Жанр: Электронное издание
Proshel_karavan_stoletiy
...ба таким беспомощным и потому очень растерялся.
— Как отвратить нависшую над нами беду? — спрашивал он Абдуллу.
Старик вызвался позвать знахаря, а юноше становилось все хуже и хуже.
Он чувствовал, что в горле растет какой-то ком, который не дает ему
глотать и мешает дышать.
Вскоре Абдулла привел с собой знахаря, живущего здесь же, во дворе
караван-сарая. Маленький сморщенный старичок в грязной чалме и в халате,
пестрящем яркими заплатами, непрестанно вытаскивал из-за пояса крошечную
тыкву, наполненную сушеной мятой. Старик щедро закладывал в ноздри по
щепотке и после глубокого вдоха принимался хвастать тем, что лечит
заклинаниями от всех недугов, каким подвержен бедный человек. Он был из
кочевников, и все знали, что исцеление больного наступит лишь тогда, когда
знахарь произнесет свои заклинания, покружившись вокруг больного, и
заставит злых духов покинуть тело несчастного.
Мухаммад ал-Хасияд терпеливо ждал, прислушиваясь к непонятным
выкрикам знахаря. Изредка он улавливал тихие стоны Якуба, и тогда в душу
закрадывался страх — казалось, что произошло что-то непоправимое.
— Аллах, помилосердствуй, не дай погибнуть моему единственному сыну,
отраде очей моих! — шептал Мухаммад. — Пощади... верни здоровье моему
Якубу, дай мне возрадоваться!..
Знахарь кружился и завывал, усердно катался по земле, простирая руки
в пространство и призывая на помощь силы небесные. А Якуб задыхался. Он
пылал в каком-то страшном огне, и ему казалось, что вокруг него знойная
пустыня с черным небом, без единой звезды.
Получив свои десять дирхемов*, знахарь утер замасленным рукавом
вспотевший морщинистый лоб и с поклоном сказал, что через час злой дух
покинет юношу и он будет совершенно здоров.
_______________
* Д и р х е м — мелкая серебряная монета.
Настала ночь, страшная и бессонная. Что она принесет с собой?
Мухаммад не покидал больного сына. Сидя у его изголовья, он прислушивался
к его неровному дыханию и ждал, когда придет исцеление, обещанное
знахарем. Иной раз ему казалось, что остановилось слабое дыхание больного,
и он в страхе хватал его за руки и, прижимая холодеющие пальцы сына к
губам, шептал:
— Только не это... Только не это! Не может так бесславно погибнуть
любимый сын Мухаммада ал-Хасияда... Разве за деньги нельзя исцелить
больного? И для чего тогда деньги? Для чего этот караван с драгоценными
товарами из дальних стран? Поистине человек — песчинка в безбрежном океане
жизни...
Пришло утро, но Якубу не стало легче. Мухаммаду казалось, что сын
гибнет у него на глазах.
— Абдулла, тотчас же найди искусного знахаря. Скажи, что я готов
отдать половину достояния тому, кто исцелит Якуба. Ступай, Абдулла! Пошли
за врачевателем своего помощника в Гургандж. Дай быстроногого верблюда, и
пусть скажет, что Мухаммад не поскупится.
И снова Абдулла привел врачевателя. Пришел высокий, худой как жердь
человек с впалыми щеками и маленькими косящими глазами. Он ступал медленно
и величаво, бережно прижимая к груди глиняный сосуд с каким-то зельем. Он
молча склонился над Якубом и, не говоря ни слова, поднес к его губам свою
глиняную кружку. Но, как он ни старался, ему не удалось напоить Якуба этим
напитком. Юноша не мог глотать и потому крепко сжал губы, молча защищаясь.
Вокруг Мухаммада и Якуба собрались купцы, остановившиеся в караван-сарае.
Одни давали советы, другие выражали свое сочувствие. Каждому хотелось
чем-то помочь, и каждый вспоминал какой-то удивительный случай, когда
знахарю удавалось исцелить больного то настоем диких трав, то
заклинаниями. А худой, высокий лекарь спокойно и уверенно подсовывал Якубу
свою кружку с настоем, но, видя, что юноша не собирается его пить,
отставил сосуд и стал разжимать крепко сжатый рот Якуба. Он хотел насильно
напоить юношу. Но, когда лекарю уже удалось немного разжать зубы больного,
сосуд опрокинулся, и старик, разочарованный и разгневанный, молча
удалился.
Ломая руки, Мухаммад обратился к своим соотечественникам, умоляя
помочь ему в несчастье. Но что могли сделать эти люди, случайно
очутившиеся здесь, в пустыне? Они могли только сочувственно вздыхать. И
вдруг один из купцов закричал пискливым голосом:
— Обрати свои взоры к аллаху, Мухаммад! Твой сын побледнел и не
дышит. Настал его последний час!
— Помилосердствуй, что ты говоришь, жестокий человек!.. Мой сын будет
жить! Я найду врачевателя, я исцелю его!
Мухаммад бросился на колени и, прислушиваясь к слабому дыханию Якуба,
шептал молитвы. Страх охватил его. То ли подействовали вопли купца, то ли
Якубу на самом деле стало хуже, но Мухаммаду вдруг показалось, что сын его
умирает. Склонив голову к ногам Якуба, он горько рыдал, потеряв надежду на
спасение сына.
И в этот миг он услышал голос своего верного Абдуллы, который никогда
не оставлял господина в беде.
— Аллах милостив! — кричал Абдулла. — Есть врачеватель! В
караван-сарай прибыл ученый Абу-Райхан ал-Бируни. Он держит путь ко двору
шаха Мамуна. Вот кто поможет твоему сыну! Он исцелит Якуба!
— Мы знаем искусного врачевателя ибн Сину, — сказал кто-то из
купцов, — но разве ал-Бируни тоже врачеватель?
— Как же иначе? Зачем бы его сопровождали гонцы хорезмшаха? Зачем бы
его призвали ко двору Мамуна? Посмотрел бы ты, с каким почтением
обращается к нему важный чиновник из дворца! — воскликнул Абдулла. — Он
втрое согнул спину, когда захотел сказать слово ученому. И разве не для
того нужна наука, чтобы постичь дело врачевания?
— Веди меня скорее, Абдулла! — потребовал Мухаммад. — Я пойду к нему
и брошусь к его ногам.
— Он здесь! — шепнул Абдулла, указывая на высокого, стройного
человека в скромном темном халате, внешне ничем не похожего на важного
господина. — Иди к нему, он тебе поможет. Да благословит тебя аллах!
Человек в белоснежной чалме, с добрыми задумчивыми глазами
внимательно выслушал Мухаммада ал-Хасияда и, подумав, сказал:
— Я от души жалею, что не постиг те тайны, которые стали достоянием
молодого врачевателя ибн Сины. Он был бы тебе полезнее. Но, судя по твоим
словам, дело не терпит. Хусейн ибн Сина сейчас в Гургандже, при дворе
Мамуна. Его не скоро доставишь сюда. Поспешим же к больному, я постараюсь
сделать то, что в моих силах. У меня есть целебные травы. Я вожу их с
собой по совету одного ученого грека.
Ал-Бируни внимательно осмотрел больного: долго прислушивался к биению
его сердца, посмотрел горло, пощупал руки и ноги. Он спросил Мухаммада,
когда это случилось, давно ли юноша дышит так тяжело и прерывисто. Затем
он попросил своего слугу доставить ему травы, хранящиеся в хурджине, и
принялся приготовлять целебное питье. Вокруг Бируни забегали слуги и
проводники из каравана Мухаммада. Вскоре над пламенем костра уже был
подвешен маленький котелок, и Якуб был обложен теплыми компрессами, мехами
белки и соболя, которые Мухаммад поспешно вытащил из своих тюков. Как ни
трудно было Якубу глотать, он все же выпил питье, приготовленное
ал-Бируни, и, устало откинувшись на мягких мехах, тепло укрытый и
согретый, впервые задремал. И, хотя сон его был беспокойный, ал-Бируни
знал, что этот сон принесет с собой исцеление. Ученый не покидал больного,
продолжая сидеть у его изголовья, пока он спал, дожидаясь того мгновения,
когда юноша проснется и сможет снова принять горячее питье.
Посланник дабира и гонцы, сопровождавшие ал-Бируни в столицу Хорезма,
Гургандж, то и дело приходили к ученому и напоминали ему, что вьюки
уложены и караван готов следовать ко дворцу хорезмшаха. Но ал-Бируни не
торопился, он спокойно отвечал, что напрасно проводники тревожатся — он не
покинет караван-сарая, пока не сделает своего дела.
— Помилуй, уважаемый господин! — говорил, обращаясь к Бируни,
посланник дабира. — Как можем мы оставаться в караван-сарае, когда сам
хорезмшах ждет нас в своем дворце!
Посланник дабира едва сдерживал клокотавший в нем гнев. Когда ему
было поручено доставить ко дворцу знаменитого ученого Хорезма, сведущего
во многих науках, он думал встретить богатого и знатного господина,
который нагрузит караван всяким добром. Ведь Бируни был знаменит, и его
вызывал к себе сам хорезмшах. Но посланник дабира встретил более чем
скромного человека, который чуть ли не за час собрал все свое достояние и
навьючил на верблюдов одни лишь книги. Где же его богатства? Где же его
пышные одежды, в которых он предстанет перед хорезмшахом? Где он хранит
свои драгоценности? И почему на нем такой дешевый халат?.. И вот теперь
этот странный человек сразу же показал, что он не желает угождать великим
мира сего: он заставляет ждать самого шаха и тратит время на безвестного
юношу!
— Благодарение аллаху, — отвечал ал-Бируни, — жизнь хорезмшаха не
подвергается опасности, а здоровье молодого человека, только начинающего
свой путь, в опасности. Как же можно оставить юношу, не оказав ему помощи?
Не следует ли подумать, что выше — гнев хорезмшаха или гнев аллаха,
который обрушится на ученого, взявшегося врачевать и не выполнившего свой
долг?
Посланник дабира молча удалился, и вслед за ним, опустив головы, ушли
гонцы. Мухаммад ал-Хасияд стоял, словно пораженный громом. Услышанные им
слова потрясли его. Так отвечать посланнику дабира мог только очень смелый
человек! Но этот смелый человек может накликать беду на свою голову. А что
будет, если посланник дабира в порыве гнева сообщит хорезмшаху о том, что
задержало в пути знаменитого ученого? Тогда ал-Бируни неминуемо
подвергнется преследованию хорезмшаха. И вдруг Мухаммад вспомнил разговор,
услышанный им в Гургандже. Не об этом ли ученом говорили почтенные старцы,
которых он встретил у продавца книг? Он вспомнил базар в Гургандже и кипу
старинных книг под навесом. Якуб попросил у него денег, чтобы купить
полюбившуюся ему книгу, и, когда Мухаммад расплачивался с продавцом, он
услышал разговор незнакомых ему людей. Они говорили о каком-то ученом,
который был изгнан из Хорезма прежним правителем и вынужден был скитаться
по чужой земле. Не об этом ли ученом они говорили?..
Когда Абу-Райхан остался наедине с Мухаммадом, купец сказал ему о
своих сомнениях и робко спросил, не подвергается ли опасности ученый, не
разгневается ли грозный правитель Хорезма.
— Страх забрался в мое сердце, — признался ал-Хасияд. — Я бы не хотел
стать причиной твоих невзгод, благородный человек. Ты сделал доброе дело.
Оно уже записано аллахом в книге благодеяний, а мне вовек не забыть тебя.
Поверь, среди моих богатств нет сокровища, которое я не сложил бы сейчас к
твоим ногам. Я слышу ровное дыхание моего сына. Это счастье. Признаюсь
тебе: были минуты, когда я не надеялся на это. Если человек теряет дар,
без которого не существует даже букашка, когда он лишен дыхания... О чем
тут говорить!.. Ты спас мне сына. Так, может быть, мы сами теперь
продолжим начатое тобою дело исцеления, а тебе дадим возможность двинуться
в путь, чтобы скорее предстать перед великим правителем Хорезма?
— Я не боюсь гнева Мамуна, — ответил ал-Бируни. — Если он призвал
меня ко двору, значит, он надеется извлечь пользу из моих знаний. А если я
ему нужен, то он встретит меня благосклонно. Ведь я не напрашивался, хоть
мне и лестно встретиться с достойными учеными, собранными при его дворе. И
какая может быть беда от того, что я прибуду на сутки позднее? Решительно
никакой беды не будет. Только на сутки позднее мы начнем свои ученые
споры. Я не покину твоего сына, пока нам не удастся побороть злой недуг.
Опасность миновала, но тяжелая болезнь еще не прошла. У твоего сына были
нарывы в горле, и они могли лишить его жизни. Мы вовремя ему помогли.
Питье, которое я ему дал, поможет снять жар и уменьшить опухоль в горле. Я
хотел бы покинуть караван-сарай с мыслью, что выполнил свой долг перед
молодым человеком, только начинающим свой путь в жизни. Много ли он видел
и узнал? Много ли успел сделать? А земля так велика и прекрасна, надо ее
познать. Сколько она ставит нам загадок! Каждый человек должен стремиться
постичь неведомое, познать загадочное и по мере сил своих передать свои
знания другим.
Ал-Бируни говорил тихо, внимательно глядя в глаза ал-Хасияда и
стараясь разгадать, все ли понял этот богатый, избалованный удачами
мусульманский купец.
Ученый видел, что перед ним богатый человек. Иначе откуда столько
дорогих пушистых мехов, которыми укрыли юношу? Откуда перстни с горящими
рубинами и редкой красоты изумрудами, которыми были унизаны пальцы
Мухаммада?
А в это время Якуб, проснувшись уже в полном сознании и даже с
какой-то бодростью, полуоткрыв глаза, внимательно слушал неизвестного ему
человека.
Юноша старался понять, почему тот сидит у его изголовья. Зачем?..
Потом он вспомнил, как ему было трудно глотать, как его мучил жар и
страшные видения. Он вспомнил, что, когда наступали минуты прояснения, он
видел перед собой этого человека в белоснежной чалме, вспомнил, как тот
подавал ему чашу с горячим питьем и тихим голосом говорил: «Пей, юноша.
Это питье исцелит тебя, и дыхание твое станет легким и приятным».
Человек с добрыми, задумчивыми глазами гладил ему руку и, ласково
касаясь лба, очень убежденно повторял: «Ты вернешься к здоровью и
благополучию. Ты будешь жить».
И Якуб почувствовал, как горькое горячее питье разливается в жилах
приятной прохладой. Да, он будет жить! Куда-то ушел страх перед
неизвестностью!..
Откуда он, этот добрый человек? В самом деле, дыхание стало легким и
приятным. В горле почти исчез ком, который душил его. Даже есть
захотелось! И еще — хочется услышать его голос. Что-то он сказал сейчас
очень важное... «Человек должен постичь неведомое!..» Мудрый человек. Кто
он?
— Ты проснулся, юноша! — радостно воскликнул Бируни, когда встретил
устремленный на него взгляд Якуба. — У тебя совсем ясные глаза. Скоро,
очень скоро недуг покинет тебя.
— Слава аллаху, я совсем здоров, — ответил Якуб, приподымаясь на
локте и стараясь кивком головы приветствовать неизвестного друга. — Я
слышал твои слова, мудрый человек, и в душе моей родилось желание услышать
из уст твоих еще несколько слов.
— Не утруждай великого ученого Абу-Райхана ал-Бируни, — поспешил
вмешаться отец. — Мы и так потревожили его, отвлекли от главного дела.
Благородный ученый, краса и гордость мусульманского мира, призван ко двору
шаха Мамуна.
— Зачем так! Не пугай юношу пышными титулами, — усмехнулся
ал-Бируни. — Он еще не искушен в делах великих мира сего. Одно слово
«хорезмшах» может повергнуть его в трепет. Мне не грозит опасность. У
великого правителя Хорезма пока еще нет оснований гневаться. Завтра я
отправлюсь ко двору, а сегодня еще побуду с Якубом, тем более что он обрел
дар речи и будет мне отличным собеседником. Выпей-ка это питье, юноша, —
предложил ученый, подавая Якубу чашу, — а потом поговорим с тобой.
Надеюсь, ты грамотен?
— Знания мои весьма ничтожны, — отвечал Якуб в смущении. — Я десять
лет провел в медресе, но, как я убедился, мои глаза еще не прозрели.
Кое-что я увидел в своем первом путешествии в Булгар. Но всего этого мало.
Я имел счастье читать твою книгу «Следы, оставшиеся от прошедших
поколений». Она хранится в библиотеке нашего медресе, и только главный
мударис распоряжается твоим бесценным трудом. Сколько я почерпнул в нем
разных сведений, удивительных и любопытных! Твоя книга заставила меня над
многим призадуматься. И вот мне захотелось узнать о верованиях и обычаях
тех народов, которые я встречал во время нашего путешествия в Булгар.
— Вот оно что! — обрадовался Бируни. — Мне приятно слышать, что ты
читал мой труд, посвященный прошлому ушедших поколений. И еще приятнее
знать, что у тебя появилось желание постичь религию, обычаи и нравы тех
племен, которых ты доселе не знал и не ведал. Значит, не напрасно я
трудился над этой книгой. Что же поразило тебя в таинственной стране
Булгар?
В изумлении слушал этот разговор Мухаммад ал-Хасияд. Среди купцов он
всегда чувствовал себя равным и даже более того — ему нередко казалось,
что он возвышается над другими. Но рядом с этим скромным и мудрым
человеком, который спас жизнь его сыну, он чувствовал себя ничтожным. Но
каков же Якуб, его мальчишка Якуб! Он как равный разговаривает с самим
ал-Бируни! Сын ведет беседу с известным ученым, призванным к самому
хорезмшаху. И ученый слушает его с интересом. Поистине бывают чудеса!
Пожалуй, в этот миг богатый купец испытывал отраду, какой не давала ему
самая удачная торговля на самом большом караванном пути.
А тем временем Якуб рассказывал ал-Бируни о том, что ему показалось
удивительным и достойным внимания во время путешествия в царство Булгар.
Он рассказывал о странных обычаях, о верованиях и богах. Вспоминал суровый
климат и чужое небо.
— Как-то перед заходом солнца, — рассказывал Якуб, — в обычный час
небесный горизонт сильно покраснел, и я услышал в небе шум и громкое
ворчанье. Тогда я поднял голову и увидел облако, подобное огню. Оно было
недалеко от меня, и я увидел, что шум и ворчанье исходят из этого облака.
И мне удалось рассмотреть в этом облаке подобие людей и лошадей. Потом я
стал различать копья и мечи, которые казались совершенно ясными. А с
другой стороны из облака выплыло нечто подобное всадникам с оружием, и эти
всадники стали нападать на тех, что плыли по небу среди обрывков алых
облаков. Все люди нашего каравана в изумлении смотрели на это зрелище, а
иные испугались. Я увидел, как старый Абдулла бросился на колени и стал
просить аллаха о милости. А булгары посмеялись над нами. Они сказали нам,
что эти всадники в небе принадлежат к верующим и неверующим джиннам. И так
они сражаются каждый вечер и не прекращают этого с тех пор, как булгары
помнят себя на этой земле.
— Любопытно, — сказал задумчиво Бируни. — А что еще тебе запомнилось?
Ты не лишен наблюдательности, юноша!
— Мне запомнилась самая короткая ночь, какую можно себе представить.
Я едва успел прочесть молитву на закате солнца, когда начался рассвет. Я
помню, как Абдулла ставил котелок на огонь во время захода солнца; вода в
котелке еще не успела закипеть, а уже надо было приниматься за утреннюю
молитву. Когда так коротка ночь, то день очень длинен. Но говорят, что
пройдет немного времени, и наступят длинные ночи и короткие дни. И видел я
в небе совсем мало звезд, — продолжал Якуб. — Сколько ни приглядывался, а
более пятнадцати звезд не мог насчитать. С чего бы это?
— Это вследствие малой темноты, — подсказал Бируни. — Месяц, должно
быть, не достигает середины неба и лишь на короткое время появляется на
его краях, не правда ли?
— Так оно и было, — ответил Якуб. — Меня это удивило... И настолько
светла ночь, что человека можно разглядеть с расстояния, большего, чем
выстрел стрелы.
— Все это очень любопытно, друг мой, — сказал ал-Бируни. — И, если бы
ты поехал дальше на север, ты бы увидел еще более удивительные вещи.
Прибывшие оттуда люди рассказывали мне, что в зимнюю пору ночь делается по
длине равной летнему дню, а день делается таким коротким, как ночь. Это
происходит в месте, называемом Атиль. Мне рассказывали, что племена,
живущие там, считают благодетельным для себя вой собак, так как видят в
этом доброе предзнаменование, предсказывающее изобилие и урожай. У них
много удивительных обычаев и порядки, для нас непривычные. Однако мы
должны уважать эти обычаи, потому что для них они священны... Сегодня ты
отдохнешь, друг мой, а на рассвете, когда я увижу, что ты здоров и дыхание
у тебя легкое и приятное, я продолжу свой путь к хорезмшаху.
На рассвете караван прославленного хорезмийца Абу-Райхана ал-Бируни
отправился в столицу Хорезма. Его сопровождали гонцы хорезмшаха Мамуна и
посланник дабира, которому было велено следовать за ученым до места
назначения.
— Богатство ученого — его знания, — сказал Мухаммад ал-Хасияд своему
сыну Якубу, когда встретился с веселым взглядом юноши и понял, что
опасность миновала, что Якуб выздоравливает.
— Удалось ли тебе отблагодарить ученого за его доброту и внимание к
нам? — спросил Якуб отца.
— Не удалось, — ответил купец. — Великий ученый гордым жестом отвел
мою руку, протянувшую ему мешочек с золотом. Я остался его должником.
— Должно быть, знания дают ему большие богатства, если он
отказывается от золота, — заметил Якуб.
Он сказал это не без хитрости. Сейчас ему хотелось услышать от отца:
«Да, ученость дает большие богатства». И тогда бы он сказал: «Зачем же
водить караваны? Не попытаться ли мне стать ученым?.. Разве не справедливы
слова Абу-Райхана ал-Бируни: «Земля велика и прекрасна — познай ее!»
Но отец молчал.
В КОРОНЕ ШАХА МАМУНА
НЕДОСТАЕТ САМОЙ КРУПНОЙ ЖЕМЧУЖИНЫ
Абу-Райхан ал-Бируни в сопровождении гонцов хорезмшаха приближался к
стенам Гурганджа. Его тревожила мысль: к чему это приглашение? Для какого
дела он понадобился правителю Хорезма? Ученый уже не впервые задумывался
над этим и делал разные предположения.
«Может быть, Мамун хочет обновить хорезмийский календарь? Или ему
потребовались математические вычисления для строителей оросительных
каналов? Что нужно шаху Мамуну от ученых? Говорят, будто он призвал их из
Бухары, Самарканда и Нишапура*. Так ли это? Что побудило шаха расточать
милости людям, далеким от дел его двора? Возможно, что ему захотелось
иметь при дворе горизонтальные солнечные часы? Их не сделаешь, не имея
сведений о широте того места, где они будут устроены. Вычисления должны
быть точные. Не для того ли нужны математики? Если хорезмшах желает
показать посланцам халифата, как он верен аллаху, то естественно его
желание добыть точные данные для всех пяти суточных молитв. Ведь всякому
правоверному мусульманину, особенно если он к тому же еще и правитель
великой страны, хочется, чтобы муэдзин призывал к молитве всегда в одно и
то же время, как это делается в Мекке и Багдаде. Но вряд ли только для
этого собрал хорезмшах всех ученых. Позднее откроется истина. А пока надо
набраться терпения. Терпение нужно не только для научных опытов, но и для
того, чтобы спокойно, с достоинством переносить причуды правителя. Ведь
причуды неизбежны. Разве пребывание при дворе правителя Гургана*, Кабуса
ибн Вашмгира, не научило его терпению? Теперь он хорошо знает цену добрым
словам правителя и не очень-то верит этим словам, они редко бывают
искренними. И еще реже бывают продиктованы благородными порывами сердца.
Чаще всего они пропитаны корыстью, желанием сделать чужую голову своим
достоянием. Но, зная эту истину, надо примириться с ней и идти дальше
своей дорогой. Дорога впереди трудная, хоть и манящая своими загадками,
нераскрытыми тайнами. «Иди же вперед, Абу-Райхан, и не жалуйся на трудную
судьбу! Помни: ты сын безвестных родителей и не было у твоей колыбели
человека, который бы имел достояние и смог бы помочь тебе в юности. Ты был
усердным и любознательным, Абу-Райхан, но нельзя сказать, чтобы аллах
очень покровительствовал тебе. В двадцать лет уже пришлось покинуть родной
край и бежать от дворцовых смут. Хорошо, что был снисходительным правитель
Гургана. Годы, проведенные в Гургане, не прошли даром. Были прочитаны
груды книг о прошлом ушедших поколений. И разве часы, проведенные за этими
страницами, не принесли тебе радости? А каким счастливым был тот день,
когда ты завершил многолетний труд и старый переписчик взял в свои
дрожащие руки объемистую книгу «Следы, оставшиеся от прошедших поколений»!
Не этот ли труд привлек внимание хорезмшаха? Очень хотелось, чтобы люди
заглянувшие в эту книгу, поняли, что следы эти драгоценны, что их надо
беречь».
_______________
* Н и ш а п у р — город в Иране, вблизи нынешнего Мешхеда.
* Г у р г а н — город на южном берегу Каспийского моря.
Так размышляя о прошлом, Абу-Райхан словно подводил итог сделанному и
намечал свой дальнейший путь. Он служил науке верой и правдой, но давно
уже понял, что без покровительства шахов не сделаешь и самой малости.
Значит, надо терпеть причуды правителя.
«Не удивляйся причудам великих мира сего, — говорил сам себе
Абу-Райхан. — Пусть 398 год хиджры* — год возвращения на родную землю
Хорезма — будет знаменательным для тебя. Пусть тебя озарит звезда
мудрости, Абу-Райхан. Клянусь аллахом, я использую этот свет для блага
людей. Богословы говорят, что всемогущему все видно; хотел бы я знать,
видит ли он, как я хочу познать звезды небесные и недра земные. И разве не
для этой великой цели я трачу свою жизнь? Впрочем, этой великой цели
многие готовы отдать жизнь. И первый из них — Хусейн ибн Сина. Боги
наделили молодого ученого бесценным даром. Он способен заглянуть внутрь
человека и разгадать тайну самого загадочного недуга. Поистине чудо! Но
каким тяжким трудом достиг он этого совершенства! Мало кто знает, что ибн
Сина отважился подкупить могильщика и, получив у него труп безвестного
человека, разрезал его и узнал, как изменились органы человека во время
болезни. Он сделал это тайно, иначе богословы предали бы его проклятью. Но
и без того они считают его безбожником. Возможно, до них дошли стихи
Хусейна, которые записал од
...Поділитися у соцмережах
