Жанр: Электронное издание
Pikul-17
...ешнем рейде Иоканьги. Дул сильный свежак, отжимающий корабль от берега. Якорь
забрал плохо - в кубриках было слышно, как он грохочет по грунту, цепляясь лапами за
камни. Решили подойти к борту транспорта, который все время работал против ветра
машинами. Капитан транспорта дал "добро" на швартовку, и патрульное судно
притулилось сбоку громадного корабля, прячась от ветра за его высоким бортом.
Прохор Николаевич вышел на палубу. Внизу ворчала мутно-зеленая кипень воды. Дрались
чайки из-за отбросов, вышвырнутых коком. Вдоль транспорта висели на беседках матросы
и красили борт, распевая:
Пускай далек родимый дом -
Не будет он забыт.
Моя любовь в порту родном
На якоре стоит...
Рябинин, задрав кверху голову, наблюдал за их работой. Ветер раскачивал легкие беседки,
разбрызгивал с кистей краску. Издали капитану было виднее, и он заметил, что матросы
пропустили целую полосу невыкрашенного борта.
Прохор Николаевич сердито засопел трубкой и, не вытерпев, крикнул:
- Эй, вы! На транспорте!.. Так только зебр перекрашивают.
Матросы обернулись на голос капитана, а один из них стал быстро отвязываться от
беседки.
- Отец! - закричал он, и Рябинин неволько вздрогнул.
А Сережка, раскачавшись в воздухе, уже прыгнул вниз. Под ногами громыхнуло железо, и
он уже стоял на палубе "Аскольда".
- Осторожней надо. Так ноги поломать можешь.
- Не поломаю. Будь спокоен!
Вот и все те слова, что были сказаны при встрече. Не обнялись, не поцеловались. Только
коротко пожали руки, глянув один другому в глаза. Нежный и ласковый с матерью,
Сергей становился с отцом черствее и суше: рядом с ним он чувствовал себя взрослым.
Прохор Николаевич, в свою очередь, оставался для сына тем, кем был для него все
шестнадцать лет - служил примером его будущего. Лишь изредка в их отношения
вкрадывалась грубоватая снисходительность, которая выдавала отцовскую ласку, и
Сережка каждый раз принимал ее как заслуженный подарок за верность своей мечте.
Они прошли в каюту. Сели.
Прохор Николаевич спросил:
- Служишь?
Тряхнув головой, сын так же коротко ответил:
- Служу.
Он сидел прямо, обхватив колени узловатыми пятернями. На нем были надеты грязный
тощенький бушлатишко с чужого плеча, короткие парусиновые брюки, из-под грубых
флотских ботинок выглядывали серые байковые портянки.
Юноша сильно похудел, на его лице выделились скулы, глаза запали глубже, а
посиневшие от холода руки (рябининская крепкая кость) были сплошь покрыты
шершавыми цыпками.
Прохор Николаевич медленно перевел взгляд: на столе, под толстым стеклом, лежала
маленькая фотография Сергея перед войной; круглолицый мальчик с пионерским
галстуком сидел на стуле так же ровно и прямо, как сейчас: чистая фланелевая куртка,
широко раскрытые пытливые глаза, в руках сына темным лаком поблескивает скрипка.
- Ты не хотел бы вернуться домой?
- Ни за что! - ответил он. - Ведь ты же знаешь: я всю жизнь мечтал о море. Не смотри
на фотографию: весло держать удобнее, чем смычок скрипки... Вначале я даже пытался
попасть на военный флот, но не приняли - молод! Что ж, здесь я не воюю, зато какникак
плаваю... Хотя, если говорить честно, воевать все равно хочется.
Сережка, помолчав, осторожно спросил:
- Отец, ты мог бы взять меня на свой корабль?
- Мог бы.
- Так возьми! Буду воевать под твоим командованием.
- Нет! Не возьму.
- Почему?
- Я стану требовать с тебя, как с родного сына, гораздо больше, чем с других.
- Ну, возьми... Возьми меня, отец!
- Не проси! - отрезал Рябинин. - Лучше скажи: ты хочешь есть?
Сережка смутился:
- Нет, спасибо!.. А впрочем, если найдется, поел бы немного.
Прохор Николаевич позвонил на камбуз. Кок принес обед. Сын ел много, торопливо,
аппетитно чавкая, - сколько ни старалась Ирина, а есть аккуратно она его так и не
приучила.
Зато корабельный кубрик за одну неделю приучил Сережку глотать все без разбору и как
можно быстрее, чтобы не опоздать на вахту.
- Вас плохо кормят, - заметил Рябинин, наблюдая за сыном.
- Нет, не плохо. Но мне почему-то не хватает.
- Почему-то, - улыбнулся отец, - Ты кем служишь?
- Подвозчиком угля к топкам. Говорят, что, когда войдем в Атлантику, мне доверят
стоять вахту около котлов... Ведь ты, отец, начинал так же, как я, - точно оправдываясь,
сказал он.
- А я тебя и не укоряю, - серьезно ответил Прохор Николаевич. - Каждый из нашей
семьи теперь будет делать полезное дело. Ты начинаешь свою жизнь неплохо.
Сережка отодвинул пустые тарелки.
- Я завидую тебе, отец: ты вышел в море, когда тебе исполнилось всего восемь лет.
- Я не так, как ты, - сказал Рябинин, - я по нужде пошел в море. Весной-то у нас, в
Керетском стане, вербовщики собрались, отец нанялся рыбу для купцов ловить, ну и меня
в зуйки определил. А дело у зуйка ясно какое: ярусы мальками оживлять, кашу варить да
подзатыльники огребать. Мать-то моя плакала - каждый год на Мурмане шняки тонули,
а отец молчал: все лишний рот из семьи долой! Ну и пошли... Около Святого Носа, где
открытый океан начинается, меня причастили: стакан воды морской выпил, чтобы меня
море не било. А заработали мы с отцом за все лето десять рублей, две бочки тресковых
голов, да еще хозяин сжалился - дал мне рубашку. Так вот и началась моя жизнь
морская, сынок...
Рябинин выдвинул ящик тумбочки, достал большую жестяную банку, в которой хранил
табак. По краям банки были нарисованы рыбы, идущие косяком в мелкую сеть, а на
крышке красовалась витиеватая надпись: "Мурманская сельдь. Лыткины. Отец и сын".
- Сколько я тебя помню, - сказал Сережка, - у тебя всегда была эта банка. Вот
обожди, побываю в Ливерпуле и привезу тебе хорошую коробку для табака. Допустим, из
палисандра. Говорят, он здорово пахнет!..
Закурив и дымя трубкой, Рябинин сказал, бросив банку обратно в тумбочку:
- Ведь это как раз те самые Лыткины, у которых я в зуйках служил... Перед самой
мировой войной Лыткин-старший помер. Однажды с перепоя печень матики белой съел,
так на следующий день волосы на голове выпали, глаза распухли, заживо гнить стал. Сын
был у него, только что гимназию закончил. Вот он и принял в свои руки дела отцовы.
Этим же летом в Балтийское море ушла шхуна, и я матросом на ней был. Мне тогда
четырнадцать годков стукнуло. Привели мы шхуну в Ригу, и тут такое случилось, даже
старики головами качали. На что отец был хорош, а сынок повершил: поставил шхуну в
док, а нас обсчитал так, что без копейки остались. Проболтались мы неделю в городе,
потом решили до Архангельска зайцами пробираться. Сели в поезд, а нас еще до Питера
высадили. Разбрелись матросы - кто куда! И не знаю, то ли у меня характер был упрямее,
то ли по северу я тосковал больше других, а только сплел я четырнадцать пар лаптей, как
сейчас помню, и пешедралом до самого Архангельска махнул. Два месяца шел, а
добрался...
Звонко ударили склянки.
Сережа встал:
- Мне пора на вахту.
- Ну, ладно, иди! Что передать матери?
Сережка, подумав, ответил:
- Скажи ей, чтобы не тревожилась и что я... счастлив. Мне сейчас хорошо, отец!..
Рябинин притянул к себе сына. Сережке показалось, что отец сейчас - наконец-то! -
обнимет и поцелует. Но отец ощупал под бушлатом его мускулы, хлопнул сына по плечу
так, что у того невольно подогнулись колени, и сказал:
- Будь сильным! Сильным и честным. - И погрозил ему пальцем: - Смотри у меня!
Жизнь учила веслом и винтовкой,
Крепким ветром, по плечам моим
Узловатой хлестала веревкой,
Чтобы стал я спокойным и ловким,
Как железные гвозди - простым.
Вот и верю я палубе шаткой...
В зареве огней, скользя на рифленых площадках, подставляя грудь обжигающим
сквознякам, Сережка ловко орудовал лопатой. Шесть огнедышащих топок беспрерывно
глотали уголь. Он перекидал за вахту уже несколько тонн, а котлы все ревели, как
голодные звери, и старшина кочегаров - жилистый чумазый человек в трусах и
тельняшке - весело покрикивал:
- Разве так кидают?! Ровней, ровней!.. Колосник воздух любит!..
Ныли усталые плечи, похрустывало в позвоночнике, но радость не угасала, била ключом,
и глаза светились - он стал кочегаром!..
- Эй, Рябинин! Хватит!.. Отдохни и воды напейся, а то свалишься, не выстоять будет
вахту.
Юноша пьет из пузатого чайника мутную опресненную воду, подходит под раструб
вентилятора. Тысячекрылая железная бабочка кружится над его головой, намахивая в
жаркие корабельные недра кубометры солоноватого воздуха. Транспорт тяжело качается
на океанской волне. Далеко отсюда до родного дома. Сережка пытается представить, что
сейчас делает мать, вернулся ли с моря отец, думают ли о нем.
Я вышел к родному морю.
И вот закачалась палуба,
И влага - соленая, горькая -
По жилам моим течет...
Утром, когда транспорт "Жуковский" выходил в Атлантический океан, антенна корабля
уловила метеосводку:
"Ожидается шторм... Кораблям, находящимся в море... ожидается шторм... Направление
ННО... Сила 10-11 баллов... Мелким судам укрыться в гаванях... Кораблям в море...
шторм... шторм... шторм..."
Море потемнело, неестественно стихло. Волны, отяжелевшие и ленивые, сонно
ворочались за бортом, заглядывая в иллюминаторы транспорта. Но когда Сережка
сменился с вахты, уже появился какой-то чересчур резвый и острый ветерок, бойко
рыскавший по закоулкам корабля.
Что-то очень тяжелое давило сверху, даже дым из труб не успевал рассеяться за кормой и
густой пеленой осаждался на палубе, залепляя сажей стекла рубок. Матросы торопливо
крепили груз, среди них, отдавая команды, бегал боцман. С высоты мостика капитан
тревожно оглядывал море, заранее накидывая на голову отворот капюшона...
Позади транспорта плавно переваливался с волны на волну камуфлированный эсминец
"Летучий", на бортах которого были нарисованы снежные горы.
Сережка спустился в опустевший кубрик и, не раздеваясь, лег на койку. Он долго
ворочался на жестком пробковом матраце, переживая затяжное приближение шторма
(первого шторма в его жизни), потом усталость взяла свое, и он заснул.
А циклон, свернувшийся около Шпицбергена в сильный тугой клубок, уже стронулся с
места и начал быстро раскручиваться. Он сразу подхватил и порвал флюгерный конус,
захлестнул корабли белой накипью и первым же гребнем волны жадно смыл с палубы
незакрепленную бочку из-под машинного масла. Транспорт вздрогнул, качнулся, нырнул
вниз, потом был выброшен наверх, и не прошло и часа, как все потонуло в плеске, вое и
грохоте...
Сережка вскочил с койки. Сильный толчок отбросил его в сторону. Железная дверь
захлопнулась с размаху так громко, точно выстрелила пушка. Юноша попытался встать на
ноги, но его проволокло животом по палубе, и он ударился головой о рундук.
Над подволоком прокатывалось что-то тяжелое и звонкое, как весенний гром. Цепляясь за
что попало, Сережка кое-как выбрался в коридор. Здесь было полно народу, всех мотало и
кидало друг на друга, кто-то пытался закрыть дверь на верхнюю палубу, через которую в
коридор вкатывались водяные валы.
Повсюду слышались голоса:
- Шлюпку из кильблоков ка-ак выворотит да ка-а-ак ахнет!
- А я стою, вдруг меня чем-то по голове двинуло - это раструб снесло.
- На палубе - ни одного поручня...
- Ребята, что с боцманом?
- Ногу придавило.
- Чем?
- На палубе груз раскатывается, ну, а он - крепить...
Среди матросов расхаживал мокрый взъерошенный старпом с аварийным топором в руке.
Увидев Сережку, он погрозил ему кулаком:
- Я те! Попробуй на палубу вылезть!..
Юноша протиснулся поближе к выходу и увидел боцмана. Боцман сидел на палубе,
прислонившись спиной к теплой камбузной переборке, от этого казалось, что старый
моряк греет промерзшую спину. Но едва только Сергей взглянул ему в лицо, как сразу
понял, какие мучения переживает сейчас этот грубый, но в то же время по-своему
ласковый человек.
- Больно, дядя Софрон?
- Ох, сынок, - простонал боцман, - кость, наверное, сломало!.. Большой ящик был...
Ох!..
И вдруг, весь как-то выпрямившись и вытаращив белки глаз, боцман заорал, перекрывая
могучим басом грохот океана:
- Эй, вы, чего стоите? Давай все наверх - груз крепить. Пошел!..
Сережка выскочил на палубу. Ветер неистово толкнул в грудь, волна прошла рядом,
подломила колени. Он вспомнил школьные переменки, когда, озорничая, мальчишки
подсекали один другому ребром ладони поджилки и колени подгибались точно так же:
"Давно ли это было?.."
Матросы пытались взять палубу штурмом, но каждый раз отбрасывались морем назад,
точно мелкие камешки гремящим прибоем. На грузовой палубе хозяйничал шторм. Следы
разрушения виднелись повсюду: изогнутые шлюпбалки, смятые вентиляторы,
размочаленный такелаж. Волны перекатывались через груз белыми потоками, и
громадные, обитые железом тюки качались и скрипели, расползаясь по палубе, как
живые.
Старпом выкрикивал какие-то команды, но ветер рвал его голос и уносил далеко в
сторону. До слуха долетало только одно протяжное:
- А-о-е-а-а!..
Неожиданно пошел мокрый снег. Он летел над морем горизонтальными пластами,
плотной жижицей облеплял наветренный борт транспорта. Снег забивался в уши, в глаза,
за шиворот и был на редкость густ и липок. Силуэт миноносца за кормою постепенно
терял свои очертания и скоро стал напоминать какую-то белесую тень, ныряющую в
глубоких провалах волн.
Матросы собрались под навесом кают-компании, где вода закрывала их иногда по самые
плечи, и, стуча зубами, громко ругались.
- Если бы только трос через люковицу трюма перекинуть!..
- И обнести вокруг ящиков!..
- И затянуть...
- Надо попробовать...
Кто-нибудь вырывался вперед, но сразу же, смятый и оглушенный, отбрасывался назад.
Транспорт гремел и дрожал, облепленный снегом, который не успевали смывать волны.
Сережка долго стоял, прислушиваясь к выкрикам людей, потом схватил с вьюшки моток
пенькового троса и, улучив момент, когда схлынула волна, выскочил из-под надстройки.
Ему что-то кричали вдогонку, но голоса людей быстро таяли за спиной.
Юноша почувствовал первую опасность даже не слухом, а каким-то внутренним чутьем.
Прямо над головой уже нависла большая, цвета зеленого бутылочного стекла глыба воды.
Он юркнул вбок, вжался в простенок между трапом и радиорубкой. Водяная гора упала на
палубу со страшной высоты и разбилась на мириады брызг с протяжным звоном, точно
громадная пустотелая льдина. Выплевывая соленую горечь, Сережка вскочил на ноги,
когда вода еще бурлила у самого горла, и, вдохнув полную грудь воздуха, снова бросился
вперед.
Волны рушились позади и перед ним. Но, разгадав закономерность их движения, он уже
не пытался встать позже и вжаться в палубу раньше, чем это было нужно. Держа бухту
троса, он упорно продвигался к цели, и море уже не казалось ему таким грозным, как
тогда, когда он стоял под навесом кают-компании.
И вот наконец груз: громадные, выше человеческого роста ящики трутся один о другой,
перетирая мокрые крепления. Сергей ввязывает трос в рым и, рискуя быть раздавленным
качающимися тюками, обносит груз петлей.
Все, теперь можно бежать обратно!..
Волна, холодная и тяжелая, схлынула за борт, оставив на досках лопающиеся пузыри и
мыльную пену. Под ногами мчались белые клокочущие струи: высоко над транспортом,
точно снежные горы, вырастали волны со зловещими шипящими гребешками.
И вдруг Сережка еще издали заметил одну волну, которая выделялась среди других своей
величиной и темной окраской. В ее покачивающемся гребне было что-то змеиное.
Тяжело упала волна впереди. Прокатилась с грохотом сзади. Еще, и еще, и еще...
Сережка упал на живот, и - его понесло.
Он смутно видел перед собой только одну-единственную, опору - металлический
поручень с набитым на нем деревянным планширем. А дальше - забортная кипень, все
двенадцать баллов...
Пальцы искали опору, ногти царапали доски, впиваясь в просмоленные пазы настила.
Потом на него обрушилось, казалось, чуть ли не само небо. Уже почти теряя сознание,
оглушенный и смятый, он чувствовал, что его тащит и тащит куда-то. И когда перед ним
выросла пропасть пятиметрового борта, пальцы наконец нашли то, что искали. С
закрытыми глазами он вцепился в эту последнюю опору.
Понял: "Держусь, держусь, держусь!.."
А когда открыл глаза, то увидел в своих посиневших руках обломок деревянного
планширя с вывороченными железными болтами. И вокруг, насколько хватало глаз, были
одни только волны. Да еще где-то вдали ныряла на воде, оголяя вращавшиеся винты,
рыжая корма транспорта.
"Вот и все... конец!" - в ужасе, охваченный холодом глубины, подумал Сережка и,
заметив скользнувшую мимо тень эскадренного миноносца, заорал во всю мочь легких:
- А-а-а-а... По-о-о-могите-ее!.. А-а-а-а...
Всплеск волны ударил его по голове, со страшной болью лопнуло что-то в ушах, вода
захлестнула его крик, и над Сережкой сомкнулось что-то мутно-зеленое, тяжелое...
"А как же мать? Как же с мамой?" - было последней его мыслью.
"Братья по оружию"
Широкие веснушчатые руки капрала Теппо Ориккайнена плотно лежали на баранке руля.
Рикко Суттинен хорошо знал такие руки - руки лесоруба и каменщика, слесаря и
плотогона, - они умели многое делать, эти трудолюбивые руки финского простолюдина.
Но этих рук иногда надо немного и побаиваться...
- Хочешь? - спросил лейтенант, отцепляя от ремня флягу.
- Если позволите, - согласился капрал.
Рикко Суттинен отвинтил пробку, жадно отхлебнул пяток добрых глотков, технический
спирт, густо настоянный на хине (чтобы его не пили солдаты), обжег глотку.
- Собачий холод... На, пей! - сказал лейтенант, передавая флягу Теппо Ориккайнену.
Капрал, удерживая руль машины одной рукой, надолго присосался к фляге. Он пил, а
глаза его продолжали зорко ощупывать прифронтовую дорогу. Неожиданно две фигуры
всадников выросли посреди шоссе, словно из-под земли.
- Немцы! - сказал Ориккайнен и вернул флягу офицеру.
Автоколонна резко затормозила. Лейтенант Суттинен, распахнув дверцу кабины, смотрел,
как тихой рысью к ним приближается немецкий патруль. На груди старшего покачивалась
аккумуляторная коробка фонаря, на касках сверкали жестяные венчики цветков
эдельвейса - этих любимых цветов Гитлера. Лошади под всадниками были рослые и
крепкие, с выжженными между ушами клеймами конюшен греческого короля.
- Хальт, хальт, - негромко покрикивали немцы.
Это были горные егеря, солдаты того хваленого 19-го горноегерского корпуса, о котором
немецкая печать трубила на весь мир. Один немец - постарше - носил на рукаве
нашивку за взятие Крита и Нарвика, другой - помоложе - имел нашивку только за
сражение под Нарвиком.
- Что надо? - спросил Рикко Суттинен.
Лошадь старшего егеря шумно дохнула прямо в кабину. Небрежно вскинув руку к
козырьку каски, егерь спросил:
- Куда едут ваши солдаты, герр лейтенант?
- Мы перебрасываемся в район Петсамо. Восьмая диверсионная рота. В личное
распоряжение генерала Рандулича.
- Документы! - коротко приказал немец. Внимательно рассмотрев проштампованные
бумаги, он брезгливо заметил:
- Но здесь у вас нет справки о здоровье ваших солдат.
Рикко Суттинен высунулся из кабины, посмотрел назад. Три затянутых брезентом
грузовика стояли вдоль дороги. Из-за бортов выглядывали черные от морозов и ветра,
закопченные у лесных костров лица солдат его роты. В соседнем кузове громко плясали,
согревая замерзшие ноги.
- Вы видите, что мы прямо с передовой. Нам лечиться некогда, - ответил Суттинен. -
И о каких болезнях может идти сейчас речь?
- Например, о венерических, - невозмутимо ответил немец.
Лейтенант криво усмехнулся бледным и тонким ртом:
- Об этом не беспокойтесь. Мы два года держали позицию в таких болотах, где ползают
одни гадюки да квакают лягушки. Вы же знаете, что почти все население репатриировано
в глубь Финляндии!
Немцы посовещались, и старший егерь достал из кармана какую-то машинку-щипцы -
вроде контрольных. Он подсунул документы восьмой диверсионной роты под зубья
машинки и трижды щелкнул ими, прокалывая бумаги.
- Мы пропускаем вас, - сказал он, возвращая документы. - Но лишь в том случае, если
ваши солдаты не будут посещать наших публичных домов. Нам совсем не хочется везти
заразу в прекрасную Швабскую землю!
Рикко Суттинен быстро вспылил:
- Однако же, сатана-перкеле... Простите, не разобрал вашего звания?
- Фельдфебель, - гордо вытянулся в седле немец и звякнул каблуками по стременам.
- Ах, только и всего! - нервно рассмеялся лейтенант. - Ну, в таком случае -
проваливайте ко всем чертям. А я-то думал, что сам генерал Рандулич интересуется моим
застарелым триппером!..
Он со злостью хлопнул дверцей перед самой лошадиной мордой и велел капралу гнать
машину, не останавливаясь. "Вот сволочи, - думал он, раскуривая мятую сигарету. - В
сорок первом они были куда как ласковей!.."
Капрал, видно, думал о том же.
- Херра луутнанти, - сказал он задумчиво, - у моей тетки Илмари было шестьдесят две
коровы, а сейчас осталось только четыре. Они сожрали все наше масло, они рубят наш лес
и еще требуют справку... И потом еще говорят: "Вы - наши братья!.."
- Осторожнее, - предупредил лейтенант, - здесь чинят дорогу!..
Русские военнопленные копались у обочин шоссе, засыпая выбоины и сравнивая бугры.
Возле костра грелись трое егерей-автоматчиков. Теппо Ориккайнен медленно повел
машину вдоль ряда измученных людей, как бы невзначай выкинул в окно только что
закуренную сигарету.
- Напрасно, - заметил Суттинен. - Москалей жалеть ни к чему. От них в мире только
одни неприятности.
- У меня, - не сразу отозвался капрал, - двоюродный брат в плену у них. Может, вот
так же...
Он замолчал и до самого Петсамо не проронил больше ни единого слова. Его могучие
руки, красные от холода, с большими, почти квадратными ногтями, все время лежали на
руле перед глазами лейтенанта, и Суттинен почти любовался ими: ведь после войны эти
руки снова будут валить сосновые деревья на его лесных вырубках "Вяррио".
После прорыва блокады под Ленинградом финны окончательно разочаровались в
могуществе Германии, а немцы, почуяв недостаток доверия к своим особам, стали более
настороженно относиться к "курносым", как они называли финнов. И теперь курносые
солдаты мечтали об одном - как бы получше выпутаться из этой дурацкой войны, а
немцы, наоборот, прилагали все старания к тому, чтобы не выпустить "страну Суоми" из
лагеря своих "братьев по оружию".
Но в печать уже просочились первые, еще неуверенные слухи о "петиции 34-х" крупных
магнатов Финляндии, которые обратились к правительству с предложением начать
переговоры с Москвой. "С возвратом мира, - заявлял один из них, некий Хейкки
Хухтамякки, - и условий мирного времени необходимо восстановить наши старые
культурные и экономические связи с Советским Союзом, которые должны
рассматриваться не как случайность, вызванная специальными условиями, а как
естественная необходимость. Эти связи должны быть поставлены на настоящую и
прочную основу..." Итак, сепаратный мир - вот к чему стремилась сейчас истомленная
войной Финляндия, и честный патриот Паасикиви, невзирая на свой почтенный возраст,
мужественно возглавил эту борьбу за мир.
Но немцы уже пронюхали кое-что об этих мирных намерениях и решили ответить
страшным контрударом. В этот тяжкий для финского народа период, когда вся страна
бредила мечтою о мире, Риббентроп выдвинул для Финляндии программу нового военноэкономического
содружества. И на фронте стали уже поговаривать, что Рюти и Таннер
эту программу приняли. "В эти трудные дни, - сказал Таннер, - будет испытана
немецко-финская дружба, и никаких разговоров о сепаратном мире быть не может!"
- Что ж, - говорил генерал Рандулич, когда фон Герделер представлялся ему, -
надеюсь, вам все ясно? Одного узла, конечно, мало. Рюти желает, чтобы мы скрутили
курносых вторым узлом. Пожалуйста!.. Ведь мы не приказываем, мы лишь
договариваемся. И дело не в авиационной фанере. Даже не в целлюлозе. Финны скоро
поймут сами, что перед ними стоит неразрешимая дилемма: или честно воевать вместе с
нами, или погибнуть вместе с нами. Третьего выхода быть не может. И пусть они не
рассчитывают, что отделаются за блокаду Ленинграда выплатой репараций, - нет, надо
внушить им, что азиатское учение задушит финскую цивилизацию... Вы никогда не
читали Юхани Ахо? Неплохой писатель...
- Признаться - нет, - ответил фон Герделер.
- Советую. Они носятся с его идеей на почве объединения всех финно-угорских
народностей. Об этом нам не надо забывать, когда мы имеем дело с финнами. А сейчас
наша главная задача: разжижить финскую армию среди немецких соединений и придать
финнам, под видом наблюдателей, наших военных советников! Так будет спокойнее...
Хорст фон Герделер хорошо понимал все это, но при встрече с лейтенантом Рикко
Суттиненом он сказал другое:
- Поверьте, что мы, немцы, испытываем к вам, финнам, чувства более искренние,
нежели принято думать. Заверения в нашем единстве почти неуместны, если вы
вспомните, что Германия не претендует на территории, отвоеванные ею в
Ингерманландии. Это - ваше: можете сажать картошку или же разводить тюльпаны. И
мы, как вы догадываетесь, находимся здесь, на самом краю Европы, не столько для себя,
сколько для того, чтобы облегчить вашу благородную борьбу с азиатским учением
большевизма...
Разговор происходил в казарменной пристройке тылового форта, носившего странное
название "Бочка с салом". За мутным окном синели вдалеке горы Тунтури, за оранжевым
штакетником забора петляли на снегу заячьи следы. Мимо форта лопари гнали куда-то
стадо оленей.
А из трубы дезинфекционного барака вылетал жирный черный дым, - это сжигали
истлевшее в болотах, грязное и вшивое белье солдат восьмой роты.
- У меня вопрос! - сухо заметил Рикко Суттинен и скрипнул сафьяновыми сапожками.
- Я вас слушаю, - с готовностью отозвался фон Герделер и тут же подумал: "Сейчас,
наверное, спросит о программе Риббентропа..."
- Почему, - сказал финский офицер, - мои солдаты опять получили хлебный паек
галетами? Я сам видел, как в ваших егерских столовых полным-полно свежего печеного
хлеба.
Фон Герделер в кажущемся удивлении вздернул твердый выхоленный подбородок.
Подумал с неприязнью: "Я ему - о тюльпанах, а он мне - о сухарях!"
- Извините, - сказал оберст и, посмотрев на часы, стал натягивать узкие замшевые
перчатки нежно-бронзового оттенка. - Однако, насколько мне известно, обеспечение
про до
...Закладка в соц.сетях
