Жанр: Электронное издание
Pitirim
... щелкнул
языком Волынский. — А если старосты и выборные крестьян знали и молчали,
то колесовать их... Больше же всего стараться получить воровских
атаманов... Понял? Сыщикам за пойманного разбойника пять рублей, а за
открытие притонодержателя — все его имущество.
Помещик завертел головой:
— Ох, трудно! Ох, трудно! Сам народ их скрывает. Да что говорить...
пристают воры и по монастырям и пустыням, у приходских церквей... у
духовного чина... и у церковных причетников, под именем бурлаков или
казаков, ханжей и трудников. Это ж известно!
Волынский надел теплый халат и молча, вразвалку отправился к себе в
дом.
— Ох, ох, ох! — вздыхая, семенил за ним следом через пустырь
Всеволоцкий! — Что же теперь нам, дворянам-то, делать?
— Воюйте! — засмеялся помощник губернатора, но сейчас же его лицо
стало серьезным. — У нас, братец мой, есть дела похуже этого.
И он рассказал Всеволоцкому под великою тайною следующее:
— Сын Петра, царевич Алексей, как известно, в прошлом тысяча семьсот
восемнадцатом году скончался июня двадцать шестого дня в семь часов
пополудни в граде Санк-Питербурхе и погребен бысть по христианскому обычаю
с великокняжескими почестями. А в народе, в лесах, болтают люди, что
царевич жив. Об этом рассказывали схваченные губернатором мужики из
Порецкой волости Алатырского уезда, дворовые люди из вотчины царевича
Алексея, которые будто бы сами были с поклоном у живого царевича и были им
премного обласканы и обнадежены.
В лесах, по деревням луговой стороны, говорят: «не надо-де
сокрушатися, царевич-де жив и скрывается от отца в лесах стародубских,
собирает войско, и польский король ему вспомогает».
— А ты знаешь, что сие значит? — спросил с тревогой в глазах
Волынский.
— Нет, не знаю... — упавшим голосом ответил дворянин.
— Это значит, что наш уезд в крамоле обвинить могут. У нашего
государя это недолго, и всем нам тогда петля. Царь разбирать не будет,
пришлет свою гвардию да палачей, и конец! Конец всем нам и вам!
Волынский рассказал: в Духовном приказе, под пыткой, раскольники
стали упорнее, и в глазах их суровая уверенность, а один даже крикнул на
дыбе: «Подождите, псы поганые, сгубят и вас!»
Из Питера одна за другой идут бумаги об истреблении сеющих смуту
странников и об учинении «жестокой расправы с замерзелыми раскольщиками и
иными изуверами и бродягами, болтающими во вред государственному и
церковному устроительству, не щадя людей, какого бы звания и чина таковые
ни были, не взирая на лицы».
— А ты говоришь о разбойниках... — покачав головой, сказал Волынский.
— Так и жди бунта, а ты о себе трепещешь и о своих бабах... Чудак!
Давай-ка лучше выпьем... Присаживайся.
Волынский скрылся в чулан, уронив что-то там в темноте и ругаясь
неизвестно на кого...
Без него откуда-то, словно из-под земли, появился в горнице
ночевавший у Волынского обер-ландрихтер Нестеров. Поздоровался с
Всеволоцким, крякнул и завопил гласом велиим:
— Михалыч... Неси... Душа лезет вон...
Волынский вернулся с громадным кувшином в руке. Нестеров засуетился.
Достал со стойки чашки. Всеволоцкий машинально подвинул одну из них себе.
— Разбойники его, видишь, одолели, воры, — сказал, отдуваясь,
Волынский Нестерову. — Жалуется...
— Об истреблении разбойников многие взыскания чинятся, и многие
сыщики жестокие посылаются, и многие разговоры ведутся, — наливая себе
вино, сказал Нестеров рассеянно, не смотря ни на кого. — Однако разбойники
числом приумножаются и лютее день ото дня становятся. Это понятно. Ничего
нет удивительного.
Нестеров опрокинул чашку с вином в рот, стал жевать хлеб с куском
рыбы. Откусит хлеб, посмотрит, понюхает, потом начинает терзать зубами
рыбу. И все говорит и говорит о разбойниках, да как-то спокойно, вроде как
сочувствуя им. Всеволоцкий опять плаксиво зажалобился на воров. Волынский
слушал его спокойно, с любопытством, а потом, указав на рыбу, заявил:
— Судачок замечательный. Пожуй. Арестанты вчера мне целый пуд
наловили...
Всеволоцкий покорно взял кусок судака. Нестеров ухмыльнулся:
— Ежели бы во всех градах, во всех слободах дворянских и у приказных
людей порядка и правды было поболе, и людей не мытарили бы так, то и воров
бы в лесах и на дорогах число сократилось бы...
— Ладно. Пей. Потом поговоришь, — хмуро оборвал его Волынский.
Дворянин вздохнул обидчиво. Нестеров и Волынский запалили рожки с
табаком.
VI
Было пасмурно — день Покрова, день праздничный, а скучно... Небо
суровое. И пошли разговоры на Керженце: «веру переменить — не рубашку
переодеть — сказывается»; «бог не хощет видеть волка в овечьей шкуре среди
праведных старцев». А другие: «Что солнце? Что нам миром увлекаться, если
должно в гробе лечь?» И чем страшнее, безрадостнее шли слухи из Нижнего,
тем скорее хотелось этим умереть, закрыть глаза навеки, чтобы ничего не
видеть и ничего не слышать. И бродили по лесам люди, проповедывавшие
«красную смерть» на костре. При получении известия, что в Пафнутьево едет
Питирим, сожглись на Керженце уже три семьи. «Куда же деться? Нужда
стала», — говорили они перед сожжением. А в лесу да в изгнании, да без
крова, без хлеба, да еще накануне зимы, и так и эдак — голая гибель. И
земля и небо холодны к таким беднякам.
Сафонтьевцы, проповедывавшие самосожжение, становились толпами у окон
по деревням и пели стихиры о «красной смерти».
— Святая Русь, крестьянская Русь горит! — причитывали кликуши и
юродивые, выматывая душу у крестьян своими исступленными голосами.
Но епископ шел, неотразимо приближался к Пафнутьеву — об этом
доносили в скиты разведчики; он имел свою цель и верил в свою звезду. Было
страшно. Люди умирали от ужаса перед будущим, а у него не только не было
страха, но заключена в уме своя цель, своя мысль, он что-то знает, знает
то, чего никто здесь не знает. Ну не антихрист ли? Ведь и смерти он не
боится, «злой демон духа!» «Лесной патриарх», глядя на смятение старцев и
поселян, хмурился:
— Этим пламя не заглушишь, а токмо больше раздуешь... Пожалуй,
сожигайтесь, Питиримке только того и надо. Малодушие!
Варсонофий собрал в скиту всех старцев и соседних стариц, и бельцов,
и мужиков, и заявил во всеуслышание:
— «Лесной патриарх» прав: держись спокойнее... Да! Епископ — не волк,
а тоже человек. Ума терять не след. Исподволь и ольху согнешь, а вкруте и
вяз переломишь. Не мешает хитрость свою иметь.
«Лесной патриарх» смотрел недобрыми глазами на Варсонофия и говорил
соседям:
— Гляди, как вертит. И меня припутал... Ах ты, погибельный сын, бес
преисподний!.. Не верю я тебе!
Даже уведомление о том, что диакон Александр возвращается на
Керженец, теперь мало кого утешило. Отец Авраамий смотрел на трусливое
смятение старцев и с грустью качал головой:
— Истинно сказано: «Тогда пошлет в горы и в вертепы, и в пропасти
земные бесовские полки, во еже взыскати и изобрести скрывшаяся от отчию
его и тех привести на поклонение его».
По скитам из рук в руки передавалась картинка: внизу налево, под
красным балдахином, сидит на престоле антихрист и указывает рукою вперед:
перед ним вправо военный отряд, руководимый синим диаволом, направляется к
скиту, стоящему среди дремучего леса. Наверху высокие горы с тремя
пещерами; в них спасаются иноки, мужики, женщины с детьми. Два отряда
гвардейцев, ведомые диаволами, подымаются туда по лесистым склонам.
Антихрист одет в царские одежды, с короною на голове.
Над этой картинкой немало было пролито слез и произнесено было немало
горячих слов.
Но «лесному патриарху» и этого было мало. Он громко говорил:
— Ослабли мы, нет в скитах прежнего согласия, нет среди нас той
крепости, какая бывала раньше. Яко кроты прячемся каждый в своем скиту, —
напугал епископ всех до смерти. Ой, срам! Ой, стыд!
И бросилось Авраамию в глаза, что больше всех волновались те, кто
побогаче, кто посытее, больше всех бегали и говорили, а сами все к отцу
Варсонофию так и жмутся, как мухи к меду. И Варсонофий деловито
секретничал с ними, — куда и игривость его девалась! — уходил с ними в
лес, подальше с глаз. Бедняки жались к молельням, слезы проливали, бились
лбами о пол перед иконами: «Отведи, господи, гибель от нас!» — и плакали.
Беглый холоп, с серьгой в ухе, дернул «лесного патриарха» за рукав,
ухмыляясь:
— Из осинового дышла тридцать шесть холуев вышло.
Авраамий понял, на что намекает этот замухрышка с серьгой. Тридцать
шесть толков раскольничьих теперь насчитывалось на Керженце, и каждый толк
старался показать, что на его стороне правда, спорили, ругались,
храбрились, рвали друг другу бороды, а начальства страшились, в кусты
прятались. В деревне Вязовой объявился «Христос» и собрал вокруг себя
двенадцать «апостолов», а как приехали на Керженец пристава, он убежал в
лес. Искали, искали новоявленного «Христа» пристава, да так и ушли
обратно: нешто найдешь?
Кого ни спросят — один ответ: «На небо вознесся». Выходит, и этот не
что иное, как обманщик!
Человек с серьгой все чаще и чаще встречался с «лесным патриархом».
Куда ни пойдет Авраамий, везде, словно из-под земли, вырастает и он. Что
за оказия?! И все заводит разные разговоры о том, о сем, а больше насчет
крестьянской бедности, о тяготах государственных, ложащихся на народ, и
все-то ему нужно, и все-то его волнует:
— Вот и опять: приедет епископ, снова потребуют коней... А им что? Из
сохи выпряги, да под солдат дай... А споры эти ни к чему. Что из того, что
расколоучители покажут ученость свою, опровергнут Питирима? Ничего! Отсеки
собаке хвост — овцой, все одно, не станет. Только обозлится пуще. Тут надо
действовать иными способами.
Отец Авраамий заинтересовался речами незнакомца. Спросил, как его
звать.
— Богданом зовут, а Богдашкой прозывают. Не здешний я. Из-под
Астрахани, из Разгуляй-города. Там такая же распутица: раньше крепко
держались раскольники, верили по-разному, а царю не продавались... Теперь
многие откупаются... Платят двойные, тройные оклады. Царь купил и старую
веру и прежнюю совесть. Богатеям из вашего брата дорога открыта. Посадские
животы толстеют, а совесть худеет. А почему? У начальства пистоли, а у нас
прибаутки христовы... Что сильнее?
— Имя христово сильнее, — смутился «лесной патриарх», в душе сам
негодуя на богатых раскольников.
— Пистоль сражает, а имя христово утешает...
— А что ты скажешь о старце Варсонофии?
— Скажу одно: лиса кур не оборонит, а старче похож на лису, а вы все
на кур...
— Мы этого не допустим...
— Кто вы?
— Диакон Александр. Герасим, я...
— Вороне соколом не бывать, запомни, «лесной патриарх». Где вам!
Отец Авраамий с глубоким вниманием посмотрел в озорные глаза Богдана,
но не обиделся.
— А по-моему так, — продолжал озорник. — Кошка — лапой, а медведь ее
— пятерней, так и тут. Есть и у нас пистоли... И мы можем. Не так ли?
Богдан нагнулся над ухом отца Авраамия:
— Разбойнички у Лыскова-то ждали гостя дорогого, а он перемахнул на
Никольско-Боровскую слободу.
— Что? — расширив глаза от испуга, переспросил Авраамий.
— Его... Питирима ждали... А он, ишь, через Везломский перевоз
поехал... Донес кто-то...
— Чего же ты хочешь? — похолодел «лесной патриарх». — Чего тебе от
нас нужно? И откуда ты знаешь?
— Покончить бы с ним в Пафнутьеве...
— Что ты?! Что ты?! Не дело это... Не дело. Зорить будут всех нас...
Головы отрубят... Сожгут... — залепетал старец в ужасе. — Спаси бог! И что
будет — ужасти!
— Ладно. Не пугайся. Такого приказа мне не было. Подводить ваши скиты
не хочу.
— Да кто ты есть сам? Почто пришел?
— Уродила меня мать, что и земля не примат, а Питиримку, чтобы ему на
том свете икалось, здесь мы не тронем. Подождать велено.
К вечеру Питиримов отряд остановился недалеко от Пафнутьева, в лесном
починке «Убежище». Кругом болота, сумерки делали дорогу опасной.
Питирим, осадив коня около самой нарядной избы, на каменном
фундаменте, пропустил мимо себя сначала гвардейцев, потом раскольников и
затем учеников духовной школы. Велел сытно накормить старцев и переодеть
их в чистые одежды, которые везли в особой повозке с провиантом и книгами
два монаха.
Соскочив с лошадей, Питирим и Ржевский вошли в этот дом. На пороге
встретил их хозяин, низкорослый бородатый толстяк. Маленькие глазки на
пухлом лице — угодливые, заискивающие. Склонился перед епископом. Питирим
неторопливо, торжественно благословил его.
Вошли в избу.
— Переночуем в починке, — отдал Питирим распоряжение Ржевскому.
Тот немедленно вышел на волю. Остались только Питирим и хозяин дома.
— Ну каковы новости, Васильич? — обратился к нему епископ, усаживаясь
за стол.
Почтительно стоя перед епископом, Васильич тихо ответил:
— Светоносец ты наш светозарный, томлюсь я мыслями. В голове моей не
думы, а сухари истолченные... толча.
— Что такое у тебя тут? — вскинул на него пытливый взгляд епископ.
— Оторопь берет, ваше преосвященство, — како скажу?
— Дерзай.
— Великое смятение поднялось в лесах...
— Ну?!
Васильич нагнулся:
— Смертной кончиной грозятся увенчать вашу достохвальную жизнь.
Опасайся, владыка.
Питирим нахмурился.
— Знаю, — сказал он. — Ну а еще что?
— Беглых появилась тьма-тьмущая, и есть которые с мушкетами,
пистолями и кинжалом. Слышны в лесах непрестанные нападения. Я претерпеваю
в дому своем горькое беспокойство...
Питирим спокойно сказал:
— Раскольщики намерены сотворить смуту. Царевич Алексей в Австрии
заговор великий породил... Иноземных королей поднимал на отца, на Русь...
Меж нами не должно, однако, быть никакого замешательства. Воля царская
превыше всего.
В это время в горницу вошел Ржевский. Питирим сказал хозяину дома:
«Оставь!» и указал на дверь. Тот покорно шмыгнул в нее.
— Оставайся здесь в починке с гвардейцами, Юрий Алексеевич...
Нехорошо солдат казать. Слово божье могу ли я мушкетом подкреплять!
Ржевский, озабоченно поглядывая через окно на улицу, где шумели
гвардейцы около коней, заметил епископу, что «бог-то бог, а беды
остерегаться не мешает; под охраной солдат победа надежнее, и жизнь будет
сохраннее». Он также сообщил Питириму, что слышал, будто на его жизнь
готовится покушение. Строил страшные глаза и, видимо, хотел своими
рассказами напугать епископа, но тот смотрел на него с усмешкой:
— Недавно помер, и опять я живой; хотел Овчинников меня убить — сам в
яму попал. Дочка его отравить меня замышляла — и тоже. Чего, братец, не
чаешь, то скорее сбудется. Небось, не карась — в вершу не заманишь.
— А вот село Пафнутьево и есть та самая верша... Народ здесь злобный,
коварный, — продолжал уговаривать Питирима Ржевский.
— Не боюсь. Всю жизнь дело имею только с врагами. Друзей у меня:
царь, Феофан Прокопович и ты. Три друга во всем мире, а врагов не
исчислишь. И прошу тебя убедительно — и носа ты не кажи в Пафнутьево.
Пойду один я туда, пешком, с чернецами, с раскольниками и учениками
духовной школы. Объяви им всем. Смерти я не страшусь. Помни это. Позорнее
малодушия и трусости я ничего не знаю.
VII
Словно овцы, встревоженные близостью медведя, всю ночь не смыкали
глаз керженские скитники и миряне, съехавшиеся в Пафнутьево для встречи
епископа. Настоятели скитов и деревенские старшины были обязаны
«сказками»* известить всех людей для явки на состязание. Съехалось и
сошлось немало разного люда. Многие не имели, где преклонить голову, и
ночевали под открытым небом: развели костры. Около огня ежились сонные
старухи, старики, бабы с ребятами, поминутно вздыхая и крестясь. Ночь
выдалась студеная; иней лег на соломенные крыши, на луга, осыпал искрами
ели и вороха обрубленных ветвей. Пар шел от дыхания. Окна домов хотя и
почернели, но кое-где все же мерцали огоньки. Там читались псалмы,
возносились молитвы.
_______________
* С к а з к и — подписка.
Старец Александр и другие раскольники, приведенные Питиримом из
Нижнего, были отпущены по домам. Стемнело, когда диакон Александр пришел в
скит диаконовского согласия. Никто не вышел навстречу учителю. Только
тогда, когда весть разнеслась о прибытии диакона по всему скиту, в келью к
нему пришли скитожительствующие иноки со старцем Варсонофием во главе.
Троекратно облобызались все со своим вождем. Помолились. Но разговор не
вязался. За шесть месяцев разлуки у многих диаконовцев начали остывать
чувства к нему. Бросилось в глаза даже самому Александру, что в отсутствие
его большую власть приобрел над народом Варсонофий. А заговорили скитники
и миряне о делах, отношения к богословию не имевших. Оказывается, скит
принял на себя разработку леса, получил хорошие деньги от губернатора, а
самые преданные диаконовскому согласию миряне Антип Старостин и Клим Ежов,
ближние помощники диакона, уехали в подряд на Ладогу на прорытие канала.
Варсонофий пророчил большую выгоду от этого предприятия. Когда диакон стал
возражать, что, мол, разъезжаться диаконам не след, можно обратиться в
пыль, которую сатана и сдунет, как пепел, Варсонофий сослался на самого
творца диаконовских догматов, поморца Андрея Денисова. Он-де сам работает
на канале и всех диаконовцев и всех ревнителей древлего благочестия
призывает к тому.
Александр не стал больше спорить; на этом и расстались. Диакона
клонило в сон, давала чувствовать себя сильная усталость.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В маленькой деревянной церкви «трех святителей», в селе Пафнутьеве,
построенной недавно Питиримом в виде опоры православия здесь в лесах, на
самой Семеновской дороге, по которой раскольники возили свои товары в
Нижний, епископ отслужил обедню. По окончании богослужения вышел он из
церкви в полном облачении, с крестом и Евангелием в руках и, окруженный
расколоучителями, стал на приготовленное для него Варсонофием возвышенное
место. Пахло смолой, хвоей из лесной чащи, омытой талым инеем, травой.
Собравшиеся в глубоком молчании, с любопытством разглядывали нарядную
парчевую ризу, шелковый подризник; перешептывались. Пробившееся сквозь
облака солнце позолотило одеяние епископа, излучаясь в драгоценных камнях
митры. В толпу керженских скитожителей и приехавших из деревень крестьян
вонзились черные глаза епископа. Здесь были и нераскольники, просто
крестьяне, желавшие напомнить о своих нуждах, мужики и женщины из мирян и
даже малые дети на руках у матерей.
Неторопливо помолившись на Евангелие, положенное на аналое, Питирим
откашлялся, взял крест и благословил им собравшихся. Потом, отойдя от
аналоя, снял митру, разоблачился при помощи послушников и, оставшись в
малиновом подряснике, громко сказал:
— Отцы и матери и вси православнии христиане! Пришел я к вам и
никоего оружия не принес ко устрашению вас, но токмо общее наше
христианское оружие несу, хранящее нас: святое Евангелие и животворящий
крест. Я пришел сюда при вас с диаконом Александром вопросами и ответами
разменяться. В прошлых годах послал я вам свои вопросы, требуя на них
ответствования. И ныне мы при вас разменяемся ответами на помянутые
вопросы, и об ответах между собою поговорим. А вы смотрите и рассуждайте,
кто будет из нас прав.
Затем он поднял свиток бумаги и спросил негромким, ласковым голосом:
— Ваши ли это вопросы, что в мае вы мне вручили?
Диакон Александр и старец Варсонофий, взяв из рук епископа свиток,
посмотрели на подписи под вопросами, и Варсонофий ответил:
— Наши.
Епископ снова спросил:
— Вручаете ли мне новые ваши ответы, вместо этих, на мои вопросы?
Готовы ли они у вас?
— Готовы, — ответил Варсонофий, покосившись на диакона Александра.
«Лесной патриарх», следивший за старцами из толпы, вдруг крикнул:
«Варсонофий!» Но голос его был услышан только близстоящими мирянами,
которые испуганно шарахнулись от него в сторону; зато, откуда ни возьмись,
появился человек с серьгой. Он оскалил в улыбке желтые зубы, сочувственно
кивнул головой Авраамию и, подмигнув хитрым глазом, прошептал:
— Дерзай!
— Вот книга, — начал епископ, подняв над головою книгу в кожаном
переплете, — ответы, написанные мною противу диаконовских вопросов, но в
начале хочу я приветствовать вас, мои любезные други.
Питирим раскрыл книгу и начал читать свое приветствие:
— Во имя отца и сына и святого духа, аминь. Божиею милостию смиренный
Питирим, епископ нижегородский и алатырский, богом порученныя паствы моея,
Балахнинского уезда, чернораменских лесов жителям, старцам Александру,
Иосифу, Варсонофию, Герасиму и всем вашего согласия, зовомого
диаконовщиной, как монашеского чина, так и мирского, как с вами и окрест
вас живущим, так и во градах и в уездах обретающимся, — всеусердно желаю
здравия, спасения и всякого благополучия, мира и тишины и соединения со
святой восточной и великороссийской церковью.
Собравшиеся хмуро молчали.
Питирим продолжал:
— Приняв помянутое число вопросов, поскольку мне господь бог дал
разумения во славу его, единого бога, и в общую вам и прочим пользу,
ответы по требованию вашему написал и вручаю их вашему согласию. А ежели
кто из вас по коварству и по злобе станет написанные нами ответы и
положенную в них сущую правду и самую истину превращать и растлевать на
возмущение народа и на непокорение святой церкви и ее пастырей, то такого
раздирателя святой церкви христовой судией буди сам господь бог и святая
церковь и помазанный богом государь царь Петр Алексеевич.
Прочитав свое послание, Питирим обвел добрыми, приветливыми глазами
толпу и подозвал к себе диакона Александра, старцев Варсонофия и Герасима.
Он вручил диакону свои ответы, сказав:
— Видите, хочу я долговременный сей раздор церковный уврачевать. Мои
ответы вручаю вам за приписанием собственной моей руки по листам. Извольте
пользоваться, беседу нашу поведем мы с равным достоинством для примирения
в рассуждении публичном.
Потом, обращаясь к собравшимся вокруг него выбранным старцам от
сафонтиева, онуфриева, беспоповщины и других согласий, поочередно
спрашивал каждого о том, согласен ли он с диаконом Александром, одобряет
ли он диакона, отрицающего значение соборов и отцов церкви, и может ли
существовать священство без епископской хиротонии и можно ли народу
избирать, кого ему вздумается, епископом? При этом Питирим напомнил
собравшимся, что даже Христос ошибался и выбрал себе в апостолы Иуду.
Питирим в длинной, горячо произнесенной речи назвал «суемудрием» учение
диакона Александра. Окончив речь, он громко, так, что слова его гулким
эхом отозвались в соседнем бору, спросил:
— Согласуете ли вы, старцы, и приемлете ли ответы диакона Александра?
Раздался зычный голос из толпы: «Нет!»
Старцы переглянулись между собою. И потом по очереди пролепетали:
— Нет! Не согласуем и не приемлем, однако уважаем диакона за вельми
мудрую голову и честность.
Питирим снова спросил:
— Не приемлете?
— Не приемлем! — глухо ответили старцы.
Затем епископ обратился к диакону Александру с вопросом: что именно
понудило его составить несправедливые ответы на предложенные ему епископом
вопросы.
Диакон задумался. К нему были направлены все взоры раскольников.
Питирим тоже смотрел на него и, притом, с ласковой улыбкой.
— Ну, ну... Подумай, — одобряюще сказал он.
Диакон молчал. Позади него зашуршала бумага. Это Варсонофий
неторопливо развертывал новые ответы епископу, приготовленные им и
подписанные старцами Герасимом и другими видными раскольниками.
Варсонофий решительно вышел вперед и вручил Питириму тетрадь с
ответами.
— Приими, владыко, новые ответы наши и доношение.
Питирим приказал старому подьячему прочесть это доношение диаконовцев
во всеуслышание. Упомянув о вопросах Питирима и своих собственных, равно и
об ответах, расколоучители признавали в доношении полную победу епископа
над собою.
— О наших ответах, — жиденьким, резким голосом стал читать подьячий,
— кои мы ранее подали вашему преосвященству, рассуждали мы многое время и
разумели подлинно, что противу оных ваших вопросов отвещали неправо и не
противу вопрошения вашего, а на многие вопросы и вовсе не отвещали, ибо мы
не возмогохом, како бы отвещать праведно. И того ради просим доношением
оным...
Чтец запнулся, еле переводя дух от усталости и волнения. «Лесной
патриарх» снова ощутил на себе взгляд Богдашки. Обернулся к нему Богдашка
лицом, приоткрыл зипун на груди — показал дуло пистоли. Он загадочно кивал
головою «лесному патриарху» и подмигивал. Что он хотел этим сказать,
забубенная головушка, — неизвестно, только Авраамий нахмурился и
отрицательно покачал головой, как бы останавливая Богдашку. Подьячий
продолжал:
— ...По совету же всего нашего согласия, ваше преосвященство, остави
нам таковые прегрешения наши и прости нас без истязания* в оных наших
неправедных ответах, так как мы отвещати не можем ныне и впредь; а мы оные
наши ответы полагаем ни во что, якобы они и не писаны. Если же наши
неправедные ответы мы, или кто нашего согласия духовного и мирского чина,
ныне или в предбудущие годы станем похваляти и за правые вменяти тайно или
явно, и между собою, и в народ переписывать и писанием издавать, — буди на
всех нас и на всех нашего согласия святых отец, всех вселенных и поместных
соборов клятва в сем веке и в будущем и суд божий и царе
...Закладка в соц.сетях
