Жанр: Электронное издание
Proshel_karavan_stoletiy
...орил Абу-Райхан, казалось ему столь
верным и незыблемым, что даже в мыслях своих он не осмелился бы
противоречить ему. Не может быть сомнений — преданность науке прежде
всего. Когда бы смог написать ал-Бируни свои удивительные книги, если бы
не отдавал этому занятию каждый час своей жизни! И он, Якуб, должен пойти
по такому же пути. Он не знает, чему отдают свое время сыновья
хорезмийских купцов, какие у них занятия и развлечения, но у него теперь
должно быть одно занятие. И разве оно не благороднейшее из всех занятий на
свете?
У Якуба началась новая жизнь, совсем непохожая на то, что ему было
привычно и знакомо до прихода к великому устоду. Чем больше Якуб узнавал
Абу-Райхана, тем больше он верил в его величие. Но это величие было совсем
другое, не то, что выделяло среди простых смертных шахов и султанов. Здесь
не было казны, не было войска, а сила была великая и сокровища неоценимые.
— Помни, юноша, — говорил ученый Якубу, — прежде всего мы должны
очистить свой ум от всех тех случайных обстоятельств, которые портят
большинство людей, от всех причин, которые способны сделать людей слепыми
перед истиной, а именно — от устарелых обычаев, фанатизма, соперничества,
страстного желания приобрести влияние. Я придаю большое значение трудам
людей давно ушедших и забытых. Они помогают нам познать истину, их опыт
для нас драгоценный клад.
— Увы! Я знал другое, — признался Якуб. — Только теперь я чувствую,
подымается пелена незнания, которая мешала мне видеть мир. Мударис все
объяснял божественным велением, и ничто, по его мнению, не менялось и не
изменится до скончания века.
— Но ты, Якуб, не поддался суеверию? Тогда есть надежда, что ты
прозреешь.
Абу-Райхан подумал немного и продолжал:
— Есть верный путь к познанию. Надо изучить историю и предания
древних народов и поколений, потому что нам досталось многое, что исходит
от них. Принимать все предания и свидетельства за несомненную истину
нельзя из-за множества бредней, примешанных ко всем историческим
летописям. Эти бредни не всегда можно распознать, поэтому нужно принимать
за истину лишь то, что допустимо с точки зрения естественных законов и
порядка.
Нельзя сказать, что Якуб смог сразу постичь все те туманные для него
понятия, какие свалились на его голову в первые же дни его пребывания в
доме ученого. А углубленный в науку Абу-Райхан не очень считался с тем,
все ли доступно пониманию юноше. Иной раз он поручал ему вещи чрезмерно
сложные, и Якубу приходилось целыми ночами сидеть у мигающего светильника
и в толстых фолиантах, которые громоздились на суфе учителя, искать ответы
на загадочные вопросы.
Книги, написанные некогда в древней Иудее, привезенные из далекой
Греции, доставленные из Персии, Индии и Афганистана, толпились вокруг
ученого. Каждая утверждала что-то свое. Каждая убеждала в правоте своей
единственной истины. А ученый, собрав их воедино, умудрялся делать совсем
другие выводы и выносить новые суждения, доселе никому не ведомые.
Шли дни и месяцы, и Якуб все больше проникался доверием к своему
суровому учителю, который редко дарил его улыбкой и еще реже позволял себе
сказать слово, не имеющее отношения к тем опытам, которыми он занимался в
этот час. При такой сосредоточенности и при таком постоянстве в занятиях
ал-Бируни действительно достигал того, чего не смогли достигнуть другие
ученые, которых хорезмшах пригласил ко двору.
Углубляясь в ученые труды Птолемея и Аристотеля, Якуб все больше
понимал, что суждения богословов не только не верны, но и зачастую вредны.
Они отвлекают от сущности явления и мешают его понять. Как-то Якуб спросил
учителя:
— Как же понять слова моего старого мудариса, который говорил, что
изучать то, что не написано в коране, — излишне и преступно?
— Твой старый мударис читал слишком мало. Как же он может судить об
ученых трудах людей, которые изучали и наблюдали явления природы? Надо
тебе сказать, что и три столетия до него тысячи таких же богословов знали
только коран и проповедовали только эту незыблемую истину. И получилось
так, что эта, на мой взгляд, сомнительная истина стала во главу познания
всего сущего. Это прискорбно, друг мой.
«Воистину можно объять необъятное! — писал Якуб отцу, рассказывая о
своих занятиях в доме великого ученого. — Ал-Бируни неутомим, он постоянно
занят опытами и чтением труднейших книг, многие из которых мне недоступны,
оттого что я не знаю другого языка, кроме арабского. Когда я думаю о том,
сколь многие области наук пытается объять мой устод, я только диву даюсь.
Представь себе, он хочет доказать невозможное — будто наша Земля движется!
Я сам читал в трудах великого Птолемея, что Земля неподвижна, но мой
уважаемый устод не согласен с ним. И вот мы занимаемся сейчас таким
необычайным делом, о котором я даже боюсь тебе сказать. Мы должны
определить величину наклона эклиптики. Для этого ал-Бируни давно уже
построил специальный инструмент. Абу-Райхан уже дважды использовал его для
наблюдений и дважды устанавливал время летнего и зимнего солнцестояния.
Один раз устод вел свои наблюдения в городе Кяте. Но сейчас он уверен, что
наши астрономические измерения будут более точными. Как только будет
установлена величина наклона эклиптики, мы займемся исследованием векового
изменения этой величины. Многое мне непонятно в этом деле, и я по ночам
читаю книги ученых Багдада, Дамаска, Шираза и Александрии. Я не всегда
решаюсь задавать вопросы моему устоду. Я вижу, как он углублен в свои
занятия, и, право же, иной раз боюсь к нему подойти. Мне здесь трудно,
отец, я не скрою от тебя этого, но я горжусь тем, что принимаю хоть малое
участие в трудах великого Абу-Райхана. И, если хочешь, я признаюсь тебе —
я, как праздника, жду опытов. Наука о камнях весьма привлекает мое
сердце».
В другом письме Якуб писал:
«Отец, аллах милостив, и я понемногу прозреваю. То, что совсем
недавно казалось мне непостижимым, сейчас кажется совсем простым и
понятным. Особенно я увлечен опытами с драгоценными камнями. Недавно мы
повторили опыт с изумрудами. Ты, наверное, слыхал о том, что при взгляде
на изумруд у ядовитых змей выпадают глаза. Иные богатые люди для того и
покупают этот драгоценный камень, чтобы не бояться ядовитых змей. Но
теперь мой учитель убедил меня в том, что все это выдумки. Мы опоясывали
змею изумрудным ожерельем, рассыпали перед ней драгоценные камни на
подстилку, размахивали перед ней нитками изумрудов. Мы проделывали это и в
жаркое и в холодное время, и ничего с ней не сделалось. Змея осталась при
своих зорких глазах, и мы увидели, что камень изумруд вовсе не
предохраняет от ядовитых змей и может лишь служить украшением. Я спешу
тебе сказать об этом, отец, чтобы ты, продавая изумруды, никогда не
говорил покупателю о свойствах камня, которыми он не обладает. А
всемогущий аллах покарает невежд, которые говорят небылицы и наживаются на
этом.
А еще я хотел сказать тебе, отец, что иной раз, когда я встречаю
своих сверстников и слышу их беззаботный смех, мне вдруг становится
грустно. Вчера я даже подумал, что уже состарился намного против этих
молодых бездельников. И я почувствовал, что мне не хватает веселья. Должно
быть, в семнадцать лет человеку положено смеяться, а мне через месяц минет
семнадцать. Но я доволен своей судьбой и призываю милость аллаха на всех
вас, близких мне людей. И еще грущу я о разлуке с вами».
— О чем ты призадумался, юноша? — услышал Якуб голос учителя, когда
отложил лист желтоватой бумаги и калам, которым делал выписки из книги
ал-Фараби. — Печаль коснулась тебя своим крылом, а ведь грешно печалиться,
когда жизнь только начинается и все еще впереди. Ты чем-то огорчен?
— Я вспомнил о разлуке с родителями, и тревога ранила мое сердце. Уже
скоро год, как я не видел их. Мне кажется, что глаза моей матери
потускнели от слез.
— Зачем же сидеть в печали? Не лучше ли устранить ее?
Ал-Бируни был в добром настроении, и Якубу показалось, что даже голос
у него какой-то необычно веселый.
— Вот что, юноша, — предложил Абу-Райхан. — На той неделе я буду
занят делами хорезмшаха. Воспользуйся этим случаем — поезжай-ка ты в
Бухару на несколько дней, утоли свою печаль и возвращайся веселым и
довольным. Вот тебе мой совет!
ЗВЕЗДОЧЕТ НЕПРАВ
Через несколько дней Якуб уже входил в калитку знакомого с детства
двора. Никто не ждал его, и никто не встретил у порога. Только серый осел
Абдуллы, привязанный к изгороди, протрубил что-то.
Уж не приветствие ли это?
Якуб погладил ослика, поднял с земли только что упавшее с дерева
румяное яблоко и весело закричал:
— Мир и благоденствие этому дому!
Тотчас же показалась Лейла, а вслед за ней и Мухаммад. На лицах
родителей Якуб увидел и радость и недоумение.
— Ты внял моим мольбам, Якуб! — обрадовалась Лейла. — Я так тебя
ждала!
— Не случилось ли чего? — забеспокоился отец.
— Устод сказал: «Утоли свою печаль», и вот я здесь. Что это ослик
Абдуллы совсем отощал? Устод учил меня жалеть животных. А где Абдулла?
И, не дожидаясь ответа, Якуб тотчас же обратился к Мухаммаду:
— Знаешь, отец, я задумал выпросить у тебя для опыта те лалы, которые
ты хранил в красной сафьяновой шкатулке. Они нам очень нужны. Ал-Кинди
пишет, что если лал нагревать постепенно, а потом оставить тигель в печи,
пока он не остынет, тогда огонь увеличивает его красноту и чистоту его
цвета. Я бы хотел это проверить.
— Ты одержим, сын мой, — рассмеялся отец. — Ты готов сжечь целое
состояние для того, чтобы что-то проверить. Но кто же даст для этого
драгоценные камни? Я продал свои лалы, но должен тебе признаться, что при
всей моей любви к тебе я бы не позволил их сунуть в печку. Это ведь
богатство! Помилуй аллах, какие причуды!
— Для того чтобы постичь истину, нужны затраты. Я видел, как
Абу-Райхан тратит на свои опыты все свое достояние, и я подумал, что тоже
должен тратить.
— Но у тебя нет достояния, сынок, — возразил Мухаммад. — Я смогу дать
тебе совсем немного. Да и нужны ли твоему учителю траты? Ему
покровительствует сам хорезмшах...
— Я почти год пробыл в Хорезме, — ответил Якуб, — но ни разу и слова
не слышал о щедрости Мамуна. Устод тратит на опыты все, что имеет, а
достояние у него самое скудное... Как жалко, что ты продал лалы!
Ребячество и бескорыстие сына даже позабавили Мухаммада. Он видел,
что Якуб всем существом захвачен своими благородными занятиями, и подумал,
что при такой преданности делу сын непременно достигнет тех вершин знания,
которых достиг Абу-Райхан.
— Я дам тебе янтарь для опытов, это будет мой подарок устоду. Но
почему, сынок, вместо приветствия ты сразу же принялся просить лалы? Я
вижу, что в голове у тебя только опыты.
— Я всю дорогу думал об этом. Мне хочется помочь моему благородному
устоду.
— Боюсь, что Якуб наш забывает даже о еде, — сказала Лейла. — Не
слишком ли много забот у юноши в такие годы?
— Какие годы? — возразил Якуб. — Мне известно, что в моем возрасте
врачеватель ибн Сина уже лечил эмира бухарского, а я еще ни на что не
годен, кроме того, что послушно выполняю поручения Абу-Райхана.
— Но ты ведь учишься, сынок? — спросила мать. — Отец говорил мне, что
нет числа тем премудрым книгам, которые ты постиг. Да удалит от тебя аллах
заботы, горе, беду и печали.
Кроткая и тихая Лейла, всю жизнь привыкшая к мысли, что сказанное
мужем — закон, не прекословила, но в душе горевала о своем Якубе. Ей
казалось, что сын похудел и побледнел в чужом городе, его занятия казались
ей ненужной причудой.
— Грустно мне, сынок, — говорила Лейла. — Прискорбно мне, что не вижу
тебя. Тебе, сыну купца, надо сидеть в лавке. Продавал бы ты златотканую
парчу, и каждый почтенный житель Бухары смог бы увидеть, какой достойный
сын растет у Мухаммада. А что толку от этих премудростей? Ни денег, ни
почета тебе не даст твоя ученость. Я молчала, сынок, но душа моя в печали,
и я говорю тебе это.
Якуб понял, что сердце матери изболелось о нем. Никогда прежде мать
не решалась в чем-либо прекословить отцу. «И почему это она так
тревожится? — думал Якуб. — Ей кажется, что если сын не поел вдоволь, то
это беда вроде стихийного бедствия. А какая там беда! Все это пустое! Надо
только объяснить ей, чтобы не проливала слез понапрасну». Она никогда не
понимала его, и потому он был скрытен, у него всегда были тайны. Когда он
стал постарше, он боялся ее огорчить. А тайны накапливались, и Якуб
наконец понял, как далеки они друг от друга. Сейчас, когда Лейла убеждала
его в тщетности намерений, ему очень хотелось от всего сердца объяснить
ей, что она неправа. Ему хотелось рассказать ей, как много интересного он
узнал за время, проведенное вблизи ученого. Он бы охотно рассказал про
астрономические измерения, которые показались ему не только очень важными,
но и таинственными. Но поймет ли она, он не знал, и потому не стал ничего
рассказывать.
Настала пятница. Незадолго до вечерней молитвы мать позвала
цирюльника и стала просить Якуба, чтобы он немедленно постриг волосы.
— Сынок, ты ведь знаешь: кто подрежет волосок в пятницу, от того
будет отвращено семьдесят болезней. Прошу тебя, не откладывай, — говорила
мать.
— Зачем торопиться? — отвечал Якуб. — Я пробуду здесь еще три дня.
Времени хватит и для стрижки.
— Ты неправ, юноша, — вмешался цирюльник. — Ведь в пятницу как раз и
следует стричь волосы. Вот я поставил сегодня отцу твоему пиявки, да будет
над ним благословение аллаха, и теперь он будет в безопасности от потери
зрения и множества болезней. Поторопись, юноша. К тому же со мной
астролябия с семью дисками, выложенными серебром, я хочу предсказать тебе
твою судьбу на ближайшее время. Пользуйся тем, что я призван к вам в
пятницу.
— Теперь я понимаю, — рассмеялся Якуб, — дело тут совсем не в
стрижке, а в том, чтобы сделать мне предсказание. Но что ты можешь мне
предсказать, почтенный брадобрей? Откуда тебе ведома моя судьба, когда я и
сам о ней мало что знаю?
— Ты молод, юноша, что ты можешь знать об этом таинственном и
загадочном? Ты отлично знаешь, что я говорю не вымысел, а основываюсь на
расчетах по звездам.
— А я с некоторых пор не верю в эти предсказания, — ответил Якуб. — Я
считаю их вымыслом и болтовней.
— Как ты смеешь так говорить! — рассвирепел старик, и его нижняя
челюсть задрожала. — Я, старый человек, которого многие считают мудрым,
должен выслушивать дерзкие слова от неоперившегося птенца.
— Помилуй аллах! — воскликнула Лейла. — Не надо ссориться. Ты устал,
сынок, и потому так говоришь. Ты ведь знаешь, что почтенный брадобрей уже
не первый год предсказывает отцу удачу в торговых делах. Он же разумным
врачеванием сохраняет здоровье отца. Почему же ты ему не веришь? Я
говорила доброму цирюльнику о своих сомнениях, и он сказал мне, что в его
власти рассеять мои сомнения и внести ясность в мое сердце. Позволь ему,
сынок, сделать тебе предсказание по астролябии с семью дисками,
выложенными серебром.
— Какая причуда! А если мне не хочется выслушивать предсказания
брадобрея, почему я должен покорно внимать его глупым речам? Какая будет
мне польза?
— Не хочешь ли ты сказать, что отцу твоему не было пользы от моих
предсказаний? — Теперь цирюльник уже не говорил, а кричал, потрясая
кулаками.
Он был зол и сейчас просто ненавидел упрямого юношу, но он и не
подумал покинуть поле битвы. Он решил во что бы то ни стало сделать свое
предсказание. Это было нужно ему не только из упрямства, но и потому, что
Лейла пообещала ему хорошее вознаграждение, если предсказание поможет ее
сыну избрать истинный путь. А истинный путь, каким его представляла себе
Лейла, должен был увести Якуба далеко от дерзкого мыслителя, который сумел
за короткий срок внушить юноше, что звездочеты — болтуны и шарлатаны. На
этот раз кроткая Лейла решила всеми средствами добиться задуманного и
сделать так, чтобы Якуб по своей воле отказался от поездки в Хорезм и
чтобы пожелал стать помощником отца.
— Поистине ты шакашик!* — кричал цирюльник, тыкая в Якуба
указательным пальцем.
_______________
* Ш а к а ш и к — пустомеля.
— Аллах свидетель, — кричал Якуб, — ты настоящий аль-бакбук!*
_______________
* А л ь-б а к б у к — болтун.
— Не прекословь старому человеку, — взмолилась Лейла. — Он пришел к
тебе с добрыми намерениями, к тому же я его позвала. Мне стыдно будет,
если он уйдет с обидой в сердце. Сделай милость, сынок, покорись, и добрый
человек выполнит свое намерение.
— Пусть сделает свое предсказание и скорее оставит меня в покое! Ведь
не для этого я прибыл домой? Клянусь всемогущим, я не думал, что в Бухаре
мне будет такая неудача! Я так стремился домой, и сердце мое предвкушало
радость...
— Какая же в этом неудача, Якуб? Тебе хотят сделать добро, у матери
сердце разрывается от тревоги, а ты недоволен.
Лейла посмотрела на сына своими большими выразительными глазами.
А тем временем цирюльник взял астролябию и стал предсказывать:
— От нынешней пятницы, пятого дня сафара*, пройдет три дня, и ты
будешь иметь дело с верблюжатником. Он будет способствовать твоей встрече
с человеком, но тебе лучше его не встречать. Я это говорю с полным знанием
дела, потому что мои расчеты по звездам сулят неудачу в этой встрече. Ты
покинешь свой родной город Бухару и пойдешь по караванным тропам для
своего дела, но тебе не предвидится удачи. Согласно расположению звезд над
тобой путешествие следует отложить до лучшего времени.
_______________
* С а ф а р — второй месяц мусульманского календаря.
— Слова нашего уважаемого цирюльника близки к истине, — сказала
Лейла, увидев, как старик прячет за пазуху свою астролябию.
— Я предвижу, что встреча с верблюжатником принесет один только вред.
Ты должен остаться дома, сын мой. К чему торопиться? Как говорят
умудренные опытом, поспешность — от дьявола, а медлительность — от
милосердия.
— И все же через три дня я добуду верблюда и доберусь до Хорезма. Я
снова примусь за книги. Только они способны открыть мне путь к знаниям и
снять покров невежества, который мешает нам видеть прекрасный мир.
Лейла с плачем покинула сына и дрожащей рукой отсчитала цирюльнику
несколько дирхемов за предсказание. Оно не было добрым, это предсказание,
но оно справедливо предостерегало ее сына от грозящей опасности. Лейла
всей душой надеялась, что сын внемлет голосу истины. И вот оказалось, что
все ее усердие ни к чему не привело. Что же ей делать? Как помочь сыну
распознать истину, поверить звездочету? Лейла решила на этот раз
превозмочь свою робость и поговорить о делах Якуба с Мухаммадом. Он,
конечно, удивится и скажет, что это не женское дело, но, узнав, что
звездочет предсказывает неудачу, отец постарается уговорить Якуба не
покидать родной дом, остаться в Бухаре. В тот же день Лейла обратилась к
мужу и со слезами на глазах рассказала ему о предсказании, сделанном
цирюльником.
— Помилуй аллах, — удивился Мухаммад. — Я всегда верил моему
брадобрею, человеку честному и знающему свое дело. Но ведь он сделал
хорошее предсказание, когда Якуб еще только собирался в Хорезм. Когда же
его предсказание было верным — в эту пятницу или в ту пятницу? Я хорошо
помню, как в ту пятницу, почти год назад, старик говорил, что начало пути
у юноши будет светлым, вселяющим радость. Он предсказывал, что никакие
помехи не стоят между ним и задуманным желанием. А теперь он говорит, что
сыну моему не предвидится удачи. Поистине мне надоел старый аль-фашшар*. Я
больше не стану его звать, а себе и пиявок ставить не буду.
_______________
* А л ь-ф а ш ш а р — брехун.
— Как ты можешь так обижать преданного тебе человека! — Лейла
расстроилась и от огорчения уже не могла сдерживать себя. — Одна беда
другую погоняет. Мухаммад, ты не должен гнать от себя старого цирюльника.
Якуб назвал его аль-бакбуком, ты назвал его аль-фашшаром. А чем он
провинился перед вами? Не тем ли, что сказал истину? Разве он виноват в
том, что небо отказало нам в своем покровительстве? Пусть аллах прибавит
нам силы и терпения.
— И я верил своему звездочету! Но согласись, что он неправ.
Впервые за много лет родители Якуба поспорили, и Мухаммад впервые
подумал о том, что его кроткая Лейла уже перестала быть кроткой.
— Звездочет неправ! — воскликнул Якуб вслед за отцом.
В душе он праздновал победу.
Размышляя перед сном о случившемся, Якуб подумал о том, что его
учитель полон мудрости, если осуждает занятия звездочетов. Конечно, он,
Якуб, поедет в Хорезм. Бредни старого цирюльника не остановят его. Ему
только жалко мать, он бы не хотел ее огорчать. Она не виновата, ей с
детства забивали голову всякими вымыслами. Но отец — он больше понимает,
он теперь уже не должен верить в лживые слова звездочета. Отец не станет
препятствовать сыну в его добром начинании. Пройдет еще два дня, и он
сговорится с верблюжатником.
В эту ночь Якуб спал сладко и беспечно, а проснувшись поутру, он
прежде всего подумал, что ему очень хочется в Хорезм к мудрым книгам
устода, к трудным и заманчивым занятиям. Не прошло еще и года с тех пор,
как он впервые покинул дом своего отца, и как сильно все изменилось вокруг
него! То, что прежде казалось ему важным и значительным, выглядело сейчас
пустым и ненужным. Ведь совсем еще недавно он с трепетом выслушивал
предсказания старого цирюльника, которые неизменно предшествовали выезду
отца с караваном. Если старик предостерегал отца, Мухаммад покорно
слушался и откладывал свою поездку, будучи уверен, что старому звездочету
заранее известны удачи и беды, подстерегающие путника. И он, Якуб, прежде
так думал. А сейчас что-то изменилось, и он уже больше не верит глупым
рассуждениям самонадеянного старика. И доверчивость матери кажется ему
нелепой.
Размышляя о происшедшем, Якуб думал о том, что приезд в Бухару не
доставил ему радости, какую он предвкушал, покидая Гургандж. Впрочем, он
неправ. Есть все же в Бухаре человек, к которому стремится его сердце. Вот
кто доставит ему истинную радость — его добрый старый мударис. Он сегодня
же навестит старика и с удовольствием поговорит с ним. Кстати, и подарок
есть. Старик всегда очень любил жареный миндаль, вот хорошо будет угостить
его миндалем, привезенным из Хорезма.
Якуб пришел к мударису в полдень, после дневной молитвы, когда
старик, утомившись от утренних занятий, имел обыкновение отдыхать.
— Добро пожаловать, Якуб! — приветствовал юношу мударис. — Я рад тебя
видеть. Исполнилось ли твое желание? Достиг ли ты того, к чему стремился?
— Я весьма доволен, — отвечал Якуб. — Поистине у меня открылись
глаза, и я стал видеть окружающее так, будто сняли пелену, которая
заслоняла белый свет.
— Чем же ты увлечен, Якуб? Расскажи о твоих занятиях. Мне весьма
любопытно знать, чем занимается при дворе Мамуна прославленный хорезмиец
Абу-Райхан ал-Бируни.
— Легче сказать, чем он не занимается. Ученость уважаемого
Абу-Райхана удивительна. Он пытается распознать такие загадки природы, что
просто диву даешься. Я рядом с ним песчинка на бескрайнем берегу,
маленький камешек у высокой горы, но я кое-что делаю и кое-что вижу. Из
всех занятий, разнообразие которых может удивить любого ученого, моему
сердцу дороже всего наука о камнях. Когда мой учитель делает опыты с
драгоценными камнями, я готов дни и ночи помогать ему. Очень это
заманчиво — увидеть своими глазами, как влияют на драгоценные камни жар и
холод, узнать их свойства и особенности.
— Это любопытно! — оживился мударис. — Ну-ка, расскажи, как вы
определяли качество драгоценных камней.
— Мы многое делали, но вот совсем недавно мы пытались изменить
окраску некоторых камней, нагревая их. Мы взяли сердолик, поместили его в
жаровню, переложив кусками кизяка, и накаливали. Затем оставили до
охлаждения и после этого извлекли. От огня кусок сердолика несколько
уменьшился, но цвет его стал лучше. Чтобы очистить красный цвет рубина от
фиолетового оттенка, его нагревали закатанным в глину столько времени,
сколько нужно для того, чтобы расплавить один мискаль* золота. Огонь
уничтожает все цвета, кроме красного цвета яхонта. Изумруд не выдерживает
нагревания и теряет цвет, а зеленый лал не меняется.
_______________
* М и с к а л ь — мера веса, 4 грамма.
— Все это удивительно, Якуб! Но помилуй бог, где же взять такие
богатства, чтобы сжигать на огне драгоценные камни? Ученый должен обладать
несметными сокровищами, если он вздумает таким образом проверить правоту
своих суждений. Неужто так богат ал-Бируни?
— Представь себе, он вовсе не богат. Наоборот, я бы сказал, что он
подобен бедному, безвестному человеку, у которого есть только насущный
хлеб и халат, чтобы в пристойном виде предстать перед великими мира сего.
— Откуда же эти лалы, сердолики и яхонты? Ведь их не подберешь на
пыльной дороге?
— Насколько мне известно, все это достается Абу-Райхану с величайшим
трудом. В одном случае он тратит на покупку камней все свое достояние, в
другом — пользуется подарком хорезмшаха. А бывает и так, что гранильщик
или ювелир рискнет небольшим камешком из л
...Поділитися у соцмережах
