Жанр: Электронное издание
Валентин Иванович КОСТЫЛЕВ
«Человек и боги» - 1
ПИТИРИМ
Роман
Иллюстрации Т. П. Вешапури, В. З. Вешапури
Послесловие Н. Ф. Филатова
________________________________________________________________ ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI
XVII XVIII XIX XX XXI XXII XXIII
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI
XVII XVIII
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
I II III IV V VI VII VIII IX
Н. Ф. Ф и л а т о в. ПОСЛЕСЛОВИЕ
ЗАМЕТКИ ОБ ИСТОРИИ НИЖЕГОРОДСКОГО КРАЯ ПЕТРОВСКОЙ ПОРЫ
________________________________________________________________
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
I
Дышали тихие полдневные ветры, и ласточки прилетали из теплых краев.
Великим многоводием двинулись в Волгу лесные речки.
Ликовали орлы.
— Птица и та своим крылом красуется, а мы, сироты, будто зверь в
норах, прячемся, хоронимся от людей, — плакались старцы. Керженские
скитожители не чувствуют солнца. Под спудом тяжелого раздумья они.
Возвратился из Нижнего Нова-Града, из кремля, старец Варсонофий и
привез за пятью печатями грамоту от епископа Питирима, а в той грамоте —
«помяни, господи, царя Давида!» — крепко-накрепко приказано поспешить
ответами на сто тридцать архиерейских вопросов.
Уж год будет, как впервые прислал свои вопросы лиходей-епископ. Ищет
повода он, чтобы вторгнуться в керженские леса, обрушиться на мирных людей
древлего благочестия.
Не дает епископ покоя: требует! Варсонофия старца, по его словам, в
кандалы хотел заковать. Человек привез челобитную, просил отсрочки
ответов, а он — в тюрьму. Отпустил кое-как, с оговорками. «Не доведите
меня до понуждения — хуже будет», — сказал он, а это знак: теперь так и
жди.
А ведь коснутся скитов — зацепят и другие сословия. В лесах
заволжских прячутся не только «ревнители древлего благочестия», а и многий
другой народ. С давних пор ютится он здесь, в глуши, гонимый властями.
Некоторые преследуются за неприятие «новин», за бунт против неволи,
спасаются от начальства беглые люди — колодники, ратные молодцы; доживают
свой век седовласые упрямцы из разинского войска, состарившиеся наедине со
своей неизжитой мечтой; хоронятся и беглецы-гвардейцы, и поднявшие недавно
голос против царя лысковские бобыли, и прочие. Не только раскол тут
причиною.
Расползлись беглецы по лесам: кто — в скитах, кто — в деревушках и
глухих починках, по островам и берегам Керженца, Ветлуги и Усты, кто — в
пещерах, словно кроты. Промышляют рыбною ловлей, бобровыми гонами,
лебединою охотою, зверобойничают многие и плавят леса на низы Волги.
А теперь — горе всем! Хищник с кремлевской горы нацелился на эти
места.
Сто тридцать вопросов! Да каких! Всю свою ученость показал царский
холоп. Ишь ты, придумал! Недаром старцы сбились с толку. Не отвечают.
Притворился такой лисой — любезно, почтительно: «Прошу вашу премногую
любовь, славы ради божия, общия ради пользы»... А кто поверит? Так и знай:
китайская мудрость пущена в лес неспроста, а ради соблазна людей, чтобы
смущение посеять и изловить на ответе, да и к бунту то приравнять.
А если взять да не ответить? Тогда и того хуже. Такие дела бывали.
Кто не являлся на споры с попами, то и того пытали и казнили, как за
татьбу*. Это известно.
_______________
* Т а т ь б а — разбой.
Что делать?
Сам диакон Александр растерялся.
И вдруг вспомнили: «Пресвятая владычица, совсем запамятовали! А
Денисов?!»
На Керженце появилась мудрая голова из олонецких лесов, из
Выгорецкого скита поморской церкви, «знаменитый член, муж ученейший,
высоких талантов, твердого духа и дивной памяти», славный писатель «Андрей
сын Денисов». Отпрыск забытого рода князей Мышецких. Человек бывалый,
известный всему Поморью. От Бел-моря на Керженец путь совершил. Всяких
людей, всякого зверья встречал на своем пути молодчик. Самому царю Петру
пришелся по душе, хотя и раскольник. Заводы железные помогал, говорят,
царю строить на реке Волге в олонецких местах.
Глава керженских раскольников, диакон Александр, высокий бородач, с
кроткими голубыми глазами, сам обратился к нему, к Денисову: не защитит ли
воин церкви храбрый керженских братьев от архиерейского гнева? Не ответит
ли он, «пользуясь своею зеломудростью и опытностью в науках», на
архиерейские сто тридцать хитроумных вопросов?
Задумался поморский гость.
— Ответить, конечно, могу. Многие скорби, многие беды видел, борясь с
церковными рачителями. Хитрословие питиримовской учености мне известно.
Однако есть препятствие.
— Какое? — удивился Александр.
— Подумай, старче. Прилично ли нам с тобой защищать поповцев? Разные
дороги у нас. Разные мысли. Я — беспоповец. А Питирим обращается к
поповцам.
Обсуждение происходило в большом, недавно отстроенном доме рыбака
Исайи Петрова. Хозяин принял братцев по-праздничному. Расшитою скатертью
стол обрядил. Окурил избу благовониями.
Старый дед был Исайя, борода прошла по груди седою дорожкою, а глаза
сверкали живые, молодые, и ловкости у Исайи было больше, чем даже у
другого парня. «Лучший на свете рыбак». Уважал его народ, особенно беглый
и крепостной люд.
Как же такому человеку не вмешаться? Из-под седых пучков по-молодому
сверкнули черные глаза. Разгладил старина бороду и вставил свое слово:
— Водятся в реке разные рыбы: и головель, и окунь, и ерш, и язь, и
плотва, и пескарь, и каждая свое перо имеет и цель, но щука их всех
одинаково захватывает, житья не дает. Так же, я думаю, и с человеком, так
же и с кремлевским распорядителем: по бороде — святой апостол, а по зубам
— старая щука. Не беда бы этой щуке и в вершу влезть, ежели к тому случай
есть. Надо понимать: всем нам грозит она, щука, всем без изъятия; кабала
помещичья да кабала архиерейская так и ходят по пятам за всеми нами. Инако
тут не изречешь.
Улыбка пробежала по его лицу. Пуще прежнего призадумались старцы.
Александр, действительно, был диаконовец, или, как его называли,
«кадильщик». Сам он и основал эту секту. Попов не признавал, — только
диаконов. «Буде! Побарствовали!» Александр поднял бунт против попов,
отстаивал «второй чин»: «последние будут первыми». Кланялся он и новым
иконам, равно как и иконам старого письма; безразлично, и даже не отвергал
четырехконечного креста. А рядом теперь сидели за одним столом
раскольничьи попы и «восьмиконечники». Сам Исайя, хозяин дома, был ярый
поповец и даже недавно в споре лютом бороду чуть не выдрал одному
диаконовцу, Демиду Охлопкову. Были тут еще люди и других толков:
онуфриевцы, сафонтьевцы и арсентьевцы, были и простые миряне.
Но вышло так, что Александр, после долгого раздумья, заявил:
— Дядя Исайя прав... Щука — она такая.
А его помощник и первый советчик, маленький, юркий, с раскосыми
глазами, старец Варсонофий, и вовсе выпалил:
— Какая там щука?! Не щука, а самая рыба-кит! Всех проглотит! Весь
Керженец! Всех без разбора сожрет!
Многих затрясло от страха. А баба соседняя, деревенская, тайком
нырнувшая в избу, любопытства ради, вдруг заголосила тонким, щенячьим
голосом, напугав всех. Бабу вывели.
После этого стало полегче. А диакон Александр даже улыбнулся. Отец
Варсонофий, выводивший бабу, возвратился в избу еще более раскосым — глаза
ушли совсем в разные стороны, перекрестился и, скромно усевшись в уголок,
вздохнул:
— Не мешало бы поторопиться.
Лицо его блестело, словно блин, густо намазанный маслом. Многие
недолюбливали Варсонофия, а Александр в нем души не чаял. Без него ни
шага.
— Поспешать след, — решил Александр, — воля старцев — святая воля, и
я подчинен ей. Искусство — половина святости. Буде имя господне
благословенно отныне и до века.
Диакон Александр и «писатель-поморец» Андрей Денисов отправились в
Александрову келью составлять ответы.
Александр всю надежду возлагал на Денисова. Вежливо помог ему снять
кафтан, подал перо, бумагу, чернила. Подвинул сиденье. Помолились на икону
Николая Мирликийского и расположились писать.
За окнами — бестолковое чириканье воробьев и бедовые голоса
ребятишек. Не унимались и взрослые. Александр закрыл окна. Внутри скитской
ограды разбрелись по холму избы на высоких подклетях, с крыльцами, сенями,
переходами, тайниками, вышками, а вокруг них суетился народ. Продолжали
шуметь. И многие настаивали, что не надо отсылать ответов. Можно погубить
Керженец. Не надо поддаваться диавольскому наваждению.
Не состоявшие ни в какой секте, прятавшиеся в лесах беглые мужики, не
понимавшие тревоги, вызванной вопросами Питирима, толклись тут же у избы,
бессознательно взволнованные поднявшейся в староверческих скитах суетой.
Они приставали к проходившим мимо старцам с расспросами, а те
отмахивались, бормоча что-то непонятное, делая страшные глаза и тем еще
более повергая в страх и уныние скрывавшихся в скитах беглецов.
Варсонофий исчез куда-то. Андрей Денисов вынул из сумки, которая была
у него надета через плечо, две книги в кожаных переплетах и заглянул в
окно.
Только взял Денисов перо, — в келью ввалился народ, а впереди всех
Варсонофий и Авраамий, прозванный «лесным патриархом». Бороды
разлохматились. Глаза горели. Мелькали кулаки. Красные лица. Диакон
Герасим, плечистый, длиннобородый, сцапал Денисова за руку, в которой было
перо.
— Брось! Не надо! — прошипел он.
— Не слушайте, праведники, Питирима! — крикнул Варсонофий. — Какой
это такой архиерей? Ведь он ради только чести и богатства от правой нашей
веры отступился... предался царю-антихристу... на своих пошел, даже на
отца.
— Не давать ему ответа, проклятому! — басил «лесной патриарх»,
черный, курчавый, как цыган.
— Не давать!.. — понеслось со всех сторон.
Александр, хотя и вскочил и начал успокаивать расходившихся старцев,
однако по глазам его было видно, что он им сочувствует. Слишком ненавидел
он Питирима.
Денисов поднялся со своего места красный, потный. Встряхнул
золотистыми кудрями и крикнул:
— Братцы, мне — как знаете! Только недаром пришел я к вам! Помочь
хочу! Верьте!
Все как-то разом стихли, ибо большим уважением пользовался среди
керженцев олонецкий воитель за правду.
— Ответы не будем писать. Однако не можно никак грамоту Питирима
втуне оставить. Лютый нрав его известен: разорит он всех нас, а коих и на
костре, гляди, пожжет. Не так ли? Да и не один тут Питирим, смотрите
дальше!.. Вот что!
Угрюмым молчанием ответили бородатые, но видно было — задела за живое
их речь Денисова.
Поморец продолжал:
— Давайте схитрим... Пошлем ему не ответы. Зададим ему многое
множество вопросов о разных пунктах, и если он ответит на таковые, мы
спровадим ему свою грамоту. А вопросов тех наберется двести четыре-десят.
Вопросы составлены мною на Выге зимой, и теперь плод сих смиренных трудов
я отдаю вам, а угодно будет, и поднесем те вопросы злодею-епископу.
Раскрыли рты изумленные керженцы. Диво дивное, из чудес чудесное!
Вместо ответа скиты сами пошлют епископу свои вопросы. Заставят его самого
отвечать, а потом уже, изволь, получай ответ и от нас.
— Яви свет нам евангельский, пастырь наш прелюбезный, учитель наш
полезный! — заголосили от радости скитники. — Отведи стрелы лукавого
диавола от нас!
Местные люди с радостью цеплялись не только за такого, а за всякого
полезного человека. И нечего скрывать; не гнушались даже разбойного люда,
скитальцев незнаемых, беглых, явившихся сюда с мушкетом или саблей. Были и
такие. Что им новые или старые каноны? Им никаких не надо: вот и теперь,
когда старцы расходятся по кельям, они хихикают в елках с девками. А это
не полагается. Девка должна честь знать и молиться. Старец Варсонофий
нарочно приставлен был к этому делу. Срам по деревням искоренять. Пещись о
девической скромности. Так и шныряет по ельнику, к делу и не к делу, а
везде из кустов выставляется.
— Тьфу ты! Хоть бы ослеп! — сердились на него парни. Ничем его не
проймешь. Скалили зубы, убегали глубже в лес, а старикашка и туда за ними,
и все крестится и все молится, а сам пронзительно стреляет раскосыми
глазенками в кусты — будто тетерок высматривает. Забыл и об «ответах» и о
«вопросах».
По совести и по божественному писанию имя Питириму: «Иуда». В
Переяславле подкупил его царь, облюбовал «для подвигов антихристовых»,
предавать «своих же» единоверцев, купил за золото и чин архиерея,
переродил его в никонианца. «Иуда, предатель Искариотский» — другого имени
ему после этого никакого нет.
Так шепотом между собой Александр и Денисов и говорили, а перо
застыло над бумагой, словно готовый к удару меч.
— На-ко-сь, возьми его! Самого митрополита Сильвестра съел... Слышал?
Царь выслал его из Нижнего в Смоленск, а Питирима — на его место.
— Однако нельзя отправить вопросы без письма... Надлежит чин
соблюсти.
Стали придумывать выражения и титулы, подыскивать разные льстивые,
полные благоговейной почтительности, слова.
Наконец, письмо Питириму было написано. Андрей Денисов громко
прочитал его собравшимся. Его слушали с большим вниманием, однако, нашлись
и такие, которые были недовольны вопросником, ибо в нем не было ни слова
сказано ни о крестьянах-тяглецах, ни о солдатах... Просили Денисова
приписать следующее:
«У крестьян писцы и переписчики ворота числят двором, хотя одна изба
на дворе, а народу сам-шест или сам-десят, а пишут двором. По здравому
рассуждению надлежит крестьянские дворы считать не по воротам, не по дымам
избным, но по владению землей и засеву хлеба. И если у крестьянина целый
двор, да земли, где он может высеять на всякий год четыре четверти, а
ярового осьмь четвертей, а сена накопит про себя двадцать копен — то его и
облагать за целый двор, а с того крестьянина, который не может посеять и
четверти ржи, не надлежит брать и ни одной доли двора...»
— Пиши, Андрей Дионисьевич! — кричали мужики. — Всякому крестьянину
числить дворы по количеству земли, а не по воротам! Одних разоряют, других
обогачивают... Не гоже так-то! Пиши!.. Объярмили мужика!
И многие голоса закричали: «Пиши! Пиши!»
Один парень вылез вперед, сбросил с головы шапку и топнул по ней
ногой, замяв в грязь:
— В помещичьих поборах по земле же!.. Больше положенного оклады бы не
тянули!.. Чем будем жить! Чем будем владеть? Чем будем платить? Нехотя
бежим в леса!.. Кабала заела!
Отец Авраамий, «лесной патриарх», не примыкавший ни к одному толку,
не считавший себя раскольником, — хоть и в рясе, а заодно с мужиками.
Кричит, растрепав косы и размахивая руками: «Пиши!» Мало этого, —
оттолкнул парня без шапки и провозгласил:
— А наипаче монахам шелковые одежды носить неприлично, непристойно! А
носят они рясы луданные, атласные и штофные! Чернец — мертвец, чернецу
непрестанно подобает быть в молитве, а они... с купечеством, с инокинями
пьют и блудят... Пиши! Правды требуй!
Андрей Денисов спокойно выждал, когда толпа поутихла, обвел всех
взглядом и с ласковой улыбкой громко сказал:
— Царево цареви, богово богови... Не можно мешать догматический
способ богопознания с делами городскими и сельскими. Что суду государеву
надлежит...
Отец Авраамий крикнул в озлоблении:
— У нас нет божьих дел! Все их царь съел!
Опять начался шум. Поповцы и беспоповцы полезли чуть ли не в драку с
мирянами. Наконец, «лесной патриарх» плюнул и сказал:
— Аввакума бы на вас! Анафемы!
И, фыркая, сверкая белками, ушел на деревню. А с ним ушли и многие
другие из недовольных скитников и мирян.
Словно гора с плеч свалилась после их ухода. Заглавные буквы вывели
на рукописи киноварью. Все уголки ее Денисов разрисовал кружевами
поморского травного орнамента: зелеными листиками. Обсудив со старцами
свои вопросы и письмо, он с достоинством вручил их диакону Александру. Вся
братия облегченно вздохнула: «С одной стороны, новая оттяжка с ответами на
архиерейские сто тридцать вопросов, с другой — пускай-ка попробует
ответить антихрист на мудрое собрание вопросов, писанных Денисовым. А если
не ответит, тогда и мы ничего ему не ответим» — так успокаивали себя
старцы.
Александр подписал и вопросы и письмо с громадною охотой и с
язвительностью в глазах.
Варсонофий в момент этого подписания выбежал на зеленый двор и давай
бить в колокол. Волоса его растрепались, глаза в азарте расширились, и сам
весь он выглядел уж очень усердным, даже в одном сапоге почему-то вылетел
из избы. Ребятишки за ним побежали, притащили сапог. И теперь старец
стоял: в одной руке — веревка от колокола, в другой — сапог.
Народ сбежался и понять не мог — что приключилось?
Только когда на волю из избы вышел диакон Александр в сопровождении
старца Герасима и мудреца олонецкого, Варсонофий перестал звонить.
На Александре был длинный, до самых пят, желтый, порыжелый подрясник,
затянутый кожаным поясом, с ременной лестовкой. Копна пышных волос с
проседью расползлась по широким плечам.
Вытянувшись во весь свой высокий рост, он спросил:
— А с кем отправить, братцы, послание епископу? Рассудите.
Задумались скитожительствующие иноки, взялись степенно за бороды.
Вопрос, действительно, немаловажный. Всякого ли соблазнит ехать теперь в
Нижний к «антихристу» на потеху? Да и что там ни говори, а сию меморию* и
вопросник никак понять нельзя иначе, как новую оттяжку керженской братии с
ответами на архиерейские вопросы. Дурак, и тот уразумеет. Выходит, сызнова
провинились. Кто повезет Питириму подобные препирательства старцев?
Правда, хотя город Нижний и недалеко, всего шесть или семь десятков верст,
а сидеть в земляной тюрьме охотников мало. Вот тут-то и подумаешь! А то
еще пытать станет — душу выматывать. Вся власть в его руках, а с царем у
него душевная переписка, и хоть умен своим умом Петр, а во всем уступает
этому черноряснику. Все по его делает. Не раз проверено. Сам царь помогает
кабале.
_______________
* М е м о р и я, или п р о м е м о р и я, — письмо, выписка с
изложением дела.
У раскольников везде свои люди, и в царских хоромах есть, и царь об
этом не знает. И вот верные царедворцы передавали: прытко уважает царь
нижегородского инквизитора и никаких жалоб ни от каких персон на него не
принимает.
Каждый обо всем этом втайне сразу раскинул умом, а сказать — никто
никому ничего не сказал. Вопрос диакона Александра прозрачен, как вода
озера Светлояра, но никто не видит града Китежа на дне святого озера, —
так не предвиделось и ответов на диаконовский вопрос.
Толпа молчала.
Вдруг раздалось лязганье цепей. Вперед вышел схимник Иосиф с
Линды-реки, паломничающий по керженским местам. Худенький старичок. Глаза
маленькие, утонувшие в бровях. Цепь из железных колец оковывала ему руки,
охватывала туловище и волочилась, как хвост, за ним по траве, звякая при
каждом его движении.
— Александру самому предоставить! Соблюди, диакон, правду и венцом
венчай — бог милостив, антихрист кремлевский не убодает! — громко потрясая
сухой рукой, сказал Иосиф с Линды. — Не убодает!
— Александр!.. — загудели раскольники.
Один бойкий молодой скитник, по имени Демид, выскочил вперед и тонким
голосом, нараспев, провозгласил:
— Отец Александр — усердный благочестия ревнитель, нелицемерный
братский советник.
— Дорогие друзья, братия и сестры! — сказал Александр, откинув назад
волосы резким движением головы и с сердцем потрясая в воздухе писаниями,
приготовленными для Питирима, — соколы ясные и орлы поднебесные, низко
кланяюсь я вам за уважение ваше ко мне, за доброту к моему смирению. Не
страшусь никакой пагубы аз. Сквозь огонь, сквозь жары, сквозь камни,
которые в Волге, сквозь горы каменистые должен за веру пройти старец.
Аминь!
На том и кончили.
Везти керженского посланца в Нижний выискались дед Исайя и Демид. Оба
с большой охотой. У Исайи был самый лучший струг. А Демид — лучший гребец
и даром что мал, а силы недюжинной. Многих возили они согласно и
благополучно.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Идем, идем, — увлекал за собой Авраамий приехавшего из Нижнего
посадского кузнеца Фильку Рыхлого. Тот послушно подчинялся «лесному
патриарху», не понимая, куда его волокут.
— Умники какие богописанные выискались. Слушай их!
Крику было много в сосновом проселке, куда качнулась партия
недовольных, разругавшись со скитниками.
На широкой поляне расположились. Сели кругом, тесня друг друга.
— Что нам теперь делать? — восклицал Авраамий. — Кому теперь верить?
Денисов, и тот хитрит. Уклоняется.
— А никому не верить... — резко оборвал его недавно появившийся среди
керженских поселян человек с серьгой, рыжий, коренастый, напористый. Он
больше всех шумел в скиту после прочтения письма Денисовым. С Дона человек
— озорной. Его толстые, короткие пальцы странно сжимались, когда он
говорил. Как будто он готовится задушить кого-то.
— Дело, братцы, хитрое, — обводил он прищуренными глазами мужиков. —
У каждого в башке должен сидеть свой государь... За что обдирают крестьян,
и не только помещичьих или монастырских, но и дворцовых?.. Ямские платите?
Отвечайте?!
— Платим, сердяга, платим... — откликнулись жалобные голоса.
— За «лошадиные водопои» платите?..
— Ну как же, батюшка! Платим!
— Да что там! — взвизгнул высокий, худой, как скелет, старик, — пять
пятков податей. Никуда не уйдешь.
— А скитники не хотят Питиримке писать о том. Как вы это понимаете? А
как вы понимаете, что царевича Алексея Петр хотел задушить, а он убежал за
рубеж и теперь жив и хочет власть отнять у отца и облегчить народу жизнь?
Повернуть все по-старому?
Молчанием ответили мужики человеку с серьгой. Уставились друг на
друга вопросительно: что скажешь? Хоть и леса вокруг дремучие, а только
нынче птицы и той остерегайся. Время неспокойное.
— Лапоть знай лаптя, а сапог — сапога, — входя в круг решительным
шагом, немного сутулясь и не глядя ни на кого, нарушил общую задумчивость
высокий детина, солдат Чесалов. — Воскресенский мужик я... Вот что.
Солдат... Бежал из войска и скажу прямо — везде воет народ. А монастырские
крестьяне и того хуже, а особенно кто под Макарьевой обителью в тягле
обретается. Недаром в Мурашкине народ бунтовал. Недаром и ныне промеж
Лыскова и Макарья началось. Богатеют отцы на чужом горбу. Об этом бы
Питиримке и следовало написать. А ежели царевич Алексей жив, дай бог ему
здоровья. Надо царю спесь сбить.
От никому непонятного веселья затрясся юродивый Василий Пчелка; все с
любопытством оглянулись на него, приготовившись к интересному зрелищу.
— Как во Нижнем Нове-Граде был один купец, жил он с дочкою да с
красавицей... Питиримушка не зевал и тут. Радуйся, невеста не невестная, —
скорее пропел, чем проговорил это, захлопав в ладоши, Василий Пчелка и
добавил: — Царевич жив, и мы будем живы. На него надежда.
Юродивый упал наземь и стал кататься по траве, улюлюкая.
Кузнец Филька сплюнул, тряхнул кудрями и выступил вперед.
— Знаю я, о чем он...
— А коли знаешь, и поведай нам.
— У Овчинникова, у богатея-купца на посаде, была дочка красавица, а у
нее жених, тамошний школяр питиримовской школы...
— Ну, ну...
— И повадился к ним в дом, к Овчинниковым, ходить епископ... девку
стал глаголу господнему обучать, от раскола будто бы отвращать... Да,
видать, девка заучилась так, что и от женишка своего отставать начала. А
таких людей, как Софрон, на белом свете больше нет, не имеется: могуч и
бесстрашен, как Самсон... И зол он на Питирима и на царя, как лев. И когда
царевич пойдет на Петра, тогда...
Слушатели заволновались:
— Да не тяни. Какое нам дело до чужой девки и до Самсона. Раскрывай
суть.
— Есть и вам дело! — крикнул Филька, замахав на них руками. — Шалите,
братцы... Есть.
— Какое такое?
— Большое.
Вступился солдат Чесалов:
— К Макарию Софрона! К бунтарям!.. Ищут они себе атамана такого...
грамотея... В темноте живут... Мы уже с Филькой обсудили. Ватагу надо
насобирать... Пора народу подняться, жаль — Булавина разбили, но ничего...
другие обнаружатся, да и булавинских еще много.
Филька кричал:
— Добиваться надо! Вот к чему и вся моя сказка!
Мужики, отдуваясь, стали подниматься с земли.
— Да, — тяжело вздыхали они. — Монастырские взыскатели с десятины
дерут... А из города приезжают фискалы и сборщики-камериры и опять же
дерут тем же сбором и с той же самой десятины. А кому пойдешь жаловаться?!
Дятлу... Царю до нас дела нет.
Маленький, щупленький Филька, готовый лопнуть от натуги, крикнул
неестественным басом:
— Мотайте на ус. Купцов надо уломать... Помогать должны... Такие же
они раскольники, как и наша голытьба... По одним канонам молимся, пускай
помогут.
— Кому?
— Беглым. Кому?! Не знаешь?! Беглые за нас. А атамана у них нет. В
чем и беда.
Человек с серьгой, выслушав Фильку, хлопнул его по плечу.
— Дело говоришь. Письмами да челобитьями Питирима не возьмешь... Меч
скорее рассудит. Вот и надо царевичу Алексею подмогу готовить...
Все в тревоге оглянулись в сторону говорившего. Он приветливо кивал
народу головой, а в глазах — задор и решимость.
— Вс
...Закладка в соц.сетях
