Жанр: Электронное издание
Proshel_karavan_stoletiy
...,
какие еще бедствия грозят ему и его царству, прибыло послание Белиддина.
Только сейчас Асархаддон узнал о беглом рабе Габбу, который сумел
перехитрить испытанного в боях полководца Белушезиба.
Тотчас же к ногам царя был брошен начальник рабов Набули.
— О ты, жалкий пес! — воскликнул Асархаддон. — Так ли служат царям
Ассирии? Так ли охраняют рабов? Есть ли такая кара, которая была бы
достойна твоей дурной головы? Тебя растерзают голодные псы! Твои кости
будут брошены шакалам!
Набули ломал руки в горестном отчаянии.
— Сжалься, царь, мой господин! — молил он. — Я служил тебе верой и
правдой. Все рабы беглые были пойманы, всем были отрублены головы, и тела
их были брошены собакам. Лишь один беглый раб, каменотес Габбу, смог
скрыться. Этот раб был отдан Шумукину, и работал он вместе с твоим старым
рабом Аплаем.
— Почему же вы не поймали раба? — кричал Асархаддон. — Где вы искали
его? Вы искали его на дорогах, а он бежал через горы и устроил ловушку
моему полководцу. О милостивые боги, что делать с тобой? Как испепелить
тебя?
— Я охраняю рабов, я наказываю их нещадно... — лепетал Набули.
— Почему я не знал об этом Габбу, когда он был моим рабом? —
спрашивал царь. — Почему его хитрость не пошла на пользу царям Ассирии?
— Это был ничтожный раб, — отвечал Набулин, дрожа от страха. — Он не
проявлял ни ума, ни хитрости. Простой каменотес. Он ничем не отличался от
других рабов. Как можно было его распознать?
— И ты смеешь говорить, что он ничем не отличался от других рабов,
когда он хитростью победил отважного Белушезиба?.. Дайте ему двести
плетей, чтобы прояснилась его гнилая голова! — приказал царь, указывая
кончиком башмака на лежащего у трона Набули.
Крепкие руки схватили Набули, закрутили его веревками и потащили из
дворца, как тащат быка, обреченного на жертву богу Шамашу.
— Вели сжечь Аплая! — кричал Набули в оправдание. — Это он помог
Габбу бежать из Ниневии...
Но его уже никто не слушал. Теперь разгневанный царь приказал позвать
Шумукина.
В то время, когда дрожащий от страха Шумукин повалился к ногам
грозного царя, у дворцовой стены собрался народ. С любопытством смотрели
люди на расправу с коварным Набули. Каменотесы, стоявшие на крыше дворца,
отлично видели, как был отомщен их враг.
— А завтра будет другой, — сказал возница из маннев, сваливая у стены
глыбы белого камня. — Ведь не один Набули у царей Ассирии!.. А знаете ли
вы, за что он наказан? — спросил он многозначительно. И рассказал
удивительную новость, которую сообщил ему раб, прислуживающий на кухне
царя.
— Габбу перехитрил Белушезиба? Возможно ли это?.. Урарты победили
ассирийцев? Возможно ли это? Ха! Ха! Ха!.. — слышалось со всех сторон.
Радость обуяла этих несчастных, обездоленных людей.
— Подумайте, раб Габбу, наш Габбу устроил им ловушку! Надо сообщить
об этом Аплаю, он работает в храме Шамаша. Как бы это сделать? Такую
радость надо скорее донести до старика.
— Я скажу ему, — предложил молодой киммер, знавший и Габбу и старика
Аплая.
Юноша побежал к храму, стараясь не попадаться на глаза охранникам. В
храме было пусто, и только у бронзовой статуи Шамаша стоял, согнувшись,
Аплай. Старик так ослаб от непосильной работы, что едва держался на ногах.
Последнее время он не покидал этого места, потому что не в силах был дойти
до своей хижины. Когда Шумукин приходил и спрашивал, где раб, присланный
ему для помощи, он говорил, что раб послан за глиной или готовит литье.
Аплай сам удивлялся тому, откуда брались у него силы для работы. Он совсем
не спал и долгие ночи все трудился и трудился. Одна мысль тревожила его:
узнает ли он о победе урартов? Узнает ли о том, что Габбу выполнил свой
долг? А может быть, Габбу погиб в горах? Прошло так много времени...
Старику казалось, что прошли годы с тех пор, как он расстался с Габбу.
«Еще немного терпения», — говорил сам себе Аплай.
Но почему не приходит к нему разъяренный Шумукин? Почему не угрожает
мучительной смертью за бегство Габбу? Возможно ли, что он так и не узнал о
бегстве раба? Поистине боги милостивы!
В это утро Аплай совсем обессилел. Он должен был обивать окалину
бронзовым молотком, но молоток то и дело выпадал из его рук. Вдруг старик
услышал легкие шаги и голос юноши:
— Большие вести, Аплай!
— Какие? — спросил, волнуясь, старик. — Говори скорее!
— Говорят, что Габбу бежал в Урарту и вместе с войском урартским
пошел на ассирийцев! Да еще, говорят, перехитрил ассирийцев: забрался в их
лагерь и повел Белушезиба прямо к урартам. Устроил ловушку.
Старик словно окаменел от радости. Так вот он, этот счастливый миг!
— Говори, что еще знаешь, — попросил он, но тут же покачнулся и упал,
сжимая в руках бронзовый молоток.
Юноша в страхе убежал.
А когда разъяренный Шумукин пришел в храм, чтобы предать раба
мучительной смерти, он увидел: у ног великого Шамаша лежал мертвый раб. На
его измученном, морщинистом лице застыла торжествующая улыбка, а в руках
он крепко сжимал бронзовый молоток.
Верховному жрецу храма Шамаша показалось, что мертвый раб смеется над
ним и угрожает ему молотком... Ему почудился звон цепей, послышались стоны
рабов. Шумукин в страхе попятился назад и, как безумный, бросился бежать.
Он бежал и падал, а стоны догоняли его, и жрецу казалось, что не только
Аплай угрожает ему бронзовым молотком, но и все замученные Асархаддоном
рабы поднимаются из могил, чтобы отомстить за свои страдания.
Звон цепей и стоны долго преследовали Шумукина. И среди них отчетливо
слышался голос Аплая:
«Поднимайтесь, рабы Ассирии! Мстите за себя!»
З В Е З Д Ы М У Д Р О Г О Б И Р У Н И
«ЗЕМЛЯ ВЕЛИКА И ПРЕКРАСНА — ПОЗНАЙ ЕЕ!»
— Откуда у ночи такие громадные крылья? Посмотри, они заслонили все
небо пустыни. Остались только маленькие отверстия для звезд. А звезды как
низко повисли над нами! Вот если встану на того высокого верблюда и
протяну руку к небу, непременно схвачу хвост Большой Медведицы и суну его
за пояс. Хочешь, достану?..
Обернувшись к погонщику верблюдов, Якуб говорил это с лукавой
усмешкой, заранее зная, что старик будет недоволен таким вольным
обращением с небесными светилами. Но старый Абдулла молчал. Он ждал, что
еще скажет его молодой хозяин, которому наука, верно, не пошла впрок.
А Якуб, примостившись поближе у костра и кутаясь в свой короткий
халат, продолжал:
— Скажи мне, Абдулла, а что это такое — звезды? Это маленькие
светильники, зажженные аллахом, или что другое? Посмотри, как они мерцают,
словно улыбаются нам...
— Не гневи всевышнего! — рассердился Абдулла. — Какие там
светильники! Это души умерших. Они хотят нам рассказать о райской жизни,
уготованной на небе всякому праведнику. «Засуну за пояс»!.. Побойся
аллаха!
Не переставая ворчать, старый Абдулла готовил для костра ветки
саксаула. Он ломал их на части, а когда собрал охапку, бросил ее в костер.
Погасшее было пламя с веселым треском оживилось и вдруг осветило спящий
лагерь, морщинистое лицо Абдуллы и смеющиеся глаза юноши.
— Засуну за пояс, Абдулла, вот посмотришь...
Ежась от ночной прохлады, Якуб кутался в свой халат, грел ноги у
костра и с наслаждением вдыхал прохладный воздух ночной пустыни. Было
холодно после знойного дня. Как только солнце спряталось за дальние
барханы, дневной жар сменился прохладой, и ветер принес сюда, к
раскаленным пескам, аромат цветущих садов Хорезма. Позади была столица
Хорезма, Гургандж, а впереди — город южного Хорезма Кят, куда держал путь
караван Мухаммада ал-Хасияда. Бухарский купец возвращался из далекого
царства Булгар.
Сейчас Мухаммад остановился на отдых. Широкая караванная тропа,
взрыхленная тысячами верблюжьих ног, осталась в стороне. На рассвете
верблюды пойдут по ней, преодолевая застывшие волны песков. Далеко вокруг
простерлась пустыня, голая мертвая земля. Якубу очень хочется спросить
Абдуллу об этой странной, непонятной земле. И зачем это аллах создал такую
злую землю, где нет воды и только одни пески? Почему он не приблизил сюда
реки? Ведь в коране сказано, что все в руках аллаха!
Вчера на рассвете, когда они покинули караван-сарай, в Гургандже, в
садах хорезмийцев цвели яблони и благоухали нежные нарциссы. А через час
верблюды уже шли по знойной пустыне, которая начиналась тут же, у ворот
хорезмийской столицы. Там, где была вода, где журчали арыки, там была
жизнь; но почему люди должны своими руками добывать воду для орошения
полей? Разве не мог об этом позаботиться аллах? Хотелось бы знать, почему
так. Но кто ответит на этот вопрос? Старый Абдулла всегда твердит одно и
то же. Он говорит о величии аллаха, создавшего мир. Но об этом уже много
раз говорил мударис*. Спросить бы отца, но Якуб редко обращается к нему с
вопросами. Отец всегда занят своими торговыми делами. Он слишком озабочен,
и сыну кажется, что Мухаммад не замечает даже того, что делается вокруг
него. Он с одинаковым терпением переносит ледяные ветры в горах,
занесенных снегами, и зной необозримых песков. Правда, в минуту досуга
Мухаммад любит поговорить о виденном, но это бывает редко. Слишком много
хлопот в дальнем пути с большим караваном.
_______________
* М у д а р и с — учитель в медресе, духовной школе мусульман.
Однако Мухаммад внимательно прислушивался к разговору Якуба с
Абдуллой. Когда они умолкли, он спросил:
— О чем ты размышляешь, сын мой? О своем путешествии или о звездах
небесных? В пустыне мы всегда ближе к звездам — ничто не отвлекает нас.
Сидя темной ночью под небесным шатром, мы стремимся разгадать неведомые
тайны, скрытые от нас всемогущим аллахом. Один он помогает нам, смертным!
— Почему же всемогущий аллах не дал нам понять, как устроен небесный
свод, из чего сделан камень, лежащий на дороге, и откуда берется гром?
Якуб вдруг оживился и засыпал отца вопросами. Во время путешествия
этих вопросов становилось все больше и больше, а ответов не было.
— Одно мы узнаем из корана, другое — во время путешествий, — отвечал
Мухаммад. — Путешествия помогли мне взглянуть на жизнь людей, доселе мне
неведомых. Побывав в других странах, я увидел, как велики просторы земли и
как бесчисленны племена, населяющие землю.
Мухаммад умолк и, приблизившись к костру, стал греть руки над жаркими
угольками саксаула.
— Я хотел бы путешествовать, отец, хотел бы увидеть чужие страны.
Многое показалось мне примечательным в пути. Вот, скажем, я и прежде
слышал о таинственном царстве Булгар: Абдулла и ты рассказывали мне о
людях этого царства, но то, что я увидел своими глазами, выглядит совсем
иначе. Будто с глаз моих снята пелена и все вокруг засверкало яркими
красками. Чудесно это! Вспоминаю я наше путешествие и спрашиваю себя: а
был ли я в царстве Булгар? Или, может быть, это был сон?
— Должно быть, это не сон, если подо мной лежат мягкие шкурки белки и
соболя, — ответил Мухаммад. — Я могу подтвердить: поистине мой Якуб
побывал в этом далеком царстве. Теперь я вижу, ты уже не маленький. Ты
мужественно перенес трудности пути. Я даже пожалел, сынок, что прежде не
брал тебя с собой. Но если бы ты ездил со мной и не учился грамоте, то
вряд ли я помог бы тебе снять пелену незнания. Не столько путешествие,
сколько учение помогло тебе все увидеть, сынок. Знания еще пригодятся
тебе, когда ты сам поведешь караваны в дальние страны, когда посетишь
богатые города персов, побываешь в Китае, когда увидишь город мира —
Багдад. Побывав в этих странах, ты многое узнаешь. Правильно говорил мне
один китайский купец: «Лучше один раз увидеть, чем тысячу раз услышать».
— А скоро ты доверишь мне свои караваны, отец?
— Скоро, сынок. На тебя все надежды. Ты один у меня продолжатель
торгового дела. Тебе известно, как почетно мое имя среди купцов
мусульманского мира. Ты видел мои чеки в городах Хорезма и в Булгаре. Я
жду, когда ты станешь моим помощником. Настало время покинуть медресе.
Когда мы вернемся в Бухару, я доверю тебе торговлю шелками. Хочешь, сынок?
Я заметил, ты в счете силен.
— Помилуй, отец, зачем торопиться? Я совсем недавно стал читать книги
с должным пониманием. Семь лет мы только то и делали, что повторяли суры
корана*.
_______________
* С у р ы к о р а н а — главы корана.
— Чего же больше? Это и есть сокровищница знаний. Слава аллаху, к
этому я и стремился. И разве коран не лучшая из всех книг? Скажу тебе,
сынок, десять лет — немалый срок. Теперь уже нельзя тратить годы на чтение
книг. Я меньше знал, когда вышел на трудный путь. Я только четыре года
сидел над сурами корана. А ведь неплохо торгую. С молитвами всемогущему я
успешно веду свое дело.
Якуб не соглашался с отцом, но не прекословил ему. Юноша знал, что
отец не поймет его. Мухаммад ал-Хасияд постоянно внушал сыну, что
торговля — это лучшее занятие для праведного мусульманина. Якуб думал
иначе и потому был сдержан в беседе с отцом. Он умолк, притворившись
спящим. Однако разговор этот огорчил юношу. Он понимал, что теперь ему уже
не вернуться в медресе к старому мударису. Где же он добудет книги? И в
медресе нелегко было получить книгу. Все зависело от мудариса: посчитает
ли он нужным осчастливить одного из многих любопытствующих юношей. Когда
старый мударис бывал в добром настроении, он мог даже сделать
недозволенное: он мог дать книжечку стихов. Так случилось, что Якуб
получил томик Рудаки и потихоньку списал полюбившиеся ему стихи. Он сделал
это втайне от всех. Не полагалось в медресе заниматься стихами... «Как же
будет теперь без мудариса?» — думал Якуб. Сейчас ему еще больше прежнего
хочется приблизиться к книгам. Может быть, в них он найдет ответы на
вопросы, что возникли во время долгого пути? Хотелось бы узнать о людях,
которых он повстречал в чужих странах. В медресе Якуб слышал, что всякий
царь заботится о том, чтобы деяния его были записаны. А если при каждом
царе есть мудрец, который ведет летопись царских дел и событий, то,
наверно, найдутся книги о царях булгар? Прочесть бы такую книгу и узнать о
толстом, пузатом царе булгар! Да еще о том великане, которого никто не
видел, а почему-то все говорят о нем. Еще в Бухаре, когда сверстники Якуба
из медресе узнали о предстоящем путешествии Мухаммада с сыном, они
сказали:
«Посмотри, Якуб, на великана да смерь: в самом ли деле он двенадцати
локтей росту, с головой больше медного котла и носом больше четверти?»
И на базаре в Булгаре люди говорили, будто такой великан был когда-то
в их царстве, да умер. А старики вспоминали, что кто-то видел великана и
был он добрый, никого не обижал, хоть и страшил людей своим видом. И еще
Якубу вспомнился тот знатный человек, которого так богато хоронили на
берегу большой реки. Люди говорили, что душа умершего вместе с дымом
улетела на небо. Где же она поместилась там? Хотелось бы знать, почему
этого человека одели в драгоценные одежды, почему воздвигли ему золотой
шатер на деревянной ладье? Почему умертвили невольницу, которая должна
была вместе с ним уйти на небо? Не пожалели золотых украшений, добрых
коней и всякой еды — все сложили к ногам умершего, а потом подожгли ладью.
Зачем все это? Может быть, где в книге написано?..
Кутаясь в тонкий короткий халат и ежась от ночной прохлады, Якуб все
думал о виденном и все старался сам себе объяснить, почему эти чужеземцы
так неразумно поступают. «Торговать хорошо, — думал Якуб, — но учиться,
может быть, еще лучше?.. И как понять отца? То он говорит, что учение
помогло ему раскрыть глаза, снять пелену незнания, а то вдруг велит
покинуть медресе и пойти торговать шелками. Плохо мне, что нет у меня
братьев, — думал Якуб, — некому отцу помогать. И еще плохо, что отец книг
не читал. А если бы он прочел стихи Рудаки, он бы так не рассуждал. Старый
мудрый Рудаки хорошо сказал:
С тех пор как мир возник во мгле,
Еще никто на всей земле
Не предавался сожаленью
О том, что отдал жизнь ученью.
Мобеды* всех земных племен
На всех наречьях всех времен
Познанья путь хвалой венчали
И на скрижалях начертали:
«Познанье — сердца яркий свет,
Защита от житейских бед»*.
_______________
* М о б е д ы — жрецы.
* Перевод В. Левика.
Верные слова. Чем больше видишь и понимаешь, тем лучше сознаешь, что
учение таит в себе великую силу. Но может ли он, сын столь известного
купца, отказаться от дела, которому его отец отдал жизнь? Не получится ли
так, что он обманет надежды отца? Да и в самом деле, кто станет помогать
Мухаммаду? Как быть? Наверно, придется следовать воле аллаха, не размышляя
и покоряясь ему».
Якуб задремал, так и не найдя ответа на мучившие его вопросы. Его
разбудил голос погонщика Абдуллы, призывавшего правоверных к молитве.
— «Ашхаду анна ли иллаха уа Мухаммадун расулу ллахи», — хрипло
провозглашал Абдулла.
«Верю, что нет бога, кроме аллаха, а Магомет пророк его», — повторял
он слова муэдзина*, который в каждом городе, в каждом селении встречает
восход солнца этой молитвой, призывая мусульман с высоты тонкого
минарета*. Здесь не было ни мечети, ни минарета, но каждый правоверный
внимал этим словам. Опустившись на колени и склонив голову в сторону
Мекки*, все люди каравана начали свой день с этой молитвы, которая
называлась «фаджиру». С этого начал и Якуб. Пять раз в день муэдзин
призывал мусульман к молитве, и пять раз в день напоминал о священном
долге старый погонщик Абдулла.
_______________
* М у э д з и н — священнослужитель, призывающий мусульман к молитве.
* М и н а р е т — высокая башня при мечети, с которой муэдзин
призывает к молитве.
* М е к к а — город, считающийся священным у мусульман.
Когда взошло солнце, караван был уже в пути. Как и вчера, было
нестерпимо душно и жарко. Раскаленный песок слепил глаза. На него больно
было смотреть, каждому хотелось уйти в прохладу и прилечь. Но вокруг была
знойная пустыня.
«И зачем это аллах создал «такую злую землю?» — снова спросил себя
Якуб. Чтобы не думать об этом, он стал вспоминать прохладный двор
караван-сарая в Гургандже, где было много торгового люда и где звучала
речь неведомых ему племен.
Когда время приблизилось к полудню, Якубу показалось, что пески
превратились в тысячи маленьких солнц, которые жгут все живое и дышат
невидимым пламенем. Он вытащил небольшой бурдюк, наполненный мутной
солоноватой водой, и стал жадно пить ее. Затхлая вода, набранная на
рассвете в глубоком колодце среди песков, показалась ему самым прекрасным
напитком на свете. «Она нисколько не хуже чистой прохладной воды из
священного источника под Самаркандом», — подумал юноша. В бурдюке еще
оставалось немного воды, и Якуб стал его бережно подвязывать. Ему
казалось, что большие печальные глаза верблюда следят за каждым его
движением.
— Но я не могу отдать тебе остатки воды, — шептал Якуб. — Может быть,
караван обошел тот колодец, о котором говорил Абдулла. Старик пообещал к
полудню привести караван к колодцу, но колодца нет, хоть и настал час
второй молитвы.
— «Ашхаду анна...» — снова затянул хриплым голосом старый погонщик,
останавливая караван.
Мухаммад не велел развьючивать верблюдов, и люди поспешно спускались
на огненный песок и, подстелив маленькие коврики, становились на колени,
чтобы после короткой молитвы продолжить свой путь.
Но что так тревожно лицо Абдуллы? Сразу же после молитвы старик стал
громко бранить своего глухого помощника. Якуб, заслонив глаза ладонью, так
же как и Абдулла, пристально вглядывается в ослепительную даль
раскаленного неба. Он понял: старики предвидят ураган. Вот о чем
тревожится Абдулла. Якуб отчетливо видит темное пятно, которое быстро
приближается к ним. Он стал прислушиваться к шелесту песка и увидел, как
пески все быстрее перекатываются по крутым склонам барханов, до него
донесся их тонкий свист. И вдруг Якуб увидел, как песок стал дымиться над
барханами. Небо потемнело. Все засуетились. Погонщики поставили верблюдов
спиной к ветру, спрятав между ними поклажу и покрыв ее большими кошмами. А
свист и скрежет песка все усиливался и мешал различать голоса людей.
Взволнованный Мухаммад суетился вокруг тюков, беспокоясь, как бы не
повредило товары. Едва успели приготовиться к несчастью, как все вокруг
забурлило, закипело и дымящиеся пески устремились в самое небо.
Как Якуб ни изворачивался, а крепкие струи песка били его по лицу, по
рукам, по голове, мешали видеть окружающее. Такой сильной бури Якуб
никогда еще не видел. В душу его закралось беспокойство. Он видел, как
озабочен отец, и подумал, что жаль будет потерять товары, добытые с таким
трудом и лишениями в далеком царстве Булгар.
Но вот посыпались с неба крупные редкие капли дождя, и ветер стал
понемногу утихать. А когда пошел обильный и прохладный дождь, Якубу
показалось, что в глазах животных засветилась радость. Радость избавления
от мук жажды. И сам он охотно подставил лицо под прохладные струи дождя и
жадно глотал приятную чистую воду, посланную самим небом.
— Аллах милостив, — шептал в радостном возбуждении Абдулла, прикрывая
тюки, чтобы они не намокли.
Сам он промок до нитки и, так же как и другие люди каравана, с
радостью стоял под прохладными струями, наслаждаясь чистым воздухом и
утоляя жажду.
Когда небо прояснилось, погонщики стали торопливо вьючить верблюдов,
и караван Мухаммада снова вышел на тропу, ведущую в город Кят. Но дорога
была не так хороша, как предсказывал вчера Абдулла. Он много раз говорил
Мухаммаду, что после полудня караван пойдет по самой хорошей дороге, какая
бывает в пустыне: по такырам*, ровным и гладким, как поверхность
деревянной доски. Старик не предвидел урагана и сильного дождя. И вот
верблюды с трудом скользят по мокрым такырам. Бедные животные, изгибая и
без того кривые шеи, медленно передвигаются, еле удерживаясь на ногах, но
падают и потом долго не могут подняться. Глядя на них, Якуб вдруг вспомнил
поговорку: «Отчего у тебя кривая шея?» — спросили верблюда. «А какая часть
моего тела прямая?» — отвечал верблюд».
_______________
* Т а к ы р ы — участки гладкой плотной и твердой поверхности в
пустыне, среди песков.
Наступивший день был ветреным, холодным и трудным. Проводники
измучились, помогая верблюдам подыматься и беспрестанно поправляя вьюки. А
умные, терпеливые животные медленно передвигались, молча покоряясь своей
участи.
Солнце показалось в небе уже перед самым закатом. Оно так весело
засверкало в лужицах воды и так быстро подсушило скользкие такыры, что еще
дотемна все почувствовали облегчение. Караван пошел быстрее. Весело
зазвенели колокольчики на шеях верблюдов.
Сидя на своей поклаже и не заботясь больше о верблюде, Якуб стал
думать о своем возвращении домой. Его не переставала тревожить мысль: что
же он будет делать, если мударис не пожелает ему помочь? Где он добудет
книги? Вот если бы он был сыном знатного дабира* или чиновника дивана*,
может быть, тогда ему удалось бы попасть в библиотеку бухарского хана. Но
в эту удивительную библиотеку не смог попасть даже сам мударис, уважаемый
шейх и мудрец. Как же проникнет туда сын купца?
_______________
* Д а б и р — секретарь хана или султана.
* Д и в а н — канцелярия, ведомство при дворе правителя.
Уже в сумерках вдали показались высокие каменные стены караван-сарая.
Якуб искренне обрадовался, увидев яркое пламя костра вблизи ворот.
Сегодняшний день в пустыне, эта ночь у костра и ураган утомили его.
Хотелось прилечь, отдохнуть. Все тело ломило от сильного озноба, стучали
зубы. «Если бы не ураган, — подумал юноша, — мы бы уже подошли к городу
Кяту».
Когда караван расположился во дворе за высокой стеной, а в медном
котле Абдуллы закипела баранья похлебка, Якуб вдруг почувствовал, что
совсем не может глотать.
Он испугался, вытащил свою кожаную флягу, пригубил ее и с трудом
проглотил немного воды. Юноша со стоном опустил флягу и улегся на кошме,
подложив под голову связку мехов.
— Якуб, поторопись к ужину! — крикнул отец, видя, что сын мешкает. —
Мы ждем тебя!
— Ешьте сами, не ждите, — прошептал Якуб так тихо, что никто не
услышал его.
Старый Абдулла обратил внимание на странный вид Якуба. Он коснулся
его лба и ахнул. Старик поспешил позвать ал-Хасияда, который, ничего не
подозревая, весело угощал своих сотрапезников. Высокий, плечистый, со
свежим, румяным лицом и черной с проседью бородой, Мухаммад ал-Хасияд
отличался веселым нравом и простодушием, которые вызывали расположение и
доверие людей. За ужином Мухаммад собирался договориться с купцами,
идущими из города Кята, о своих торговых делах, и, когда Абдулла окликнул
его, он был удивлен.
— Что случилось, Якуб? — воскликнул взволнованный отец. — Ты был
здоров. Не укусила ли тебя желтая песчаная змея? Или, может быть, тебя
ударил хвостом по ноге злобный варан, что встретился нам вчера? Напрасно
ты погнался за ним, сын мой!
Якуб молчал. Ему было трудно говорить. И Мухаммад, волнуясь,
прислушивался к его тяжелому дыханию, дрожащими руками прикрывал сына
своим красным шелковым халатом. Мухаммад ал-Хасияд впервые видел своего
Яку
...Поділитися у соцмережах
