне, смотал его и сунул в карман шинели.
- Скверное дело. Найденов сейчас находится в трибунале как дезертир...
- Что?!
- Так мне сказали. Был задержан, погоны с шинели он спорол, звездочку с шапки снял.
Пытался бежать. Сейчас сидит. Наверное, расстреляют.
- А ты? - спросил Рябинин. - Что же ты?
- А я тут при чем? Все и без меня ясно. Пока рыбу ловил, все ничего казалось. А мы его
дисциплиной прижали, вот и не понравилось. В бега ударился!
Прохор Николаевич посмотрел на своего помощника. На его гладко выбритое лицо. На
его отутюженные брюки. На конец шарфа, торчащий из кармана. "Помощник, - подумал
он вдруг с неприязнью. - Что это у него - равнодушие или дурость?"
- Не верю! - сказал он. - Быть такого не может, чтобы Алешка Найденов, и вдруг...
Нет, не верю!
- А я верю. И погоны спорол. И бежал...
Артем доложил, что образовавшийся во время шторма ледовый нарост на палубе сколот,
обстоятельно рассказал о всех работах, проведенных на корабле со времени поставки на
швартовы.
Потом положил перед командиром записку.
- Это надо в приказ по кораблю, - сказал он.
- О чем здесь?
- Я объявляю Мордвинову три наряда вне очереди.
- В чем он провинился? - спросил Рябинин, и его толстые короткие пальцы нервно
забарабанили по краю стола. - Ну?..
- Резок. Срывается на грубость. Прохор Николаевич тяжело задумался.
- Что ж я не оправдываю Мордвинова, но я тоже бываю резок. Да и ты не ангел. Это всетаки
лучше, чем мямлить, как это делает Векшин.
- Вам простительна резкость, - ответил Пеклеванный. - Вы командир патрульного
судна, которое воюет.
- Ну и тем более непростительно. И я, уж если перекипит во мне, стараюсь сорвать злобу
на ком-нибудь из домашних. Только не на тех, с кем служу.
- Хорошо, что у вас есть домашние, - обдуманно пошутил Пеклеванный, желая вслед за
этим спросить о том, какие имеются вести от Ирины Павловны, и таким образом
смягчить командира.
Но старший лейтенант неожиданно для Артема перевел эту шутку на прежнюю тему.
- Да, - сказал он, - вот у Мордвинова нету домашних. Он сирота, я взял его перед
войной на траулер из детдома... А ты никогда не задумывался, лейтенант, что Мордвинов
бывает груб только с тобой?
- Я не замечал этого, - вдруг смутился Пеклеванный. - Насколько я вижу,
Мордвинов... как бы вам это сказать?.. Он... Бегло прочитав записку Артема, Рябинин
прервал его:
- Ну так вот что, помощник: это в приказ я не подпишу. В ваши отношения вторглась
личная неприязнь одного к другому. И если Мордвинов позволяет себе грубо
разговаривать только с тобой, то ты, помощник, уже готов отправить его на гауптвахту.
- Я не совсем хорошо понимаю вас.
- Не-е-ет, ты хорошо понимаешь меня! И брось, лейтенант, притворяться, что не
понимаешь! Я старше тебя, плаваю больше, людей знаю лучше - меня провести трудно.
И я вижу, что Мордвинов любит Китежеву, это из него никакими нарядами не вышибешь,
а ты... Впрочем, ты, может быть, и не любишь ее...
Рябинин помолчал немного и закончил:
- Надо, помощник, уважать в человеке все человеческое. Жалеть людей необязательно, а
вот уважать их - нужно и должно!
Разорвал записку, бросил лоскутья бумаги в корзину. Сказал уже другим тоном:
- Мне кажется, Артем Аркадьевич, завтра ясная погода будет - может, начнем с утра
красить палубу?..
Дверь раскрылась, и в нее с размаху влетел Сережка: шинель расстегнута, шапка на
затылке, тельняшка не прикрыта матросским галстуком.
- А я думал - тебя нет! - крикнул он.
- Кру-гом! - скомандовал ему отец. - И появишься здесь, когда приведешь себя в
порядок. Притом, кроме меня, здесь находится еще один офицер...
Через минуту Сережка постучал в дверь, уже одетый по форме, приветствовал
Пеклеванного:
- Здравия желаю, товарищ лейтенант!
- Вот сразу бы так, - сказал ему отец, и, когда помощник ушел, Сережка положил на
стол газету:
- Читай!..
Рябинин вначале не понял, что читать, и пробежал глазами сводку: шли ожесточенные
бои на подступах к Кривому Рогу, в районе Корсунь-Шевченковский попали в "котел" и
теперь "варились" в нем десять отборных немецких дивизий.
- Да не здесь! - сказал сын. - Ты вот это прочти...
И старший лейтенант прочел:
"Торпедными катерами Северного флота потоплены два транспорта, миноносец,
сторожевой корабль и самоходная баржа противника..."
- Ну и прочел, так что?
- Как что? Ведь это я... это мы!.. Наш катер потопил один из пяти кораблей...
- Молодец! - коротко похвалил его Рябинин и, как-то неловко притянув к себе,
поцеловал. Но, отпустив сына, снова сделался по-обычному суховатым и сдержанным. -
Ну, как живешь? - только и спросил всего.
- Хорошо! - отозвался сын. - Изучаю морское дело, управление катером, стреляю из
пулемета. Пока, правда, по мишеням. Вот жаль, Никольский лежит в госпитале, а то бы
сейчас я уже умел водить катер как настоящий боцман. Подал заявление в комсомол.
- Нескромно.
- Что? - переспросил Сережка.
- Нескромно, говорю, - повторил Рябинин. - Побывал в одном бою, вынес штаны
сухими и уже, наверное, считаешь себя героем.
- А мне уже предложили...
- Кто?
- Комсорг катера.
- Значит, ты сделал что-то такое, что дает тебе право быть комсомольцем.
- Да ничего я не сделал! Стоял, как дурак, и держал пулеметную ленту.
- А-а, вот видишь, держал ленту! Значит, все-таки что-то делал?
- Так это и любой может, у кого есть руки.
- Ну, это, положим, ты ерунду говоришь. Я знал матроса, который в открытом море
боялся бачок с кашей по палубе пронести, не то что пулеметную ленту держать. А ты,
очевидно, не дураком стоял... Только разве расскажешь! Вот принес газету, под нос сунул:
"Читай, батька!" Весь в меня пошел, каждое слово щипцами тянуть нужно...
Обиженно махнув рукой, Прохор Николаевич достал банку с табаком, стал набивать свою
трубку.
- Надо бы дома в аквариуме воду менять почаще, - сказал он совсем о другом. - Мать
вернется из экспедиции, а рыбы вверх животами плавают. Вот влетит нам тогда!..
В дверь неожиданно постучали. Вошел Вахтанг Беридзе. От его шинели пахнуло морской
сыростью.
- А я вот забежал на огонек в иллюминаторе, - весело сказал он, размашисто ставя на
стол бутылку. - Уыпьем уодки, как говорят наши доблестные союзники. Вах!..
- Ну что ж, давай будэм водка пыть, - передразнил его Рябинин. - Только по какому
же это поводу?
- А без повода вы и пить не будете?
- Нет, не желаем. Грешно.
- Ну, так радуйтесь, черти, сегодня есть повод. Шхуна экспедиции благополучно пришла
в район изысканий!
- А ты откуда знаешь?
- Был на радиоузле. - Вахтанг порылся в карманах, достал листок бумаги. - Читай,
Сережка, что мать пишет!..
В первой части радиограммы Ирина Павловна сообщала, какие высокоарктические
организмы выловлены, о том, что встречается много беспозвоночных и что некоторые
виды рыбных особей обнаружены впервые.
Заканчивалась радиограмма так:
"Готовимся приступить к кольцеванию. Встречаются плавающие льды. Ветер до семи
баллов. Состояние экипажа хорошее. Больных нет. Начальник экспедиции - Рябинина,
шкипер судна - Сорокоумов..."
- Ну, ладно, выпьем за экспедицию, - сказал Вахтанг.
- Выпьем, - согласился Рябинин. А мне можно? - спросил Сережка.
- Вы ко мне? Пожалуйста...
Рябинин посмотрел на военного прокурора. Вид очень интеллигентный. Виски у него
седые, на носу пенсне. "Хорошо, что не молокосос, - решил Прохор Николаевич, -
пожилой человек, скорее поймет..."
Играя тонко очиненным карандашиком, прокурор торопливо выслушал Рябинина и
ответил так:
- Видите ли, товарищ старший лейтенант, ваше адвокатство здесь попросту неуместно.
Состав преступления для нас уже определился. Что бы там ни молол обвиняемый, но
факты говорят против него, и он уже не сможет доказать свое алиби, как бы ни старался я
это сделать...
- Извините, - вмешался Рябинин, - я насчет алиби ничего не скажу, потому как и слов
таких не знаю. А вот парня этого знаю хорошо. Да и кому же знать его? Выходит, что вы
лучше моего знаете, если говорите о нем так уверенно? Или же я, его командир, выходит,
все эти годы ошибался в нем? Как змею на груди своей согревал?
- Ох, - вздохнул прокурор и отбросил от себя карандаш. - Вы думаете, что этот...
- Найденов, - хмуро подсказал Рябинин.
- Так вот, этот ваш Найденов скажет нам правду? Ну, допустим, что опоздал на корабль.
А зачем же погоны спорол? Почему хотел бежать из-под ареста?
- Бежал... - сказал Рябинин. - Значит, на корабль хотел. Что ему здесь у вас делать-то?
- Знаем мы эти штучки, - ответил прокурор.
- Ладно. - Рябинин встал, застегнул шинель. - Скажите хоть, что ожидает моего
матроса?
- В лучшем случае - штрафной батальон.
- А в худшем? - спросил командир "Аскольда".
Прокурор пожал плечами, Рябинин вышел в коридор, прижал к глазу кулачище, словно
хотел втиснуть обратно в глаз одинокую слезу. "Сволочь!" - сказал он. - Что ты знаешь
об этом парне?.." Старший лейтенант снова вернулся в кабинет прокурора.
- Слушай, начальник, - сказал он. - Мне бы повидать его надобно... Может, пустишь?
Пораженный таким обращением, прокурор разрешил свидание. Рябинина провели в
камеру-одиночку, где сидел в ожидании приговора аскольдовец. Увидев командира,
Найденов как-то скривился и вдруг расплакался - так страшно и так горько, что
Рябинину поначалу пришлось утешать его:
- Ну ладно, ладно. Будет тебе, дурак...
- Прохор Николаевич, - сквозь слезы оправдывался матрос, - не виноват я... Опоздал,
это верно... Но судить-то меня за что? Или я уж такой...
- Я не прокурор, а командир твой, - сказал Рябинин. - Ты мне обо всем, как на духу,
поведай. Наверное, у какой-нибудь юбки застрял в тот вечер, когда мы без тебя ушли?
- Верно. Прозевал время. И... выпил еще перед этим.
- А когда ты с ней познакомился?
- Недавно, товарищ командир. Когда первый раз форму надел. Вот тогда и
познакомился. Она - хорошая...
Рябинин, тяжело вздохнув, присел на лавку, смял в руке свой мясистый подбородок. Что
ж, обычная история! Беда всех плавающих. Сидят, сидят на корабле, потом вырвутся на
берег, и первая юбка - уже любовь! Даже винить за это нельзя. Моряки - такой уж
народ. Они - романтики, все приукрашивают. И так редко они находят себе достойных
подруг... Все делается у них как-то впопыхах, поглядывая на часы - как бы не опоздать.
- Ты ее... любишь? - спросил он.
- Очень, товарищ командир. Очень...
Рябинин, размахнувшись, поднес свой кулак к носу Найденова:
- У-у, сукин сын... Так бы вот и дал тебе в рожу! Ты зачем погоны спорол? О том, что
бежал, я уж и не спрашиваю. Видать, башка тебе не дорога!
- А как же, товарищ командир. Спорол, потому что стыдно было. "Аскольд" в море, а я
тут... Да и боялся к тому же. Вдруг патруль прицепится...
- Дурак! - закончил Рябинин, поднимаясь. - Теперь вот легче, кажись, гвоздь зубами
из стенки выдернуть, чем тебя отсюда вытащить! Ведь прокурор-то прав! Дезертир ты или
бабник - ему все равно. Корабль ушел на операцию без тебя - значит, преступление
тобой уже совершено.
Найденов снова заплакал. Рябинин достал записную книжку и карандаш.
- Адрес, - сказал он. - Девицы этой... Надо ведь что-то делать. Не сидеть же тебе
здесь!..
Вечером Рябинин оделся, собираясь идти по указанному адресу. Вместо шинели надел
свое старенькое пальто, натянул на уши шапчонку. Ворот кителя выглядывал из-под
воротника, и он закрыл его шарфом. Идти пришлось далеко - до Шанхай-города, где в
одном из темных переулков едва отыскал нужный дом. "Занес же его черт со своей
любовью, - ругалея он по пути. - Тут все ноги поломаешь!"
Дверь открыла тоненькая разряженная девица. Через плечо ее Рябинин успел разглядеть
стол, заставленный бутылками, за которым сидели в дым пьяные три английских матроса
и пожилой мичман морской авиации, тоже изрядно навеселе.
- Вы ко мне? - спросила девица.
- Нет, очевидно, я ошибся адресом. Мне Дашу Колпакову, - сказал Рябинин.
- Колпакову? А что вам нужно от нее?
- Так это вы?
- Ну, допустим, я...
Они вышли на крыльцо. Черное небо висело над ними.
- Я, - сказал Рябинин, - от Алексея Найденова...
- От какого Найденова? Я не знаю никакого Найденова.
- Ну как же не знаете, - возразил Рябинин. - Он же недавно был у вас.
- Ах, этот! Из склада снабжения... Вы его приятель?
- Нет, от матроса.
- А-а-а... Ну так что ему нужно?
Рябинин кашлянул, раздумывая - стоит ли вообще разговаривать с этой бабой, название
которой он уже давно подобрал в своем уме, только не произносил. "И как это Алешка
мог ошибиться? Ведь это же типичная дрянь!.."
На крыльцо выкатился мичман.
- Мадам, - сказал он, - чего ему нужно? Или в морду хочет, тыловая крыса?
Девица раскинула руки, вталкивая мичмана обратно:
- Я сейчас приду. Иди к черту... Напьются тут, потом кулаки чешут!
- А я ему в... морррду!
- Иди, иди к союзникам. Нечего тут...
Выпроводив пьяного, она снова повернулась к Рябинину:
- Я не понимаю, чего вы от меня хотите?
Рябинин смачно шваркнул ей в лицо то самое слово, которое вертелось у него в голове, и,
не оборачиваясь, пошел дальше от этого дома. "Вот так и ошибаются", - думал он.
На улице ему встретился патруль, возглавляемый каким-то офицером саперной службы.
Рябинин предъявил свои документы и назвал адрес.
- Там притон, - пояснил он. - Вы здесь бродите, берете матросов за то, что у них
бескозырка не на то ухо надвинута. А там - притон, люди погоны свои позорят...
Рябинин еще успел на рейсовый катер, и через полчаса уже был в Главной базе.
Посмотрел на часы - поздно, но ничего не поделаешь, коли надо. Он уверенно поднялся
на второй этаж деревянного коттеджа, уверенно нажал кнопку звонка. За дверью
послышался чей-то голос:
- А вот Наденька ножками топ-топ... Наденька сейчас дверь откроет... Ну-ну, не отставай
от дедушки!
Дверь открылась. Член Военного совета армии и флота, пожилой адмирал в распахнутом
кителе и домашних шлепанцах, держал за руку маленькую девочку в байковых штанишках.
- Дя! - сказала она. - Дя!..
- Да, это дядя, - ответил ей адмирал, пропуская вперед Рябинина. - И этого дядю я,
кажется, знаю...
- Командир патрульного судна "Аскольд", - представился Рябинин. - Извините, что я
врываюсь к вам так вот, запросто, но у меня к вам неотложное дело. Решается судьба
человека, молодого парня, который провинился...
Они прошли в кабинет, и адмирал, застегнув китель, приготовился слушать. "Так... так...
так", - подбадривал он Рябинина.
Потом сказал:
- Такое бывает. Со мной в молодости тоже было нечто подобное. Даже хуже! Но
оставить матроса без наказания, конечно, нельзя. А то, что вы оказались столь
настойчивым в защите своего подчиненного, делает вам честь. Вы ведь лучше знаете
товарища Найденова, нежели работники полевой юстиции.
- Вот именно! - обрадовался Рябинин.
На следующий день Найденов явился на корабль. Прохор Николаевич прошел в кубрик,
когда матросы ужинали. Командир орудия, счастливый и побледневший от волнения,
сидел за столом, хлебал кислые щи из миски. Рябинин приподнял полу своего кителя и
похлопал себя по широкому ремню.
- Видал? - сказал он. - По ус
...Закладка в соц.сетях
