Жанр: Электронное издание
Pitirim
...арю известны.
Но что-то все-таки надо было сделать. Что-то надо было придумать. Над
этим и ломали теперь голову Питирим, Ржевский и Фролов.
Царь хотя и не здесь, далеко на войне, однако везде и всегда имеет
свои «глаза и уши». Эти невидимые глаза зорки и проницательны и не щадят
даже лиц царской семьи, — не от них ли сгиб и сам царевич Алексей? И не
приведи, господи, коли заметит царь неисполнительность! Как ни жаться, а
придется признаться. Вон в семнадцатом даже из-за границы царь прислал
сенаторам выговор: «Понеже иного дела не имеете, точию одно правление,
которое ежели неосмотрительно будете делать, то пред богом, а потом и
здешнего суда не избежите...» и вызывал даже за границу из дальних глухих
углов губернаторов к докладу, «что по данным указам сделано и чего не
доделано и зачем».
Как тут было не задуматься и нижегородским начальникам? А тем
более... под боком Степка Нестеров, брат петербургского обер-фискала.
Фискальным делом его брат Алексей, как моровой язвой, сумел отравить все
губернии — везде шпионы, и неизвестно еще как следует, что именно привело
в Нижний из северной столицы и этого Нестерова, Степку, царицыной
кормилицы мужа. Питирим поставил всех своих «духовных фискал» и
инквизиторов на ноги, чтобы они тайно и неотступно следили за ним. Да что
в этом толку! Попробуй, спихни его. Питирим и Ржевский еще плотнее
сблизились. Стали неразлучными друзьями.
А что Нестеров следил и за окладным делом в губернии, это очень
хорошо теперь известно вице-губернатору и епископу. На днях
обер-ландрихтер посетил Юрия Алексеевича и заявил ему, что-де и
вице-губернатор и Духовный приказ сбирали с монастырских крестьян оброк в
прошлом году неправедно: надлежало сбирать одному Монастырскому приказу,
ибо вотчины сии числятся за ним, а не за гражданским ведомством, и что,
разоряя крестьян и обращая их в бегство, тем способствует вице-губернатор
нищете, воровству и понижает доходность Монастырского приказа. А епископу
Нестеров прислал промеморию о том, что он, епископ, знал о сбирании оброка
вице-губернатором и позволил себе вторично эту же дань собрать с
монастырских крестьян. Ржевский с Иваном Михайловичем, своим помощником,
переполошились, вознегодовали на Нестерова за эту промеморию.
— Сукин сын, — ворчал Ржевский, — и тут пронюхал. Иван Михайлович, по
совету которого было это сделано, ругал матерно ландратов, не сумевших
тихо, благопристойно провести по деревням вторичные поборы.
— Погибнем мы с тобой когда-нибудь тут: или голову нам отрубят по
приказу цареву, или в прорубь спустят нас его верноподданные... бежать
надо отсюда... бежать...
— Служить заставляют дворян... Никуда не убежишь, Юрий Алексеевич, —
почесывая жирный затылок и поглаживая большие отвислые усы, вздыхал
Волынский.
Питирим успокаивал Ржевского: «Экая невидаль, что дважды налог с
черных людей взяли. Государь за это не разгневается. Вот ежели бы вы
налогу недобрали, то плохо вам стало бы. Мужик стерпит; куда ему бежать?!»
И вот теперь, сидя у раскрытого окна в доме вице-губернатора, под
охраной преображенцев, Питирим и Юрий Алексеевич ломали голову над тем,
как им безгрешно приумножить доход своей губернии, вывести ее, назло
Степке Нестерову, в первый ряд обычаем праведным и законным, чтобы к ним
придраться нельзя было.
Питирим положил на стол копию с царского указа, разосланного по
московским церквам, «о благочинии в церквах». А в нем говорилось: «Стоять
в церквах надо с безмолвием и назначить добрых людей, кто бы смотрел за
тем, подвергая бесчинников тут же, не выпуская из церкви, рублевому
штрафу».
— В нашей епархии, — говорил епископ, оживившись, — немало таких,
благочестие коих принуждением дается. Силен бес! В том числе и над
Дятловыми горами он витает. Обратившиеся раскольщики у себя в скитах, стоя
на молитве, ног не расставляли, боялись — бес проскочит, а у нас в церквах
пояс спускают ниже пупа, в грязных рубахах ходят, и всяк из них крестится,
да не всяк молится. За этим и надлежит присмотр поусилить и штрафом
нещадным облагать. Деньгу собрать.
Ржевский обрадовался словам Питирима и с нескрываемым удовольствием
спросил: много ли таких наберется богомольцев?
— Тысяч девять из-под девятисот куполов по губернии насобираешь, —
ответил Питирим.
Ржевский, схватив из-за уха гусиное перо, вписал цифирью «10 тысяч» в
лежавшую перед ним тетрадь. Епископ властно продолжал:
— Пиши, Юрий. За мольбу по старой вере... пятнадцать тысяч.
— Уменье — половина спасенья, — приговаривал Ржевский, торопливо
скрипя пером. Он сразу повеселел, считал себя гениальным хитрецом.
Приглашая в этот вечер епископа, он знал, что «велик бог русский и
милосерд до нас и после нас — молельщики всегда манну небесную казне
приносили». И никакого греха тут нет. Надо думать, что и другие
губернаторы не без корысти слушают колокольный благовест церковный и уж,
наверное, нигде ни одной раскольничьей бороды без налога не оставили.
— Сколь дней у господа бога впереди, столь и мзды будет у епархии,
ежели сбудется то, что я задумал, — говаривал иногда епископ. Между
прочим, и сейчас он рассказал Ржевскому о том, что сегодня, не выпуская из
приказа, он с десяти раскольщиков — макарьевских торгашей — взыскал
вторично по шестьдесят рублей за бороду, так как оные раскольщики никакого
иного платья не носили, как старое, а именно: зипун со стоячим клееным
козырем (воротником), ферязи и однорядку с лежачим ожерельем. А позавчера
в соборе с двух богомольцев за первостатейно купеческую бороду взыскал тут
же в соборе по сту рублей. Расплатились, слова не сказав, с полною
готовностью.
Ржевский вздохнул, вспомнив о том, что в последние месяцы в Нижнем
многие люди стали резать себе бороды. Главный пример сему подал опять же
Нестеров, разыскав «какого-то мерзавца», бродячего брадобрея-куафюра из
вольноотпущенных, в Арзамасской вотчине своего родственника Лопухина. Чего
ни коснись, — везде Нестеров! А и то сказать, хоть и петербургский человек
Степка, хоть и царицыной кормилки муж, а не понимает «новин», заведенных
царем. Заводят их не для «подлого народа», не для смердов и холопьев, а
для дворянского звания людей. Пускай посадские низы, и мужики, и купцы
ходят с бородами, на то они и черная кость, пускай носят армяки, сермяги и
лапти, «а мы, дворяне, будем бриться и камзолы носить». Так смотрит на эти
дела и сам Петр. Не для мужиков же он устраивает ассамблеи?!
Об этих своих мыслях, ворча на Нестерова, и поведал епископу
Ржевский.
В глазах епископа при воспоминании о Нестерове вспыхивали молнии:
«Идол подворотный!..»
Ржевский радовался, следя за тем, как Питирим негодует на Нестерова.
Любил он натравливать на него преосвященного. За спиной епископа было
все-таки поспокойнее. А теперь он был особенно доволен гневом Питирима на
Нестерова, — дело-то касалось денег, а нет ничего приятнее для
губернатора, чем прибыток по Монастырскому приказу, и нет ничего
безопаснее для его росписи доходов «божьих денег». Деньги, хоть и
духовные, а все же с его губернии, и отчетность вести с «божьими деньгами»
можно посвободнее.
Ржевский боялся делать, как другие. Иные губернаторы, радея о
казенной прибыли, пускались на все. Вон казанский губернатор Апраксин
представил царю фальшивые ведомости о придуманных им новых доходах, да еще
подарил царю из таких доходов сто двадцать тысяч рублей, а деньги драл,
загнав до смерти татар, мордву, черемисов и других инородцев. А они
поперли долой из губернии! Более тридцати трех тысяч дворов сбежало. И к
тому же — многие в Нижегородскую губернию, увеличив ее тягловое население
на процветание нижегородской казны. Апраксин причинил большой убыток казне
своей губернии и был за такую «дурость» царем знатно наказан. Мордву лучше
не трогать. Опасно.
Ржевский не хотел этого. Что же касается дел божьих, то они на
совести и в ответе у епископа. За это губернатор не несет взыскания.
Питирим рассказал о своей работе над ответами на двести сорок
заданных раскольниками вопросов и развернул перед Ржевским и камериром
Фроловым свой план завоевания церковью Керженца, Ветлуги, Усты и Унжи. В
лесах по этим рекам раскольники укрываются от многих налогов, и прибыли от
промыслов и торговли остаются по-настоящему не обложенными, о чем хорошо
знают и губернатор и Фролов. И немало уходит в скиты денег местных
торговых людей на тунеядство скитников, на их разврат. Поэтому, как ни
велики доходы от раскола, но если его уничтожить, пользы будет втрое
больше.
— Правильно указывают в своих вопросах раскольщики: у нас своих
тунеядцев по монастырям зело много, и мы должны заставить работать их и
давать знатный доход, а раскольники игуменствуют, усердно собирают большую
жатву. Епархии от сего один убыток, ибо соблазняют многих они и отвращают
слабости нашей ради людей от православия. Надо уничтожить скитское
идолопочитание. От сего большая утечка казне. И к тому же много там людей
способных, торговых, великих добытчиков, а им не дают на государеву казну
работать, боясь обогащения их и отложения на сторону правительства, что и
бывало. Возьми Олисова, возьми Пушникова... Мне все известно. И по сию
пору молятся оба двуперстно и книги старые чтут. Но зато казне доход они
дают видимый, и недаром царь соблаговолил избрать Пушникова бургомистром.
Ежели разбить раскольщиков на Керженце, великая польза от сего будет всем.
Но надо благоразумно, главное оружие — слово. Благоразумие настолько же
отличается от других добродетелей, сколь зрение отличается от прочих
чувств.
Ржевский и Фролов выслушали Питирима с благоговейным вниманием, не
шелохнувшись. Их убедил епископ, что громадную выгоду можно получить от
разгрома раскольщиков. И если бы не «благоразумие», о котором говорил
Питирим, Ржевский послал бы сейчас же Волынского с солдатами «покорять
скиты», но теперь... он только почесал затылок, когда кончил Питирим, и
вздохнул. А тот, как бы угадав его мысли, сказал:
— Силой пользуйся, когда нужно, когда слову она воспомогает... И не
всем одинако. Одному внушай, другому воздавай благодарность, с третьим
язык сдерживай, злого человека казни, а толпе старайся нравиться. Никогда
не говори для одного удовольствия. Этим потешаются себялюбцы, а не слуги
государства. И всегда будь готов умереть за отечество. С жизнью не спорь,
но не цепляйся за нее.
Долго поучал Питирим, словно позабыв, что перед ним только два
царских чиновника. А те сидели смирнехонько и терпеливо слушали, хотя
половины того, что говорил епископ, и не понимали.
Перед расставаньем с губернатором Питирим сказал ему:
— Крепкий караул мне нужен. Расколоучителей и заводчиков имею я
намерение держать в Ивановской башне. Перевожу туда и кандальника диакона
Александра... на долгое сидение. Чую недоброе. Фискалы доносят о
заговорах. Царевич сидит у многих в голове... Никто не верит его смерти.
Ржевский поклонился Питириму:
— Мое войско — ваше войско.
И подошел под благословение.
— Благословенно имя господне отныне и вовеки. Аминь.
На кремлевском дворе было пустынно, и ярко серебрились в лучах
полнолуния кресты соборов. Черной высокой тенью шел Питирим через двор к
себе в покои.
XIV
На следующий день епископ вызвал настоятеля Печерского монастыря
архимандрита Филарета, игумена Благовещенского монастыря Никандра и
игуменью Крестовоздвиженского монастыря мать Ненилу и других иеромонахов,
настоятелей монастырей. Сошлись они в покоях епископа после всенощной.
Епископ начал с того, что монастыри в последнее время плохо налоги
собирают, общие государственные подати и повинности со своих крестьян;
плохо делают взносы в Духовный приказ, проявляя холодность и равнодушие к
государственному устроительству, укрепляющему в первую очередь самое же
церковь, ибо и царская власть и войско стоят на страже православия и его
служителей.
Освещенный колеблющимся пламенем пятисвечника отец Никандр, маленький
седенький старичок, начал докладывать епископу, что монастырские вотчины,
к великому прискорбию верующих, стали беднеть, ибо крестьяне, обираемые,
кроме монастырских сборщиков, еще и ландратами, разбегаются... Число жилых
дворов год от году уменьшается. Отец Никандр спрашивал: нельзя ли
взыскивать оклады с монастырских крестьян не губернаторским ландратам, а
самим монастырям, и деньги направлять не в губернскую канцелярию, а в
Духовный приказ? Ландраты требуют с игумена неотложно уплаты взысканий и с
«пустых дворов», за «пустоту»... Сами же крестьяне платить за «пустоту» не
хотят, бегут за Волгу и на Дон. И многие становятся разбойниками и ворами.
Обрабатывать же монастырскую землю некому... покрывается сорною травою.
Отец Никандр говорил тихим скорбным голосом, держа обе руки на груди;
маленькие глазки его слезились. Кончил говорить он как-то внезапно, так
что речь его получилась незаконченной. И все ждали: что будет дальше? И он
жевал губами, мялся и обиженно глядел по сторонам, вот-вот заплачет, а
потом сел.
Тогда поднялся с своего кресла широкий и рослый, похожий на черного
таракана — в пышной остроконечной камилавке, — архимандрит Филарет. Он
откашлялся басом, поправил наперсный крест на груди и густо забасил
нараспев:
— В стенаниях, в воздыханиях, во слезах, в плачах, в рыданиях, в
нестерпимой душевной боли пребывает ныне народ, и трудно явить нам в себе
доброго, кроткого, целомудренного пастыря и учителя. И хотел бы того или
не хотел, но каюсь вам, святые отцы и сестры, заковал я в кандалы
позавчера десять душ монастырских тяглецов, мужиков, явившихся убо ко мне
с предерзостным требованием: устроить свои поземельные дела самим и
отправление податей и повинностей посредством избранных из их же стаи
мирским приговором раскладчиков, чтобы-де за пустые покинутые тягла
оплачиваючи не разоряться вконец, до основания... Вот оные десять душ мною
выпороты знатно шелепами и накрепко посажены в цепи под монастырь.
Дерзость у мужиков явилась бесподобная!
Оживившись, перебил епископ архимандрита:
— Доставь всех их в Духовный приказ.
Филарет деловито мотнул бородищей.
— Да будет воля твоя. Ныне за полночь под караулом прибудут. Но так
как казна монастырская оскудевает, мое прошение к епископу: объявить по
епархии мощи кого-либо из иереев, в бозе почившего, прожив по-христиански
в обителях нижегородских до восьмидесяти лет отроду, огласить такового
наравне с равноапостольными служителями церкви кафолической... И тогда,
благочестия ради, стекутся православнии со всех концов оплодотворять
церковную казну и оттеснят злых, негодующих и коварных врагов
православия... Умерщвляя плоть свою, понесет народ лепту трудовую на
благоуспеяние святых церквей.
Питирим нахмурился:
— Недопустимо! Любомудрый великий царь приказал нам пересмотреть
истории святых, не суть ли иные из них ложно вымышленные или бездельные и
смеху достойные.
Тут раздался вкрадчивый и нежный голосок игуменьи Ненилы, еще не
старой, миловидной, смуглой женщины. Ее карие глаза засияли таким
благочестием, что архимандрит Филарет закашлялся, и притом как-то
неестественно. Питирим пристально посмотрел в его сторону. Отец Никандр
нараспев, как бы ничего не замечая, зевнул, перекрестив рот: «ничего не
поделаешь!»
— Прошу прощенья, милосердные отцы, слово и я имею свое молвить...
— Говори, — ободрил ее Питирим.
— Чудесную икону непорочной девы Марии было бы возможно явить в нашем
монастыре... Икона у нас имеется древняя, старого письма... Мнится мне —
если бы православные христиане услышаны были о сем чуде — и жены, и
девушки, и младенцы потекли бы в наш монастырь, моления и поисков целения
ради, безотказно.
Покачал головой епископ, улыбнувшись ласково.
Окружающие тоже улыбнулись. Питирим обратился к Нениле:
— В Питере разнесся слух, что в Троицкой церкви большой образ
богоматери проливает слезы. Народ начал в великом множестве туда
собираться. Появилось опасное толкование, что-де мать божия недовольна
страною и слезами своими возвещает великое несчастье новому граду. Царь
велел снять икону и отнести к себе во дворец. Оборотив доску, он отодрал
жесть и, выломавши переклад на другой стороне, открыл обман. В доске
против глаз у образа сделаны были ямки, а в них густое деревянное масло.
Они закрывались задним перекладом. Растаявшее от близости свечки масло
вытекало в дырочки у глаз. С тех пор царь запретил чудесные иконы, мать
Ненила, а тем паче богородничные... Да и всякое трясение, отнимающее покой
у православных, так и этак может быть истолковано, и даже на пользу
врагам. Об этом подумай!
Ненила покраснела, опустила глаза. Филарет захихикал легонечко в
волосатый кулак.
Питирим поднялся, обвел всех строгим, испытующим взглядом.
— А еще хотел я вам всем объявить, — произнес он, задумчиво
поглаживая бороду, — как мне о том богомольцы сказывают — мало молитесь вы
о спасении усопшего царевича во царствии небесном, об упокоении его души.
В каждой службе, в каждом своем слове к прихожанам поминайте его душу за
упокой. Такова воля нашего великого государя. А по праздникам оделяйте
бедняков просфорами, вынутыми за упокой царевича. Пускай народ знает, что
царевича уже нет и раскольникам не след на него надеяться.
Собравшиеся низко поклонились епископу.
— Да будет воля твоя...
Разошлись поздно. Филарет и Никандр поклонились епископу в пояс,
подошли к нему под благословение и, облегченно вздохнув, степенно вышли на
волю. За ними и все остальные.
Ненилу епиской задержал.
— Садись...
Села, стыдливо опустив глаза.
— Не говорила ли чего про меня в монастыре овчинниковская девка?
— Гордая она... что волка ни корми, все в лес смотрит. Царицей ей
хочется быть... возвышаться надо всеми.
Епископ близко подсел к игуменье и тихо сказал:
— Построже с ней... Следить накрепко; будут какие разговоры, донеси.
Она опасна теперь. Честолюбцы голову подымают. Слухи о царевиче действуют
на всякую тварь...
— А гневаться на меня не будешь? — исподлобья взглянула Ненила на
Питирима.
Питирим, смотря мимо Ненилы, твердо сказал:
— В сердце моем ее нет... И не было.
Лицо Ненилы осветилось радостью.
XV
У Макарья в ложкарном шатре сидел поп-расстрига, беглый отец Карп, и
говорил окружавшим его «ворам»*:
— Все мы лукавыми ныне стали. Тот поп, кой за бога, за веру — тот в
леса убег, а кои совести изменили — те службы отправляют, мзду и хвалу от
царя имут, и народ обманывают, оплетают бога и всех... И живут в
довольстве, а измышленные Петром молитвы за престолом глаголят, воздев очи
горе... Ныне церковь в оковах... А я не хочу, гордость имею, вот и прошу
вас взять меня с собой странствовать.
_______________
* Слово «в о р» применялось в ту пору и ко всем
антигосударственным элементам, в основном — к беглым крестьянам.
Почесали «воры» затылки: мудреная штука! На Макарье колокол стукнул.
Над Волгой потекло звонкое серебро. Сильно парило на воле — косички у попа
слиплись, на красном носу повисли капли. Батька смотрел заискивающе, ждал.
Первым со вздохом отозвался «чебоксарский вор» Антошка Истомин.
Говорил он задумчиво, не торопясь.
— Нам бы атамана теперь... а попов в нашей жизни как на собаке
блох... Был у нас Никита Монах, вроде тебя, хороший был, чудной, — утопили
мы его. Много молился, ныл, расстраивал... Может и ты такой?
Мордвин Тюней Сюндяев, вдумчивый, желтолицый, с косыми глазами
толстяк, грустно покачал головой:
— Много же из-за бога народа погибло!
Он достал рожок с табаком, дал понюхать попу. Тот отвернулся. Тогда
все, сговорившись, сорвались с места и, красные, злые от обиды, с силой
ткнули попа носом в табак.
— Нюхай!
Поп запищал, расчихался, разбрызгался. От разбойничьего хохота
поколебались полотна шатра.
После этого опять заговорил Антошка Истомин. Его слушали с уважением
и внимательно, ибо силы ни у кого такой не было, как у него.
— Попов я не люблю — грабили много, больше всех воров на свете, а
убивали их мало, и убивали их не воеводы, не цари, а по большей части
православные же хрисьяне. А нас, несчастных, ворующих по чести, без
прикрытия, в кандалы суют и в тюрьмы кладут, пытают. По закону-то божьему
надо бы и этого попика приглушить, чтобы не смердил, но... рожа его не
опасная. Черт с ним! А дабы чин соблюсти посвящения в «воры», прикажем ему
зарезать человека духовного звания...
С попом сделалось дурно. Упал ничком на пол и не дышит. Антошка
Истомин поднял его, взял, как ребенка, на руки, вынес из шалаша и положил
наземь.
Мимо шмыгнул чернец, побежал без оглядки. Две бабы-молочницы, схватив
глиняные жбаны, озабоченно заторопились к набережной. Истомин посмотрел в
лицо попа и перекрестил его.
— Аз говорю тебе — встань и ходи. Теперь мы видим твою честность,
старче. Для нас подходящ еси. В терпении своем стяжал мзду свою, —
нараспев протянул Истомин, — отринь от себя скорби и обиды, воровским
венцом главу твою венчаем... Радуйся, иноче ненасытный, приспе час твоего
благоденствия...
Потом, склонившись над попом, он добродушно потрепал его за бороду:
— Вставай, батька... в кабак пойдем... к Макарию.
Отец Карп открыл глаза, улыбнулся и вздохнул. Снова вся ватага
расхохоталась. Поп, озираясь с любопытством, встал.
— Мой совет тебе, отче, наперед, — сказал Истомин, — не говори ворам
о боге: не зли. Не надо. Старый подъячий я, московский: в остроге пять лет
сидел, хорошо знаю. Идем! Забавный ты, мы таких любим.
— Не обижайся. Народ мы бестолковый, но не злой... — сказал цыган
Сыч. — Горе у нас одно, и радости одни.
Макарьевская ярмарка шумела. Ватага беглых из пятнадцати душ, с
несколькими ружьями и саблями без ножен за поясами, чувствовала себя среди
торговых людей, как дома. Кругом почет и уважение. И справа и слева
поклоны и приветствия. Еще накануне уловитель разбойничьих шаек, пристав
Ванька Ширяев, скрылся в Лыскове со своими стражниками, не зная силы
беглых, испугавшись их появления под Макарьевом и страшных слухов о
несметном их количестве (слухи пускали сами же монахи Макарьевского
монастыря). В шапочном и ветошном ряду «воры» отобрали себе шапок и
кафтанов — неклейменых, продаваемых купчиками из-под полы, ибо одежда эта
была сшита не по царскому указу, не немецкая, а старорусская, для лесных
жителей, раскольников. Неклейменые товары забрали они по совету самих же
купчишек, которые навезли на базар их множество, не зная того, что
ландратам приказ пришел из Нижнего строгий — ковать в цепи и немедленно
сажать в острог подобных продавцов неклейменого товара. Истомин с
товарищами навязали громадные узлы и поволокли на спинах для продажи на
низовье, куда они намерение имели спуститься после Макария, свалили все
это на берегу и поставили сторожа.
Макарьевский монастырь был в обиде на Петра. Легко ли инокам
пережить! Хозяйственное, полицейское и судебное, и все иное, касаемое
ярмарки, в семисотом году было у них по государеву приказу отнято и
передано приказу Большой казны, а теперь и вовсе с грамотой Петра приехал
в монастырь важный царский чиновник, асессор Мошкин, для подробного
описания движимого и недвижимого имущества монастыря.
Вот почему Антошку Истомина и встретили в монастырском кабаке с
распростертыми объятиями; гудошники песню сыграли. Питухи высыпали на
волю, хлопая в ладоши. Припожаловали и чернецы. Некоторые иноки немедленно
намекнули, что-де в монастыре проживает царский вельможа, и у него-де
много золота, и грамоту имеет он к уничтожению ярмарочного торга, и
монастырский кабак грозят закрыть, и что-де у этого асессора Мошкина
имеется наказ царя об истреблении жестоком по всей Волге разбойников.
Ватажники слушали и хитро между собой перемигивались — «ладно, мол, пойте
песни». Когда же подвыпили, во все их уши полился ехидный, натравливающий
на Мошкина шепот монахов и даже к отцу Карпу прилипло трое иноков, каясь
ему по секрету, что и они думают утекать из обители, ибо «оскуде казна
монастырская», никакого не стало «прибытка», а на ярмарке «скушно» теперь,
не то, что в былые времена. Они спрашивали Карпа — хорошо ли в ватаге?
Карп ответил: «Как во царствии небесном». И в испуге перекрестился. Один
иеромонах, изрядно подвыпивший, все-таки проговорился. Он сказал вслух
самому Антошке:
— Однако, братцы, сколь ни общипывай, а монастырь богатеет и
богатеет... Мы кого хочешь обманем, а нижегородского губернатора всех
больше... а царского холопа Мошкина и того больше... Пейте за наше
здоровье. Вот и все! Пей!
Беглые хлебали за монахов вино, действительно, с большим усердием —
не первый ведь год роднились с иноками. Недаром Петр писал в одном указе о
разбойниках: «по монастырям, пустыням, у приходских церквей и духовного
чина они кроются под именем бурлаков, казаков, ханжей или трудников».
В кабаке было душно, взвизгивали бабы по углам, шипела брага,
непрерывно бежавшая из бочек, а «воры» щелкали языком и подмигивали
инокам, поддакивали, а сами нет-нет незаметно потрогают свое оружие. Не
...Закладка в соц.сетях
