Жанр: Электронное издание
Pikul-17
....
После обеда юноша пошел благодарить сигнальщика Лемехова. В кубрике матросы
показали ему на здоровенного матроса, богатырский храп его наполнял кубрик. Сережка
попробовал разбудить сигнальщика, спасшего ему жизнь, но Лемехов не проснулся.
Матросы отсоветовали тревожить его вовсе.
- Если боевой тревоги не будет, - шутили они, - то к ужину сам проснется. Его у нас
только обеды да тревоги в чувство приводят... Правда, можно зажать ему нос, но он и без
дыхания спать умеет...
Тогда Сережка пошел к командиру в салон, где его поразила красивая, совсем не каютная
обстановка. Сам командир - капитан третьего ранга Бекетов - оказался человеком
маленького роста, с добродушным румяным лицом. Он сидел за круглым столиком в
глубоком кожаном кресле и пил чай, просматривая какие-то бумаги. Чай был заварен по
особому "морскому" способу настолько крепко, что он переставал быть нормальным чаем
и переходил в разряд особого напитка, который на флоте носит странное название
"адвокат".
- Это ты брось, - сказал Бекетов, когда юноша стал благодарить его за спасение. -
Тебя вот с транспорта по семафору благодарили. Они тебя обратно бы взяли, но шторм
был, а потом зыбь, видишь, и сейчас какая, борта можно помять...
Скоро капитан третьего ранга стал собираться на мостик. Он пролез головой в глубокую
меховую кухлянку, обмотал шею пестрым шарфом, стал натягивать пудовые штормовые
сапоги.
- А ведь я твоего отца знаю, - говорил Бекетов, - таких, как он, моряков мало. Недавно
бой разыграл с немецкими миноносцами, здорово им корму горчицей смазал. Только вот
чего это он тебя в море отпустил?.. Придем в Кольский залив, возьму я тебя за ухо и
отведу к матери... Еще навоюешься!..
Сережка, пожалуй, впервые за всю свою жизнь пожалел о том, что его отца все знают. Но,
к счастью, все сложилось так, что командиру не пришлось отводить беглеца за ухо.
На приеме топлива в отдаленной базе миноносец получил приказ следовать на поиски
подводных лодок, и Сережка перекочевал на торпедный катер "Палешанин", который
скоро отправлялся в Кольский залив. Катер назывался так потому, что был построен на
средства палехских живописцев. Командовал им лейтенант Глеб Павлович Никольский -
бывалый катерник, кавалер многих орденов и медалей.
"Палешанин" ходил под гвардейским флагом. Все команда носила значки морской
гвардии, на бескозырках вились оранжево-черные - огонь с дымом! - ленточки.
В первый же день Сережка успел познакомиться со всей командой катера. Боцман Тарас
Григорьевич Непомнящий, высокий человек лет сорока, с обвислыми черными усами,
сразу покорил юношу своим добродушием и плавной, медлительной речью, которая,
казалось, ласкала человека, обволакивая его каким-то теплом. Мотористы - родные
братья Гаврюша и Федя Крыловы, похожие друг на друга, как близнецы, - они, казалось,
и измазаны были одинаково: у одного на лбу соляровое пятно и у другого. Радист Никита
втянул гостя в свою радиорубку и, посадив его под стол (больше не было в рубке
свободного места), дал послушать эфир. Торпедисты Илья Фролов и Ромась Павленко,
целый день возившиеся около своих аппаратов, ничем не выделялись - матросы и
матросы! - но и они нравились юноше. Но особенно пленяло Сережку то, что они были
гвардейцы: и сам командир Никольский, и ласковый боцман Непомнящий, и маленький
радист Никита - все казались легендарными героями.
Вечером "Палешанин" вышел в море, взяв курс на Кольский залив. Сережка никогда не
видел такой бешеной скорости. Катер, подпрыгивая на гребнях волн, стрелою вонзался во
тьму, разводя по бортам высокие и острые буруны. Палуба тряслась под ногами от рева
моторов, и приходилось поворачиваться лицом к корме, чтобы не задохнуться от ярого
напора ветра.
Юноша всего минуту пробыл наверху, а спустился в кубрик уже мокрый, хоть выжми.
Боцман похлопал его по плечу и крикнул:
- Это еще что! А вот когда в атаку идем, так чувствуешь, как мозг в черепной коробке
трясется...
Вечером катер ворвался в Кольский залив и с ходу вошел в Тюва-губу. Никольский вызвал
Сережку к себе, дал ему денег на билет, чтобы добраться до Мурманска. Давно ли он на
катере, а все люди стали для него родными, и он для них не чужой. Поблагодарив Глеба
Павловича и попрощавшись с матросами, он сошел с палубы на деревянный причал.
В конце причала по рельсам катился подъемный кран, держа в своем клюве зарядную
головку торпеды, похожую издалека на большую серебристую рыбину, коротко
обрубленную у хвоста. Катерный боцман шагал рядом, похлопывая "рыбину" рукой в
широкой брезентовой рукавице.
Поравнявшись с Сережкой, Тарас Григорьевич подал ему темную широкую ладонь:
- Будем в Мурманске, так заходи!..
Сережка постоял, посмотрел, как старшина снова занял свое место около торпеды, и
направился в сторону рейсовой пристани. Но еще не сделал и нескольких шагов, как вдруг
за его спиной раздался грохот тяжело упавшего предмета, и дикий крик ворвался в уши.
Сережка мгновенно обернулся и увидел, что головка торпеды, упавшая стоймя на рельсы,
всей тяжестью придавила боцмана спиной к скале. Юноша в несколько прыжков очутился
рядом. Чувствуя, как обрывается что-то внутри живота, он стал отталкивать торпеду от
груди старшины.
Он даже не заметил, как отвалился в сторону, слабо охнув, боцман, и все отводил и
отводил нависшую теперь над ним тяжесть. Потом, немея от напряжения, ощутил на
своем подбородке что-то теплое и не сразу догадался, что это течет изо рта кровь.
На помощь ему уже бежали торпедисты Илья и Ромась. Вдвоем они освободили юношу
из-под груза, и он, обмякнув, кулем упал на доски причала. Собрался народ, прибежали
матросы с катеров, вызвали Никольского.
Оправившийся боцман ходил вокруг Сережки, виновато хлопая себя по коленям:
- Как же это, а?.. Да если бы я знал... А что он как налетел без спросу. Братцы родные,
выходит, я виноват, что задавило мальчишку!..
Подъехала полуторатонка и увезла Сережку в госпиталь. Люди разошлись, а лейтенант
Никольский еще долго стоял на одном месте, вертя в руках оборванный тросик, о чем-то
думая. Боцман стоял рядом, виновато моргая глазами.
Наконец Никольский, отбросив от себя обрывки троса, сказал:
- Сильный парень! Вы, Непомнящий, проследите за ним и, когда он будет выписываться
из госпиталя, доложите мне. А вам я объявляю выговор за халатность.
И, круто повернувшись, лейтенант пошел на катер.
...Носилки остановились как раз перед койкой Бориса Русланова, и матрос долго
всматривался в лицо Рябинина, удивляясь тому, как он молодо выглядит.
Третьим в палате лежал Николай Ярцев, тот самый лейтенант, что привел когда-то свой
отряд к бухте Святой Магдалины, прорвав кольцо окружения и потеряв только одного
человека - Константина Никонова; и это к нему приходила женщина, что поила водой
аскольдовца Русланова.
"Друзья, не верьте слухам..."
Перрон вокзала в Ленинграде, мокрый от вечернего дождя, фонари в игольчатых венцах.
Запах роз был удушлив и горек в эту ночь расставания. А у нее дочь на руках, ее колосок,
ее Женечка, совсем еще крохотная, и дома она будет кормить ее грудью.
- Прощай, Аглая! Уже третий звонок...
- Нет, постой, ты смотри - она смеется, видишь?
- Я тебя жду, Аглая, в Мурманске зимой.
- Милый, это так скоро!..
- Прощай, моя красивая, пиши чаще!
- Зачем писать? Мы скоро встретимся! Больше они уже не виделись...
Тетя Поля колола дрова, с трудом распрямила спину, когда Аглая подошла к ней.
- Ну? Рассказывай!..
А когда прошли в квартиру, Аглая упала головой на кухонный стол, застыла надолго. И
напрасно Женечка-колосок юлила возле матери, лезла к ней на колени.
- Мам-мам-мам, ты нашла папу? Он еще не приехал? Мама-мам, что же ты молчишь?..
Тетя Поля оторвала девочку от Аглаи, шлепнула полотенцем.
- Иди, иди! Не мешай матери! - И вывела ее из кухни.
Потом подошла к Аглае, ласково и участливо, как может только женщина, обняла ее за
плечи. И от этого Аглае стало легче.
- Да, тетя Поля, я нашла его, - стала рассказывать она. - Нашла - и потеряла снова.
Вы знаете, милая, сколько я исходила, прежде чем напала на его след. Наконец мне
сказали, чтобы я шла в госпиталь, где лежит раненый командир Кости. И он рассказал
мне все. Все, как это было...
Аглая задумалась, смотря в окно, из которого виднелся западный берег Кольского залива:
сопки, сопки, сопки!..
- У Антона Захаровича, - неожиданно спросила она, - случайно нет карты? Хоть
какой-нибудь?
Тетя Поля убежала в комнату мужа, долго не возвращалась, наконец принесла старую,
потрепанную карту рыбного промысла в Баренцевом море. Аглая долго изучала
изрезанное побережье северной Норвегии, пока не нашла то, что ей было нужно.
- Вот здесь, вот! - показала она на узкую полоску фиорда, далеко вклинившегося в
берег северной провинции Финмаркен.
- Сейчас, сейчас, - засуетилась тетя Поля. - Ведь я без очков-то совсем не вижу. Нука,
что это такое?
Надев очки, она пригнулась к карте и прочитала из-под пальцев Аглаи ломаный
географический шрифт:
- Зандер-фиорд... Так, а это? Бухта Святой Магдалины... Ишь ты, святой!.. Как же
понимать это все, Аглаюшка?
Волнуясь и путаясь, Аглая стала рассказывать все, что узнала о муже от лейтенанта
Ярцева. Как отряд напоролся на засаду егерей, как они пытались пробиться к морю и как
ее муж вызвался прикрыть отход.
Порой от надежды она переходила к полному отчаянию, но это длилось недолго. Аглая
обвела карандашом на карте бухту Святой Магдалины, вслух придумывала всевозможные
исходы боя, из которого муж должен был выходить живым и невредимым.
Громадным каменистым барьером встала на рубеже их судеб чужая, незнакомая страна, и,
чтобы встретиться, надо преодолеть этот барьер. Он - там, он - в глубоких снегах
Финмаркена, продолжает жить, бороться, любить ее...
Ночью Аглаю разбудил курьер, присланный с работы. Стараясь не потревожить спящую
девочку, она быстро оделась и вышла на улицу.
Ночь была морозной, прозрачной. Немая военная тишина стояла над Мурманском, и
скрип снега под валенками отдавался чуть ли не эхом в глухих переулках.
Изредка встречались матросские патрули. Аглая лезла в сумочку, доставала ночной
пропуск. Матросы, соединив в кружок головы, читали при свете цигарок:
- Аглая Сергеевна Никонова... Зоотехник прифронтового ветеринарного пункта...
Проходите, гражданка!
Ветеринарным пунктом заведовал плотный аккуратный майор с проседью на висках. Он
встретил Аглаю у входа в загон корраля, за оградой которого, освещенные лунным светом,
олени вяло жевали ягель, стучали копытами по мерзлой земле.
Пожав женщине руку, майор объяснил:
- Новая партия оленей для фронта. Только что прибыла из тундры. Работа срочная. К
утру животных надо уже сдать фронтовикам. Так что потрудитесь... Да, кстати, у вас,
кажется, ребенок?
- Да. А что?
- Я хотел вас командировать в тундру на ветеринарный кордон. Но вот...
- Ребенок не помешает, - ответила Аглая и прошла в корраль. Хлопая животных по
круто выгнутым шеям, она ласково говорила: - Олешки мои, олешки!..
Здесь же расхаживали с трубками в зубах колхозники-ненцы, которые передавали оленей
пехотинцам, прибывшим с фронта. Аглая велела колхозникам и солдатам подводить к ней
оленей поодиночке.
Первый олень вошел на помост загона, испуганно поводя карим глазом, - уши торчмя,
ноги танцуют, копыта дробно постукивают. Аглая проверила его и сразу определила в
легкие нарты.
- Больше двух ящиков со снарядами на этом не возите, - сказала она солдатам. - Горяч
и больно молод.
Ввели второго, третьего... Обнаженные до локтей руки Аглаи привычно ощупывали ноги и
грудные мышцы животных, пробовали губы оленей, били по крестцам так, что пугливые
хапторки приседали к земле круглыми задами.
- А у этого красавца долго рога держатся. Сбить!..
Пригнув оленя головой к земле, сбивали ему рога и, еще не опомнившегося, тихо
стонущего, впрягали в нарты.
- А этот хора староват.
- Зачем обижаешь, начальник? Молодой хора.
- Ну что же, я не вижу? Разве это уши молодого? А вот важенка пойдет... Можете сразу
впрягать ее в нарты...
Никогда еще она не проверяла животных так тщательно: ведь оленям Аглаи бежать
далеко - до самой бухты Святой Магдалины!
Он брел в свое логово. Была у него теперь такая пещера под обрывом скалы. Над ней
нависал гребень плотного снега, и если бы кто знал, насколько уютным и чудесным
казался ему этот "свой" уголок в дикой тундре!
Он тащил на себе автомат и большой рюкзак, набитый обоймами. Это была его
сегодняшняя добыча, и он, как зверь, тащил ее в свою берлогу. В руках у него была
можжевеловая кривая, все в шипах и зазубринах дубина, и он опирался на нее, она
помогала ему преодолевать ручьи и скалы. Усталость валила его с ног, и он пел, чтобы не
замечать этой усталости. Вернее, он не пел, а выхрипывал в морозный воздух какие-то
слова, которые для самого него, и только для него, слагались в прекрасную бодрую
песню:
Друзья, не верьте слухам -
Я жив и невредим.
Вот кончится разлука,
Тогда поговорим.
И сдвинутся стаканы -
За жизнь, что нам дана,
За боевые раны,
За наши ордена...
Что-то резко шарахнулось в кустах, снежная пыль взметнулась столбом, и он схватился за
автомат:
- Хальт! Сейс! Илте! - на трех языках сразу.
Но это был всего лишь заяц, вспугнутый его приближением. Однако нервы человека были
уже натянуты до такой степени, что даже встречи с косым было достаточно для него.
Никонов опустился на снег, долго и тяжело дышал.
- Люди, - сказал он, смахивая иней с бороды и усов, - люди... только они. А звери -
что?
Он со стоном поднялся. Уже был близок рассвет, а он еще не успел углубиться в глушь
сопок. Ноги вязли в рыхлом снегу, скользили по хрупким насыпям фирна. Ремень
трофейного шмайсера больно натер шею, оружие леденило ладони.
Зачем же верить слухам -
Я жив и невредим.
Окончится разлука,
Когда мы победим...
С пологой вершины виднелся утонувший в ущелье стан горняков Ревущий. В сумерках
маячили рудничные башни. В центре стана на крыше каменного дома развевался
гитлеровский флаг с крестом. Ранние дымки вились из труб бараков,
- Кха-кха-хы-хы, - раскашлялся Никонов и поразился тому, каким гулким эхом отдается
в тишине его кашель. Теплые дрожащие огни рудничного поселка манили его к себе,
манили к теплому очагу, около которого можно согреть руки, его слух, истосковавшийся
по людской речи, чутко улавливал далекие отголоски...
- Нельзя! - сказал он себе, словно пытаясь убедить себя в чем-то, и решил обогнуть
поселок с юга, чтобы потом выйти на дорогу, уходящую к заброшенным каменоломням.
Он спустился с холма и, высоко поднимая ноги, побрел дальше. Вершины фиельдов
курились утренними туманами. В неясном предрассветье медленно проступали упавшая
на снег веточка, след хромавшего волка, обрывок бумаги, занесенный ветром со стороны
поселка...
От усталости и голода толчками движется кровь. Сержант уже привык к морозам, но
голод - вот что мучило его все время. Никонов теперь часто и подолгу дежурил на
поворотах дорог, где обычно буксовали идущие к фронту немецкие машины, чтобы
вскочить на ходу в кузов и шарить в нем в поисках съестного.
Потом сержант изменил свою тактику: выбрав удобное место, где шоссе проходит над
обрывом в ущелье, он часами лежал в снегу, подстерегая обоз врага. Никонов бил
одиночными выстрелами, целясь, как правило, в шофера, и грузовики, потеряв
управление, с разбегу рушились в пропасть. Потом, при свете сполохов полярного сияния,
разведчик рылся в обломках кабин, подбирая целые диски для своего шмайсера,
разыскивал съестное...
Кто-то идет... трое!..
Никонов уже порядком отошел от Ревущего, когда заметил идущих вдоль дороги трех
немецких солдат. Сержант спрыгнул в низину, в глубине которой его не могли увидеть, но
немцы неожиданно свернули с дороги и, проваливаясь по пояс в снег, тоже стали
спускаться под откос.
"Куда вы лезете, проклятые? Что вам здесь?.."
Он долго не мог понять, что нужно немцам в этот глухой предрассветный час в этой
темной, заваленной снегом низине, и дал гитлеровцам подойти ближе, чтобы лучше их
рассмотреть.
"Тотальная сволочь!" - определил он их.
Один немец - без погон, без ремня, в пилотке, низко надвинутой на уши, - не шел, а
почти качался, часто останавливаясь и спрашивая что-то у своих спутников. Те в ответ
громко смеялись и, указывая карабинами дорогу, шли дальше. У первого немца оружия не
было. Он все время держал руки позади, и Никонов вначале решил, что он держит за
спиной топор, а все трое просто идут рубить кустарник.
Но скоро враги подошли настолько близко, что сержант угадал в двух идущих позади
солдат полевой жандармерии, а в этом...
"О-о, какой ужас!.."
Первый немец снова обернулся, и сержант вдруг увидел его руки, скрученные сзади
веревками. От удивления Никонов даже приподнялся с земли, чуть не выдав себя. Стало
все ясно: жандармы сейчас будут расстреливать этого солдата.
"Кто - кого, мы еще посмотрим..."
Никонов на всякий случай выдвинул из-за камня ствол своего автомата. Осужденный на
смерть заслонял собой идущих позади жандармов, и нельзя было выстрелить, не задев и
его. Сержант терпеливо выжидал.
Наконец один из карабинеров крикнул:
- Hey, Kerl, halt{8} - И все трое остановились.
Жандармы стали утаптывать ногами снег, а солдат, повернувшись к ним лицом, молча
следил за их работой. Вся его фигура была неподвижна и выражала полное равнодушие ко
всему происходившему. Но Никонову сзади было хорошо видно, как судорожно двигаются
его руки, стараясь освободиться от крепких веревочных пут.
"Ого, - подумал сержант, - немец, видать, из горячих..." И, беря на мушку первого
жандарма, он с интересом наблюдал за взволнованной поспешностью убийц и
сдержанной яростью убиваемого.
Карабины жандармов взлетели кверху, и вдруг солдат, еще раз рванув связанными руками,
крикнул:
- Наздар Чехословенска!..
Никонов два раза нажал на спуск, и упали все трое: жандармы - сразу, а третий -
немного погодя. Держа дымящийся шмайсер, сержант подбежал к солдату. В каком-то
непонятном исступлении он схватил его за плечи, из которых еще торчали нитки от
споротых гитлеровских погон, и бешено затряс, крича ему в самое ухо:
- Я - русский... Москва... Россия!.. Понимаешь ты? Глаза солдата с удивлением
смотрели на него.
- А ты?.. Кто ты? За что тебя? Отвечай!..
И вдруг услышал в ответ - слабое, как выдох:
- Прага...
Словак Иржи Белчо был мобилизован в немецкую армию. Уже на корабле, отправляясь на
фронт, он решил при первой же возможности перейти на сторону русских. Но замыслам
Белчо не удалось осуществиться. Ночью транспорт подорвался на мине, и только на
вторые сутки к месту гибели подошел немецкий миноносец. Иржи вытащили из воды, и
матросы долго вырывали из его закоченевших пальцев обломок шлюпочного борта.
Миноносец сразу же взял курс на Каттегат. Он шел в Норвегию.
Иржи попал в концлагерную охрану. О дезертирстве нечего было и думать. От
Эльвебаккена, где находился лагерь, до передовой пролегала снежная пустыня, в которой
только изредка дымили чумы нищих саамов. Здесь же Белчо впервые увидел русских. Их
было двенадцать человек, и они ждали смертного приговора. Белчо даже не знал их имен,
называя всех одним ласковым словом - "друже". И друже терпеливо вели подкоп из-под
барака. Иржи достал им двенадцать ложек, и они скоблили этими ложками каменистую
почву, вынося выкопанную землю наверх в своих карманах. Подкоп уже подходил к линии
проволочных заграждений, когда Белчо узнал, что на рассвете все двенадцать будут
расстреляны. Он сообщил им об этом, а сам заступил часовым на пулеметную вышку. И
ночью, когда все спали, земля раскрылась, из нее вышли молчаливые друже и пропали в
тундровой тьме. А потом...
В камеру гарнизонной гауптвахты пришел фельдфебель, назначенный вести следствие.
"Чего тебя защищать? - откровенно заявил он. - Измена великой Германии карается
смертью. Так и так ящик!" И ушел, оставив после себя два окурка и едкий запах дешевых
солдатских духов. На рассвете (ох, эти рассветы, когда гремят выстрелы!) его вывели из
Ревущего, где он просидел в солдатском каземате целых полтора месяца...
Когда словак рассказал все это своему спасителю, Никонов долго молчал, вертя в пальцах
трофейную сигарету. Потом, как бы нехотя, выдавил вместе с дымом:
- Что ж, надо верить.
- А почему не верить? - спросил Белчо.
- А можно верить?
- Верь, товарищ!
Однажды они шли по узкой горной тропинке... Тропинка вилась по уступам скалистого
хребта; внизу темнело заросшее кустами ущелье. Небо в этот день присело к земле совсем
низко, облака царапали острые зубья вершин. Они брели почти без цели, почти наугад,
вслепую - ведь им было все равно куда идти, лишь бы попадался враг, лишь бы удалось
добыть на сегодня съестного.
- Сейчас бы по стаканчику рому, - сказал Белчо. - И хорошо бы под крышу!
- Тише, - остановился Никонов, - кого-то несет навстречу. По-моему, едут.
- Едут? - удивился словак. - Здесь два барана не разойдутся, на этой тропе. Как можно
еще ехать?
Он скинул с шеи автомат, проверил ход затвора.
- Не надо, - сказал ему Никонов. - Немцы не станут здесь ездить. По таким тропам
рискуют только норвежцы...
Действительно: из-за крутого поворота, скользя шинами по обледенелой тропе, выехала
на прогулочном велосипеде легко одетая в лыжный костюм девушка. Никонов никогда не
переставал поражаться мужеству жителей Финмаркена и сейчас почти с восхищением
наблюдал за велосипедисткой.
- Постойте, фрекен, - сказал ей Никонов.
Не оставляя седла, девушка прислонилась к скале, молча и без тени страха на лице ждала,
когда к ней подойдут эти странные незнакомцы.
- Вы далеко едете? - спросили ее.
- До города. Я еду к пастору...
Оказалось, что девушка хорошо говорит на "руссмоле" - этом старинном местном
наречии, схожем на русский и норвежский языки одновременно. Никонову, который
немного владел норвежским, было нетрудно с ней объясняться.
- Вы догадываетесь, кто мы такие? - спросил он.
- Вы - трубочисты, - ответила девушка. - Я давно не видела таких грязных людей...
Они не могли оценить ее юмора и попросили никому не говорить, что она их видела.
Девушка ответила, что она терпеть не может болтунов и "наперченных"
("наперченными" звали в Норвегии квислинговцев по имени их вождя фюрера Видкупа
Квислинга, которого однажды избили мешком с перцем).
- Вы не знаете, где бы здесь можно было согреться? - спросил ее Иржи Белчо, который
сильно страдал от холода.
- Здесь, - пояснила норвежка, - поблизости есть сразу два места. Охотничье "хютте"
стоит вон за тем хребтом, но я не советую идти туда. Эсэсовцы, когда охотятся на диких
оленей, всегда забредают в то "хютте". Лучше спуститесь по этой низине к морю. Там, в
соседнем фиорде, стоит заброшенный рурбодар. До войны там было можно найти дрова,
сухари и спички.
Девушка оттолкнулась от скалы, нащупала педали.
- Обождите уезжать, - сказал Никонов. - Мы хотим отблагодарить вас. - Он развязал
свой мешок, вынул банку бразильского кофе, который достался ему от немцев. - Вот вам,
держите. Я знаю, что для вас кофе - все равно что хлеб для русского человека!
Глаза девушки засияли:
- О, в наше время это почти как золото...
Жить они стали в покинутом норвежскими рыбаками старом рурбодаре. Почерневший от
соленых ветров, заросший со стороны севера мхом, этот дом одиноко стоял на берегу
пустынного фиорда. Оконце, залепленное пузырем рыбы палтуса, одноглазо и тускло
смотрело в полярное небо. Рурбодар топился по-черному; сажа слоями свисала с низкого
потолка; плохо закрывалась разбухшая дверь, изо всех щелей дуло, но они были рады и
такому жилью.
Вдвоем они коротали бесконечно тянувшиеся полярные ночи, грелись возле одного огня,
а если не было дров, сидели, тесно прижавшись друг к другу; они делили пополам табак и
пищу, их сближало родство славянской речи, но еще долго в их отношениях оставалась
какая-то натянутость и настороженная подозрительность.
Но скоро они дважды попали в такие переплеты, что не думали выйти живыми. А когда
поняли, что старуха смерть на этот раз только пожевала их в костлявой пасти и
выплюнула, то они, как пьяные, целовали друг друга от счастья. Преисполненные тоской
одиночества, их сердца как-то сразу открылись одно другому, и между ними возникли
отношения даже не товарищей по оружию, а скорее - побратимов, как будто кровь
одного из них перешла в жилы другого. Никонов говорил, словно извиняясь:
- У меня в тот день дрожали руки. Шмайсер запрыгал, как кузнечик в траве. Еще
немного, и я бы, наверное, полоснул нечаянно по тебе очередью.
- Ну, что ты говоришь! - отвечал Иржи Белчо, смеясь. - Эти двое, которых мы там
оставили, никогда бы не промахнулись. У меня в Праге старуха мать. Поверь, у нее теперь
два сына: ты и я!..
Жизнь постепенно налаживалась. Лихая и суровая жизнь. Жизнь - не просто партизана,
а еще и полярника. В страшные морозные бураны, когда заметало снегом двери и окна,
они любили уют своего убогого жилья как-то особенно нежно. Засветив трофейные
фонари, распечатывали банки консервов. Никонов вышлепывал пробку из бутыли рому.
- Давай музыку! - говорил Константин, и словак доставал губную гармошку. - Играй
вот эту: "Товарищ, я слышал во сне, как мать меня кличет по имени..." Я люблю эту
песню!..
Потом, обняв друг друга и раскачиваясь в такт песни, они распевали марш узников
Эльвебаккена, который Иржи Белчо запомнил еще по лагерной службе:
Все ниже, и ниже, и ниже
советские бомбы летят,
и мы в Эльвебаккене слышим,
как Гитлера кости хрустят.
Все выше, и выше, и выше
мы головы держим в беде...
А ночью они засыпали тревожным, опасливым сном, и над одним из них властно шумели
столетние дубы Вацлавского наместья, а другой видел вокзальные перроны, кружились
лепестки роз, и Аглая, вся залитая солнцем, шла навстречу, еще издали протягивая к нему
свои руки.
Так спали они, положив опухшие от холода, давно не мытые пальцы на ледяные курки
трофейных шмайсеров.
Суббота
В кубрике было шумно и тесно. Повсюду качались подвешенные к койкам зеркальца, и
матросы, приседая перед ними, торжественно скоблили бритвами щеки. С каждой
минутой увеличивалась и без того бесконечная очередь на единственный утюг - гладить
праздничные брюки и воротнички. Шел в ход даже са
...Закладка в соц.сетях
