Жанр: Электронное издание
Pikul-17
...хар - его разгрызали на зубах в
порошок и потом, борясь с искушением проглотить, яростно выплевывали на ботинки, -
получалось впечатление лака.
Пахло корабельной субботой, то есть, говоря иными словами, мылом, содой, бензином и
одеколоном.
Ну, а разве можно молчать в такую минуту, когда чуть ли не вся команда собралась в
одном кубрике? Конечно, нет! Ну и, понятное дело, говорили не стесняясь.
- Ребята! У кого суконка - пуговицы драить?
- У Мордвинова.
- Эй, Яшка, дай суконку, слышишь?
- Не мешай ему, он мечтает.
- О чем же?
- О лейтенанте медицинской службы. Влюблен!..
- Найденов, быстрее гладь свой океанский клеш.
- А что?
- А ничего, просто быстрота - залог морской службы.
- Эй, награжденные, с вас приходится.
- А вот мы сегодня все выпьем по сто граммов!
- Ну да! По сто граммов - это если во время похода было до пятнадцати градусов ниже
нуля.
- А в последнем сколько было?
- Спроси у Хмырова - он знает.
- Хмыров!
- Ну что тебе?
- Какая температура была в последний раз?
- Минус семнадцать.
- Ну вот, видишь, значит, по сто пятьдесят.
- А за шторм нам ничего не полагается?
- Ишь, что выдумал! Море-то вечно штормит, что ж, и нам быть вечно пьяными?
- Кузьма, что ты мне за бритву дал? Как топор!
- Смирно! Товарищ лейтенант, личный состав корабля занимается самообслуживанием.
Дневальный по кубрику краснофлотец Ставриди.
- Вольно.
Пеклеванный в хрустящем по складкам кителе спустился по трапу.
- Поздравляю вас с награждением, вас и ваших товарищей, - сказал он.
- И вас также, товарищ лейтенант.
- Спасибо! - Пеклеванный старался не встречать устремленных на него взглядов, точно
чувствовал за собой какую-то вину. - Команды подавать не надо, - предупредил он
дневального, - можете заниматься своими делами...
Проходя по коридору, Пеклеванный замедлил шаги возле двери судового лазарета.
- Входите, лейтенант, - раздался из каюты голос Вареньки, узнавшей его по шагам.
Он вошел. Девушка стояла к нему спиной перед туалетным шкафиком. Их глаза
встретились в зеркале.
- Поздравлять пришли, наверное?
- Да, пришел.
Ему вдруг захотелось подойти к девушке и поцеловать ее, но он удержался от этого
рискованного поступка и, остановившись у комингса, сразу как-то растерялся. Сбоку он
видел в зеркале лицо Вареньки, - она улыбалась ему, немое торжество светилось в ее
больших глазах, точно ей доставляло удовольствие наблюдать за его растерянностью.
Тогда лейтенант быстро выпрямился, почувствовав в этой улыбке что-то унизительное для
себя, и заговорил совсем о другом:
- Да, между прочим, с моря вернулся миноносец "Летучий"...
- Опять миноносцы! - погрозила она ему пальцем
- Нет, вы послушайте, это очень интересно.
- Ради такого дня, как сегодня, прощаю. Говорите.
- "Летучий" таранил немецкую подлодку и вернулся в базу с вмятиной на форштевне.
Вы представляете себе...
В дверь неожиданно постучали.
- Входите! - крикнул Пеклеванный, досадуя, что ему помешали продолжить разговор.
Вошел Мордвинов, неся на вытянутых руках поднос с тарелками.
- Проба праздничного ужина, - заявил он, пристально посмотрев на Артема и
Вареньку.
- Хорошо, иди, - сказал лейтенант.
Матрос, угрюмо ответив "есть", вышел. Варенька кивнула вслед:
- Не знаю, какой он дальномерщик, но санитар он прекрасный. Что мне особенно
нравится в нем, так это исполнительность и скромность.
- Однако, - заметил Артем, - орден он получил за подвиги не в лазарете, а на мостике.
Впрочем, когда я встретил его впервые, то никогда бы не подумал, что Мордвинов может
быть настоящим лихим матросом. Я помню, даже профитилил его за нерасторопность.
- Он действительно неуклюжий, - согласилась Варенька. - Но все старается, трудится.
И все у него выходит так трогательно!.. Матросы над ним даже смеются. Говорят, что он
влюблен и ухаживает за мной.
- Подчиненный должен держаться в рамках официальных отношений. Так учит устав.
- Что я слышу! - пошутила девушка. - Вы, кажется, - недовольны тем, что в меня,
может быть, действительно влюблены?
- Нет, - сердито отозвался Артем, - просто я вижу в этом признак
недисциплинированности. А каждый недисциплинированный матрос - это брак в работе
офицера. Так как прямым начальником Мордвинова являетесь вы, Варенька... простите,
что я вас так называю...
- Ничего, называйте.
- ...то это брак в вашей работе.
- Благодарю вас, - притворно кротко вздохнула Варенька, - я постараюсь исправиться.
Артему вдруг стало смешно. "А все-таки, - подумал он, - девушка, конечно, чудесная
и... и, может быть, напрасно я..."
- Как же вы собираетесь исправиться? - быстро спросил он.
- Очень просто, - ответила Варенька. - Теперь я сама влюблюсь в Мордвинова и
тогда, при условии, что моим прямым начальником являетесь вы, это будет брак уже в
вашей работе, Артем... простите, что я вас так называю...
- Да называйте, пожалуйста...
- Так вот. И хочу заверить вас сразу, что этот брак вы не сможете устранить никакими
способами, ибо если уж я кого полюблю, то это - навсегда.
- Вот как? - удивился он и почему-то вспомнил лицо Мордвинова: широкое, с
толстыми губами, с узкими, будто постоянно заспанными глазами.
"Нет, она шутит", - подумал Артем и повторил:
- Вот как?
- Да, вот только так. А сейчас давайте исполним одно из требований устава корабельной
службы: снимем пробу с ужина.
- Я, - сказал Артем, - готов помочь в этом деле.
Варя рассмеялась:
- Только вот беда: предмет моих будущих восторгов принес нам одну ложку...
- Ужин хорош, - сказал Прохор Николаевич. - Только передай коку, чтобы он не
боялся класть в суп перец, а то его совсем не чувствуется... Тарелки можешь унести. Давай
журнал!
Мордвинов протянул командиру судовой "Журнал пробы", заранее раскрытый на нужной
странице.
- Сегодня суббота, - сказал Рябинин. - Та-а-ак... А где же подписи врача и моего
помощника?
- Они... еще пробуют.
- Хм... Ну, ладно, я расписываюсь. Возвращая журнал, он мельком, но проницательно
взглянул в лицо матроса своими светлыми острыми глазами.
- Ты молодец! - неожиданно сказал он, и Яков понял, что командир, обычно скупой на
похвалу, поздравляет его с наградой. - Хорошо вел себя в драке с миноносцами!..
Дальномер все время давал точную дистанцию, и наши снаряды ложились как раз на
линии немецкого строя... Молодцом!
- Разрешите идти? - спросил Мордвинов, снимая со стола поднос с посудой и захватив
под локоть журнал.
- Обожди, - Рябинин, набивая трубку махоркой, что-то обдумывал. - Ты что? - вдруг
спросил он. - Болен, не высыпаешься?.. Или раньше салогреем сидел, потому и был
здоровым?.. Смотри, как сдал за последнее время! Что же это ты, а?..
- Спасибо, товарищ старший лейтенант. Но я не болен и сплю как положено, а просто...
так что-то.
Прохор Николаевич сердито засопел трубкой.
- Я, конечно, не знаю, что и как там у тебя, - сказал он, растягивая слова, и было видно,
что ему не очень-то хочется вести этот разговор. - Только советовал бы я тебе, парень,
влюбляться на берегу, а не на "Аскольде".
Мордвинов зло блеснул глазами.
- Разрешите идти, товарищ командир? - повторил он.
Рябинин еще раз внимательно взглянул ему в лицо:
- Иди.
И матрос порывисто шагнул в дверь. Сняв трубку телефона, командир "Аскольда"
соединил свою каюту с судовым лазаретом.
- Пеклеванного! - сказал он Вареньке, даже не спрашивая, там помощник или нет, и,
когда Артем взял трубку, Прохор Николаевич строго произнес: - Ты, лейтенант, что-то
очень часто проверяешь - нет ли пыли в лазарете. Лучше бы поднялся на мостик -
скоро подойдет катер контр-адмирала...
Сайманов прибыл на "Аскольд" в половине седьмого. Вместе с ним на палубу
патрульного судна поднялись несколько штабных офицеров. Приняв рапорты, контрадмирал
сразу спустился в нижнюю палубу, где был выстроен одетый "по первому сроку"
экипаж "Аскольда". Поздоровавшись с матросами и поблагодарив их за службу, Сайманов
велел помощнику командира корабля дать команду "смирно".
Пеклеванный громко скомандовал:
- Смирррна-а!..
Контр-адмирал развернул перед собой кожаную папку.
- Слушай приказ, - нараспев, сурово сдвинув брови, сказал он. - "Приказ о
награждении личного состава патрульного судна "Аскольд" орденами и медалями Союза
ССР..."
В наступившей тишине слышны были вздохи котлов, за переборкой, где-то глубоко в
трюме ухала питьевая донка, да шумело за бортом море.
- "От имени Президиума Верховного Совета Союза ССР, - начал читать Сайманов, -
за образцовое выполнение боевого задания командования на фронте борьбы с немецкофашистскими
захватчиками и проявленные доблесть и мужество в бою с численно
превосходящим противником, встреченным в открытом море при сопровождении
союзных транспортов, награждаю орденами и медалями..."
После вручения боевых наград контр-адмирал сказал:
- Товарищи матросы, старшины и офицеры! Партия, народ и правительство высоко
оценили ваши первые боевые действия. Эти награды, врученные вам сегодня, можете
носить с честью!.. Я надеюсь, - продолжал он, немного помолчав, - что патрульное
судно "Аскольд" и впредь будет нести свой вымпел незапятнанным, и, если это
потребуется, аскольдовцы будут драться до последнего матроса, а последний матрос будет
драться до последней капли крови!..
И аскольдовцы дружно грянули в ответ:
- Уррра-а-а!!!
Сайманов, вскинув руку к фуражке, поднялся по трапу на верхнюю палубу. Рябинин
пригласил его остаться на праздничный ужин, но контр-адмирал, поглядев на часы,
отказался:
- Мне, старший лейтенант, надо еще встретить МО-216.
Беридзе снова побывал в норвежских фиордах...
Когда катер контр-адмирала отошел от борта, Рябинин поднялся в рубку, где его ждала
пачка свежих семафоро- и радиограмм. Не желая задерживать команду, он передал по
переговорной трубе, чтобы вечер начинали без него. Трубу оставил открытой, и до слуха
иногда доносились голоса матросов, звон расставляемой посуды и музыка радиолы.
Он соединил свою каюту с берегом - позвонил жене.
- Ирина, - сказал он, - сегодня я приду ночевать домой. Можешь меня поздравить:
мои ребята получили сегодня награды и обалдели от счастья. Мне кажется, кое-кому дали
лишнего, а кое-кого, может, и обидели. Но за боевые действия ведь не будешь ставить
отметки по пятибалльной системе! Это вопрос сложный...
Она спросила - как он?
- Я? - ответил Рябинин. - Я получил "звездочку". Да, конечно, хорошо. Но мне -
только ты не смейся - завидно матросам, которые получили медали Ушакова и
Нахимова. Для моряка это как-то торжественнее. Знаешь - цепи, волны, якоря,
адмиралы... Ну, ладно. Я приду позже. Пока. Целую...
Он отключил телефон. Встал, одернув на себе китель. Через трубу было слышно, как
Самаров провозгласил первый тост за победу, а когда Прохор Николаевич спустился с
мостика в кают-компанию, лейтенант Пеклеванный, раскрасневшийся от первой рюмки,
уже предлагал второй тост "за то, чтобы эти ордена, полученные сегодня, были не
последними".
- Это не дело! - перебил его с комингса Рябинин, и все повернулись в его сторону. -
Не дело, - повторил он, подходя к столу и наливая себе водки. - Хорошо нам сидеть за
этим столом, в тепле, при свете, когда два якоря держат "Аскольд" за грунт, а вспомните,
каково в походе бывает?.. То-то, брат, тяжело в походе!.. Я вот сейчас радиограмму одну
прочел: в полосе девятибалльного шторма торпедирован наш траулер "Абрек". Помощь
придет нескоро, а ведь тонут наши товарищи - рыбаки. Я это не к тому говорю, чтобы
выпить за тонущих - глупо было бы! - а вот за тех, кто в море, за тех, кто несет
патрульную службу, кто принимает сейчас бой, и за тех, кто сейчас спешит на помощь
торпедированному "Абреку", - вот за всех этих и надо нам выпить! Правильно, матросы,
коли вы понимаете, что такое моряцкий обычай?..
- Правильно!
- Ну вот и выпьем, - сказал Рябинин, чокнувшись в первую очередь со смущенным
лейтенантом...
Скоро в кубрике сделалось шумно, вентиляторы, ревущие из-под трапов, едва успевали
вытягивать духоту. Говорить же старались все разом, благо слушателей было куда как
достаточно, хоть отбавляй! Однако матросы не забывали подменить вахтенных, чтобы и
те приняли участие в вечере. Кочегары - прямо от котлов, в хрустящих засаленных робах,
и сигнальщики - прямо с мостика, в промерзших ватниках, - они тоже подсаживались к
праздничным столам, потирая руки, радостно восклицали:
- Во, как хорошо-то у нас!..
Пеклеванный занимался тем, что целый вечер смешил Вареньку. Объектом своих
насмешек он выбрал самого безобидного человека на судне - штурмана Векшина, а
темой острот избрал для себя убранство стола. Дело в том, что из-за отсутствия на
"Аскольде" штатной должности интенданта обязанности его исполнял после походов
штурман.
- Вы знаете, штурман, - говорил Артем, - вы себе готовите неплохую старость. Будете
в отставке директором бакалейной лавки. Только вот беда - воевать скверно. Еще Петр
Первый говорил: "Интендантству, кокам, хлебопекам и прочей нечисти во время боя на
верхнюю палубу не вылезать, дабы своим мерзким и нечесаным видом не позорить
храброго русского воинства..."
Прохор Николаевич совсем по-домашнему, словно в компании хороших друзей, вышел изза
стола и весело сказал:
- А ну-ка, как у нас в Поморье говорили: время - наряду, час красоте... Старшина,
выходи!..
Алеша Найденов весело тряхнул чубом:
- Эх, была не была!.. Какую?
- Нашу, поморскую.
- Алешка, жги! Рррасце-е-елую! - крикнул боцман.
- Чем с плачем жить, лучше с песнями умереть, - сказал Найденов и вышел на середину
круга. - А ну, гармонист, кто из нас быстрее: ты пальцами или я ногами?..
Он постоял немного, точно загрустив о чем-то, потом не спеша, словно нехотя, стал
перебирать ногами и, прищелкивая пальцами, зачастил речитативом:
А гости позваны,
Постели постланы,
А у меня, младой,
Да муж на промысле...
Шаг сделался чаще, движения быстрее, и вдруг, подавшись вперед, он с гиком пролетел по
кругу, почти не касаясь ногами палубы, встряхивая смоляным чубом.
- Цыган, - убежденно сказал Лобадин, - как есть цыган...
Не выдержал боцман и, заплетая скрюченными ревматизмом ногами, пошел вприсядку:
О тоске своей забуду,
Танцевать на пузе буду.
Пузо лопнет - наплевать,
Под бушлатом не видать!..
Его оттащили обратно, посадили за стол.
- Пей, старина, рассказывай о своей Поленьке, только не мешай...
Пеклеванный смотрел на Варю, видел, как загораются азартом ее глаза, и не удивился,
когда она встала, присматриваясь к ритму бешеной поморской пляски, - Артема самого
подмывало веселье, и он невольно завидовал той суровой простоте в обращении с
командой, какой обладал Рябинин.
Ах, все бы танцевала, да ходить уж мочи нет, - томно и шутливо пропела Варенька,
пройдясь по кругу легко, как пава.
Но гармонист уже не выдержал:
- Ой, дайте отдохну! Не успеть моим пальцам за ногами вашими...
- Вальс! Тогда - вальс! - объявила Варенька, хлопнув в ладоши.
Мордвинов, почти весь вечер одиноко простоявший возле радиолы, поставил пластинку.
Варенька подхватила его, потащила за собой.
- Ну же! - приказала она. - Вальс!..
- Да не умею я, - взмолился он и сразу же наступил ей на туфли своим здоровенным
яловым сапогом. - Видите - не умею...
- А ну тебя, бегемот несчастный. - И Варенька, бросив его, перепорхнула к лейтенанту
Пеклеванному. - Вы-то, надеюсь, умеете?
Все как-то невольно расступились, столы отодвинули к рундукам, и пара молодых, оба
лейтенанты, взволнованные этим танцем, - танцем, когда каблуки стучат по заклепкам,
когда нагибаешься, чтобы не удариться о трубу паропровода, - они танцевали, пока не
оборвалась музыка. А музыка, смешно и жалобно взвизгнув, оборвалась на самой
середине, и все повернулись в сторону Мордвинова.
- Ну, чего смотрите? - сказал матрос. - Шипит ведь... Надо же иголку сменить!
И Варенька, разрумянившаяся, глубоко дыша, села за стол рядом с Пеклеванным:
- Ух, давно так не плясала! Хоть иллюминаторы бы открыть - душно очень...
- Иллюминаторы открыть нельзя, - ответил Артем, никогда не забывая о том, что он
старший офицер. - А вот наверх подняться - можно... Вы согласны?
- Конечно! Мне так душно, что я бы сейчас, кажется, бросилась за борт в ледяную воду...
Артем, рассмеявшись, помог ей преодолеть крутизну трапа, и, провожаемые косым
взглядом Мордвинова, они поднялись на верхнюю палубу. Обхватив поручни и откинув
назад голову, Варенька сказала:
- Как хорошо!.. Мне так хорошо сегодня, что даже страшно делается. А чего страшно -
не знаю...
Медленным взглядом она окинула темное небо, зубцы сопок, подернутую рябью
чернильную воду залива и вдруг посмотрела на Пеклеванного так пристально, точно
увидела его впервые.
- "Абрек" торпедирован, - неожиданно сказала она глухим, сразу изменившимся
голосом. - Вот, наверное, потому и страшно мне... А вам?
- Нет, - коротко ответил Артем. - Война...
- Вы какой-то... - и не договорила.
- Жестокий? - спросил Артем, усмехнувшись.
- Да.
- Это неправда. Я не жестокий.
Он положил руки на леера, и они прогнулись книзу. С кормы раздался чей-то голос:
- Эй, кто там леера трогает?.. Боцманюга опять ругаться будет!..
- Вы сильный, - сказала Варенька. - Рядом с вами я всегда кажусь себе маленькой.
Вон, смотрите, какие у вас большие руки.
- Да, - согласился Артем, - руки у меня сильные. Одна женщина во Владивостоке
говорила, что если попасть в мои руки, то в них, вероятно, будет уютно. Она шутила,
конечно...
- А может, и не шутила, - сказала Варенька.
И, улыбнувшись каким-то своим мыслям, она спустилась в кубрик. А лейтенант, подняв к
лицу свои потрескавшиеся от ветра и воды ладони, неожиданно для себя подумал:
"Неужели ей может быть уютно в этих руках?.."
Воевать не хочется
Кайса напрасно бравировала своим титулом - для семьи она уже давно была отрезанным
ломтем. Имя ее в доме Суттиненов если и произносилось когда-либо, то только шепотом,
чтобы - не дай бог! - не услышал его "лесной барон". Причиной такой отцовской
ненависти служило неудачное замужество женщины. Причем виноват в этом замужестве
был сам барон.
Еще перед "зимней кампанией" он познакомился с одним шведом - владельцем
нескольких живописных водопадов. Иностранные туристы валом валили смотреть эти
высокие белогривые падуны, шум которых был слышен на пять миль в округе. Старый
швед считался богатым человеком, и Суттинен решил сосватать с ним свою дочь.
Кайса с самого начала восстала против этого брака, но в своей отцовской власти барон
был неумолим. Состоялось обручение двадцатилетней девушки с богатым владельцем
водопадов, который был старше своей невесты почти в три раза. Тогда же к фамилии
Кайсы и прибавилась эта приставка - по мужу - Хууванха.
Но вскоре выяснилось, что водопады не обогатили старого шведа, - барон, мечтавший
соединить два капитала в один, просто побрезговал мешать свои миллионы с жалкими
медяками, набранными у туристов. Закоренелый таваст, упрямство которых вошло в
поговорку, Суттинен-отец не хотел признать своей ошибки и всю вину свалил на голову
своей дочери. Когда же барон узнал, что Кайса бросила старого мужа, он лишил ее
наследства, переписав завещание на одного лишь сына, тогда еще не лейтенанта, а
вянрикки, Рикко Суттинена.
Кайса около года проработала в общественных банях столицы - за грошовую плату она
часами парила и массировала мужчин. Разлад с семьей, глупое замужество, стыдная
профессия "девушки из народа" - все это вместе взятое плюс тоска по хорошей жизни
бросало Кайсу Суттинен-Хууванху из одной крайности в другую. Она рано научилась
пить; массируя стариков, раздевалась перед ними за плату догола; сделалась развязной и
злобной.
Скоро, повинуясь "голосу времени", она вступила в женскую национал-шовинистическую
организацию "Лотта Свярд". Кайса стала носить белый форменный передник. Районная
руководительница устроила ее работать на бумажную фабрику. В "зимнюю кампанию" на
фронте ей быть не пришлось. Зато она помнит, как членов женской дружины посылали в
прифронтовую зону, где пьяные солдаты растаскивали женщин по кустам, и это
называлось "единством армии с народом...".
И сейчас, когда она снова встретилась с полковником Юсси Пеккала, ей вдруг стало
перед ним мучительно стыдно чего-то, хотя он, казалось бы, и не знал еще о ней ничего
дурного. Женщина медленно поднялась, перекинула через плечо свою серую шинелюгу,
со вздохом взялась за чемодан.
- Вы куда? - остановил ее полковник.
- Пойду.
- Зачем?
- Пойду увеличивать число сделанных мною глупостей.
- Вы уже начали делать глупости здесь, - Юсси Пеккала резал хлеб, по-крестьянски
бережливо прижимая к груди буханку. - Садитесь, - добавил он, - вам надо поесть...
Кайса смущенно присела на лавку.
- Вы меня, конечно, не ожидали? - спросила она.
- Признаться - нет... Что вы там натворили в Петсамо?
- Ничего, - ответила она, и лицо у нее вдруг сделалось кротким, как у послушной
девочки. - Наверное, сказала что-нибудь такое, что немцы и без меня давно знали.
Может быть, сказала немного лишнего. И меня просто вытолкали из Лапландии!
Пеккала вложил пуукко в ножны.
- Они это умеют, - сказал он. - Хорошо, что вы отделались так, а не иначе...
Вошел солдат, стуча прикладом заиндевелой с мороза винтовки.
- Херра эверстилуутнанти, - доложил он, - еще одного поймали. Он в деревне штаны
менял на картошку... Прикажете ввести его сюда?
- Да, пусть войдет...
Кайса обернулась к дверям: вошел дезертир, рослый карел с могучим разворотом плеч,
глаза его были густо усеяны болезненными ячменями. От страшной запущенной простуды
дезертир не дышал, а сопел, тяжело и болезненно, в груди его даже что-то громко
свистело.
- Выбей сопли! - крикнул Пеккала. - Паразитская морда!
Дезертир послушно повернулся к печке, высморкался в отдушник. Вытирая руку о полу
шинели, сказал:
- Я не паразит. Я честно воевал три года!
Пеккала обратился к нему спокойным голосом:
- Ты знаешь, что тебя ждет?
- Знаю. Дайте хотя бы пожрать перед смертью!
- Садись. Покормлю...
Хозяйка внесла чугунок с картошкой, и Кайса поднялась ей навстречу:
- Позвольте мне...
Она поставила чугунок на стол. Пеккала кивнул на "лесного гвардейца":
- И вот такие, - сказал он, - каждый день... Положите ему побольше. Пусть жрет.
Дорога-то у него дальняя!
Дезертир истово перекрестился и отбросил в угол избы железную каску, громыхнувшую
об пол. Потом расстегнул мундир, понюхал пар над миской с картофелем.
- Это мне? - спросил он почти весело. - Сейчас ничего не останется...
От солдата нехорошо пахло. Вши густо ползали по его одежде. Кровавые бинты, которыми
были перевязаны фурункулы на шее, свалялись в грязный войлок, и весь вид дезертира
вызывал тошнотное отвращение.
- Три года, - сказал солдат, громко втянув носом воздух, - целых три года... Плевать на
все! Мне уже надоело!
- Нам всем надоело, - ответила Кайса и налила карелу стакан самогонки.
- А тут еще новый договор, - сказал дезертир и выпил. - Что они там, в Хельсинки,
совсем обалдели? - Он вытер рот, не поморщился. - Пусть Рюти сам, - добавил
солдат, - возьмет у меня винтовку!
- У Рюти, - серьезно ответил Пеккала, - плоскостопие.
- А немцы - дерьмо! - сказал дезертир и придвинул свой пустой стакан к полковнику.
- Весьма похоже, что они стали дерьмом.
- И ваш Рюти - тоже дерьмо! - осмелел перед смертью дезертир, и Пеккала снова
подлил ему самогонки.
- А вы почему же мало едите? - спросил он Кайсу.
- Спасибо. Я очень устала.
- Надо есть...
Дезертир подсунул к ней свою миску.
- Еще, - приказал он.
Кайса положила ему еще картошки, облила ее сметаной.
- На здоровье, - сказала она.
- Покойники всегда здоровы, - ответил солдат, и Пеккала засмеялся:
- Ну и дубина же ты, парень!..
После еды дезертир присел на лавку, его разморило от избяного тепла и сытости. Откинув
голову к стене, он задремал, всхлипывая как-то по-детски - обиженно и жалобно. Кайса
в нерешительности составила грязные миски одна на другую, смахнула с клеенки крошки.
- Может, мне все-таки уйти? - спросила она. Пеккала, надев очки, укладывал в
брезентовый офицерский портфель какие-то бумаги.
- Не дурите, - почти грубо ответил он. - Куда вы можете уйти? Такой страшный
мороз... Оставайтесь здесь, я вернусь вечером, и мы обо всем поговорим. Вы умеете
печатать на машинке?
- Да.
- Ну и хорошо. Я думаю, что вам здесь будет неплохо. Останетесь работать в районной
канцелярии.
Полковник стал одеваться. Опустив верха кепи, он надвинул его на уши. Хозяйка
принесла свежего сена, и начальник района набил его в свои старенькие пьексы.
- Не замерзнете? - спросила Кайса.
- Нет. У меня в санях еще лежит шуба...
Пеккала растолкал заснувшего дезертира:
- Эй, парень! Уже пора...
Натянув под шинель куртку, подбитую беличьими хвостами, полковник вставил в
пистолет свежую обойму, дослал в канал ствола патрон и сдвинул предохранитель.
"Лесной гвардеец" медленно побледнел и вдруг заплакал - заплакал навзрыд, сотрясаясь
плечами и закрыв лицо ладонями. На его серых от грязи руках Кайса заметила татуировку:
"ВЕЛИКАЯ СУОМИ", и под надписью плавал черный лебедь Туонеллы...
- Иди, иди! - прикрикнул Пеккала. - Все вы плачете! Пропустив впереди себя
дезертира, он задержался перед женщиной:
- Вы, надеюсь, обождете меня?..
На улице стоял трескучий, лютый мороз. Дезертир уже сидел в санях, продолжая плакать.
На снегу валялась его шапка, и конвоир, подняв ее, сказал:
- Надень!
- Плевать, - ответил дезертир.
- Надевай, коли говорят, - подошел Пеккала, садясь рядом с лопарем-возницей. -
Надевай, дурак, а то уши потеряешь сразу!
Лошадь, взлягивая ногами рыхлый снег, пошла ходкой рысью. За поселком побежали
мимо саней неласковые пейзажи - снежные холмы, синева далеких лесов, плоские
кругляши замерзших озер. У кордона возница остановил лошадь и пальцем выковырял у
нее из ноздрей сосульки.
- Беда прямо, - сказал лопарь, растирая себе щеки.
- Проедем Катилласелькя - там остановишься, - повелел ему полковник, и дезертир
все понял.
- Значит... там? - спросил он, дернувшись.
Пеккала перехватил его за полу шинели, рука его залезла в карман беличьей куртки.
- Хилья, хилья! - угрожающе прошипел он. - Ты, смотри мне, не рыпайся тут, капуста
вшивая!
Проехали Катилласелькя, за поворотом начинался дремучий лес, на опушке купались в
снегу веселые рябчики. Еще раз остановил лопарь свою лошадь, пол
...Закладка в соц.сетях
