Жанр: Электронное издание
Pitirim
...мешает.
Разговор зашел о том, что ватаге требуется умный, образованный и
храбрый командир.
В это время как раз появился всем известный у Макария Филька-кузнец с
верхнего посада из Нижнего. Целую неделю живет он здесь. Давно ищет случая
встретиться с ватагой. Уж он стал опасаться — не обманул ли Василий
Пчелка? Подсел он теперь прямо к цыгану Сычу (водил краденых коней ковать
к нему цыган, еще когда Филька работал в Кунавине). Сослался на Василия
Пчелку. Цыган горячо приветствовал Фильку — облобызал, поднес ему чарку.
Филька отвел цыгана и Антошку Истомина в сторону и рассказал им, что
под Духовным приказом в Нижнем сидит человек умный, образованный, имя ему
Софрон, сын пономаря. Ученик греко-латинской питиримовской школы. Силой с
ним и храбростью никто из воров здешних и московских не может сравняться и
умом тоже.
Ватажники отвели Фильку Рыхлого в репейники за кабаком и заставили
его побожиться, что он не врет. Показывали кинжалы. Вертели пистолью у
носа. Филька крестился двумя перстами вдаль за Волгу и приговаривал:
— Утопите меня, братцы, в водах, спалите меня, братцы, в огнях, коли
говорю неправду. Раскольник я, бедный человек, голь голянская, зло имею на
богатых и знатных человеков и потому указываю вам, братцы, на Софрона... И
не кто иной, как я, открою ему кандалы...
Глаза у воров разгорелись. Человек, открывающий кандалы, достоин
того, чтобы ему верить, и, конечно, такого человека надлежит от души
опоить и окормить (конечно, за счет макарьевских иноков)... Пускай
запомнит эту замечательную встречу с «ворами» на всю свою голянскую,
горькую жизнь.
Поволокли Фильку под руки в кабак. На душе у всех отлегло — вождь
будет! Антошка Истомин давно тяготился водить ватагу на большие бои и
довольствовался только мелкими кражами и ограблением благолепных церквей.
На днях обокрали одну церковь в Лыскове — и зря. Добыли только церковные
одежды, отдали их бабам и девкам на селе: куда их? А бабы сшили себе из
стихарей и риз сарафаны и повязки. Потом всех их, голубушек, забрали в
Нижний под Духовный приказ к Питириму в гости. Вот и все, что получилось
от этого церковного похода. Антошка Истомин сам признавался, что он —
«ловец мелкой рыбки в мутной воде». Да и работал он все больше в одиночку.
А с ватагой ему и вовсе ходу нет — легко ли возиться с разбойниками, как с
малыми детьми, хозяйство вести, суд и расправу творить, учить уму-разуму?
С этими делами он и сам с малых лет в разладе был. Пускай идет другой на
его место, на кой дьявол эта забота!
Всю ночь бушевала ватага в кабаке, а утром выбрали на пристани лучшие
струги, чтобы плыть, вместо низов, на верховье, встречь атаману,
дожидаться его под Безводным, а купцы уцепились за стружки, не дают:
самим, говорят, нужно! Тогда Истомин побросал их всех по очереди в воду,
сказав обиженно:
— Чай, не Стенька — на ковре не поплывешь.
Охватили простор, ширь речная, — взмахнули весла раз и два, и стружки
тихо отошли от берега.
— Не робей, братцы! Скоро мы у царевича енералами будем! — весело
крикнул, обращаясь к собравшимся на берегу, Истомин.
XVI
После поездки к Макарию, после встречи и разговоров с ватагой, Филька
стал смелее. Вольный дух ватажный встряхнул его. Очень и очень
призадумался он о себе, о своем будущем. Терпелив был он от рождения и не
избалован. «Чин чина почитай, а меньшой садись на край» — так думал он
всегда и ходил вокруг и около счастья других, а сам ничего не
предпринимал, довольствовался краем посадской жизни, ковал коней, ковал
иногда и людей (в Духовном приказе), делал гвозди, скобки, молотки — вот и
все. А теперь ему уже этого кажется мало. Бунтовать захотелось против
власти. Зло брало на нее. Но как бунтовать? Головы терять не хочется
никому, а тем более не дождавшись ничего хорошего; влезал на строгановскую
церковь, в птицу хотел обратиться и улететь, — выпороли, оплевали. Никогда
этого не забудешь.
Вот тут-то у него и возникла отчаянная решимость действовать самому,
чтобы освободить Софрона. Довольно надеяться на людей. Степанида только
обещаниями кормит, пропадает дни и ночи у Нестерова. Совсем хозяйкой,
шлюха, у него заделалась. И все утешает: «Ради праведной веры, ради
старцев, ради тебя, милый, ради узников подземельных», а Софрон,
Александр, рабочие с Усты — Климов, Евстифеев, — как были замурованы в
подвале, так и теперь сидят, всеми забытые, покинутые... А если бы они
были на свободе... тогда бы... берегитесь, бояре! Филька знает, куда мысль
влечет Софрона, он знает, чего жаждут буйные головушки рабочих с Усты. А
разве не подвезло бы и Фильке в общей схватке? Но ясно теперь: Нестерову
их не освободить. Ходит слух: не больно-то его слушает Питирим. Как ни
храбрись ерш, а щука-то сильнее. Между прочим, Степанида стала наряжаться
и платки какие-то цветные носит. Вот тебе и раскольница! Прежде ходила
только в белых и черных, теперь ни за что не надевает. Ах, сука! Еще в
монастырь метила поступить на Ветлугу. Филька думал о Степаниде и
Нестерове, качал головой и вздыхал:
— Ой, Степанида, горе в ленте злой, в ситце пестром! Подобно змею
огненному блистаешь ты. Но подобно лилии цветку можешь и засохнуть.
Однажды вечером, под воскресенье, он раньше обыкновенного запер
кузницу и отправился на дом к жонке Степаниде. Любил ее крепко парень.
Пленила она его своей здоровой красотой и необычайной для бабы силой, —
подковы гнула молодица и при этом улыбалась... будто подсмеивалась над
ним: «мужик, мол, а не можешь». Могучая! Грудь высокая, сама гордая и косы
черные до пят; щеки — маков цвет. «Вот почему, — ревниво думал Филька, —
приближена она и к архиерейскому дому, где даже белье преосвященного
допущена стирать». Степанида каялась насчет одного только пристава
Духовного приказа Гаврилова. (Это теперь никого не касается. Дело
прошлое). Филька был безбрачник, а среди безбрачников таких жонок, что по
своей воле сходятся и расходятся с мужчиной, было немало, ибо «девствовать
— лукавству подобно, а с попами и несть брака». Сам протопоп Аввакум
сказал: «Аще кто не имать иереев, — живет просто». Да и раскольники на
сходбищах рассказывали, что в келиях в уединении живут они с зазорными
лицами и с духовными дочерьми, с девицами и женами, юноши или мужи берут к
себе жен на сожительство и единокелейное пребывание и приживают детей с
теми жонками и девушками. Как же может он, диаконовец Филька Рыхлый,
осуждать Степаниду? А пристава она оставила в дураках. Первая на него
наплевала — он без нее жить не может и теперь стал изрядно выпивать. Вот и
выходит: дуры да амуры, а Степанида в кремле-то свой человек и заглядывает
там всюду, куда ей захочется, и в трапезной епископа не однажды еду
принимала и пила квас, и даже доступ имела в покои епископа и в земляную
тюрьму... А это теперь — самое главное.
Фильку она постоянно берет с собой на Волгу белье полоскать. Сколько
смеху-то в те поры бывает и веселья! Сгорбившись, тянет сердяга тележку с
бельем по Ивановскому съезду, а она, откинув голову, важно шествует позади
с вальком, румяная, грудями вперед, глаза озорные: «вези, мол, вези, не
оглядывайся!». Будто батрак какой, выбивается из сил Филя... А все из-за
чего? Любовь! И поэтому и тяжести-то никакой не чувствуется, а одно только
удовольствие.
На Волге — раздолье. Существует ли еще другая подобная река в мире,
чтобы такой вольной волюшкой от нее на человека веяло? В такие-то дни
Филька уже не раскаивался, что в птицу на колокольне не обратился и не
улетел с земли. Как же без Степаниды-то возлюбленной? Шутка ли! Бог с ней
и с птицей! И дурень тот злосчастный строитель, что с колокольни улетел,
шут его дернул. Разве может кто иной, кроме него, Филиппа, именуемого
Филькой, постигнуть — о чем нашептывают свободные, неугомонные волны? И
могут ли тронуть холодное птичье сердце буйные песни о боевом, разудалом
казаке, вольном атамане незабвенном Степане Разине? Птица птицей и
останется, а человек? Нет такой мудрой головушки, которая может
предсказать — чего добьется впереди человек? Много ли прошло времени со
смерти Тишайшего царя Алексея Михайловича, а человек уж не тот. А
дальше?.. В голове мутится от этих мыслей.
«Мы умрем когда-нибудь, — думает с растерянной улыбкой Филька, — а
Волга увидит других людей, услышит другие речи, другие песни... Степанида,
как хочется жить!» Только один раз живем на белом свете. О, если бы он был
богат! Он засыпал бы свою возлюбленную подарками! Так это и будет, коли
Софрона на волю выпустить. Озолотит он тогда их обоих.
И часто Филька нашептывал несвязные странные слова Степаниде,
хвалился неизвестно чем, а она щелкала его по лбу: «Обуздывай жажду
богатства! Не зазорна ли она для раскольщика?»
Филька беззаботно улыбался, говоря, что в этом не он, а именно, она,
Степанида, повинна. Она заставила его полюбить жизнь.
Степанида не возражает. Белье?! Бог с ним!.. Ей-хочется обняться с
Волгой, с небом, с Филькой, с Стефаном Абрамычем; надо нырять в воде,
носиться на пенистых гребнях волн, рассекать сильной грудью бурлящие воды;
красоваться, как белая лебедь; рассыпать по волнам темные шелковые косы,
словно хмельная от знойных утех русалка. Ей надо с томной улыбкой качаться
на волнах, подобно раскинувшему по воде лепестки водяному цветку,
беспечному над страшной пучиной.
Степанида хорошо знает цену жизни. Она любит и небо, и людей, и
наряды. Она смелая и любопытная... И немудрено, что угрюмые чернорясные
аскеты Духова монастыря, шевеля усами, сползают, как черные тараканы, по
обрыву вниз, чтобы, укрывшись за широкими кустами, тайно полюбоваться на
нижегородскую Вирсавию*, на эту чудесную рыбину во плоти человеческой.
«Прости, господи, не легко в рясе жить на белом свете», — вздыхают аскеты
сокрушаются, а не уходят...
______________
* Библейская красавица, которой увлекся царь Давид.
Степанида на днях, придя от Нестерова, объявила, что она никакому
богу теперь не молится, потому что царь, назвавший себя императором, бога
в тюрьму засадил и над ним насмехается, а бог ничего не может сделать
царю. Какой же он после этого бог! Царь помыкает им, как холопом.
— Откуда ты знаешь? — спросил изумленный ее словами Филька. Она
загадочно рассмеялась, а ничего не ответила.
«Ой, портит обер-ландрихтер девку!» Уже давно подмечает Филя, что
стала она опадать в вере, оголяться перед ним начала без стыда, не как
прежде, — даже первая его вводила в соблазн под праздники. А разве
устоишь?
«Подальше бы от Фени и греха было бы помене. Да как? Не выходит
что-то», — застыдившись самого себя, подумал он.
Размышляя теперь обо всем этом, Филька Рыхлый торопливо шел к домику
Степаниды в Печеры. Сердце его замирало от нетерпения. Волновался вдвойне:
и Степаниду-то хотелось видеть, и дело-то очень важное было до нее.
Сегодня все должно решиться. Довольно надеяться на Нестерова. Ну его ко
всем дьяволам! Осел он битый, чтобы ему пусто было!
В кармане у Фильки железные крючки. Эти крючки выковал он сегодня,
под боком у кремля, тайно ото всех. «Двуперстие двуперстием, а зевать не
след... Надо действовать», — твердо решил он, с замиранием сердца стукнув
в окошко. «А вдруг дома нет?» Дверь отворилась. Шмыгнул в хижину.
Степанида встретила в расшитом гладью многоцветном сарафане. Никогда ранее
Филька не видывал его. Уперлась руками в бедра, встала на дороге —
розовая, большая, сильная. Ясно, что мысленно сама собой любуется. Раньше
этого не бывало. Ой, ой, Степанида!
— Чего ты такая нарядная?
— Задарил меня боярин Стефан. Не как ты!
Лучше бы не говорила, не растравляла Филькино сердце. Вынул из-за
пазухи два железных крючка Филька и положил их на стол, деловито сказав:
— Любые вериги этими крючками откроешь...
Степанида быстро подошла к окну, закрыла его занавеской. Улыбка
слетела с ее лица. Озабоченно стала рассматривать диковинные крючки. Он
объяснил, что и как делать ими.
На улице ошалело горланили петухи. Может быть, солнце задорило птицу?
Пускай. Не опасно. Не раскрыть ей замыслов Фильки, не понять ей того
волнения, того великого гнева и тех соблазнительных надежд, у которых
теперь он в плену.
Степанида приняла крючки и убрала их себе под тюфяк.
— Передашь?
— Передам.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Верхом на лошади въехал в Пафнутьево посол от ватаги гулящих, цыган
Сыч. Бабы, каждая думая, что она первая его увидела, повылезли на волю,
платки белоснежные на ходу подвязали, заюлили:
— Не ищешь ли кого, добрый молодец? — спросили несколько женщин
сразу.
Курчавый, черный, без шапки и веселый — глаза такие какие-то
говорящие, будто для каждой из них у этого человека есть свое слово, — он
ответил не сразу. Да еще бы, такой красавец! Такие не бросают зря слова на
ветер, с разговорами не лезут.
— И во сне мне отроду не предвиделось такой стаи нежных лебедок, и не
знаю, как я теперь после этого расставаться буду.
А сам смотрит так ласково...
Разомлело бабье сердце. Да и чего же другого услышишь от такого
«Егория Победоносца»!
И, конечно, если бы не высыпали из изб мужики, разговор Сыча с бабами
слишком бы затянулся — слаб был человек, часто даже в походе отставал он
от ватаги, благодаря какой-нибудь такой неожиданной встрече... Потом
догоняет, как ошалелый, прибежит — еле дышит, а глаза воровские, бегают,
ни на кого не смотрят.
Но товарищей не обманешь — уже очень хорошо все знали цыгана Сыча.
Первым подошел к цыгану староста, дед Исайя:
— Давно от вас не бывали. Заждались мужики.
— Поклон вам, хрисьяне, от всех же моих товарищей! Сон потеряли — все
думают о вас...
Слез с коня и низко-низко поклонился. А конь так и ходит ходуном,
гладкий, красивый... ногами перебирает... глазами играет... Хвостом игриво
обмахивается.
— Ну и конек у тебя! Загляденьице!..
— Арзамасский воевода мне его пожаловал по дороге, когда ехал в
Нижний: «Бери, говорит, теперь он мне все равно уже не нужен». Я и взял. И
впрямь, он ему теперь уже ни к чему! А между прочим, я к вам по делу.
— По делу, говоришь, — жалуй в избу ко мне.
Все двинулись к Исайе в дом. Мужиков набралось полна горница. Всем
было интересно послушать редкостного гостя.
— Ваши братья меня прислали к вам. Пропадаем мы без атамана и без
вашей помощи. Задумали мы помочь вам, хрисьяне горемычные, и жизнь свою не
жалеть для вас. Нам же все равно. Один конец. А за вас мы постоим до
смерти... Но и вы, братцы, не должны забывать нас: все одно, что мы, что
вы — одна же кость.
Задумались мужики. Дело-то оно понятное, да у самих-то уж больно
тонко. До ниточки обобрали царевы сборщики...
— Исайя, что ж ты молчишь? — толкнул Демид нетерпеливо старика.
— Вот пускай народ говорит... А потом и я, — зашевелил морщинами на
лбу и пучками бровей дед Исайя.
А цыган продолжал:
— Без помощи жить же нельзя. Надо помогать — по книгам так выходит.
Слыхали, поди, про Касьяна и Николу, такие угодники божии были. Не мною
придумано, а в Евангелии написано... (Цыган двуперстно перекрестился.)
Исайя отрицательно покачал головою:
— В Евангелии о Касьяне и Николе ничего не написано... Оные угодники
проживали много позже...
Цыган не смутился.
— А не все ж ли равно: в Евангелии или во Псалтыре, либо, скажем, еще
где... О святых угодниках во всякой книге можно писать... лишь бы правда
была и народу на пользу.
— Рассказывай... Что написано про Касьяна и Николу? — загалдели
любопытные.
Сыч обтер усы и оглядел всех торжествующе:
— Было это давно... В осеннюю пору увязил мужик воз на дороге. Беда!
А дороги-то какие — чего тут говорить. Мучается мужик — знамо, кто
бедняжке поможет. Идет собирать божью лепту с народа Касьян-угодник.
Мужик, конечно, думал, что человек идет простого звания. «Помоги, говорит,
родимый, воз вытащить». Касьян-угодник обиделся: «Есть, говорит, когда мне
с вами тут валандаться!» Да и пошел своею дорогою. Что с него взять?
Конечно, доведись это до меня, то я бы ему...
У цыгана вспыхнули глаза озорством, но он закашлялся и перекрестился,
спохватившись.
— Немного ж спустя, идет тою же дорогою Никола-угодник... Мужик плохо
разбирался в чинах, да как завопит: «Батюшка, родимый, помоги мне воз
вытащить! Пропадаю!» Никола-угодник не стал спорить: «Ладно, говорит, что
с тебя взять». Осмотрел его. А мужичонко драный, в старых лаптях. Вздохнул
Никола-угодник, а все же таки помог... Куда ни шло.
— Заявились, после этого, Касьян-угодник и Никола-угодник, насобирав
с народа лепты, к господу богу, в рай. Бог получил, что ему полагается, а
потом и спрашивает: «Где же ты был, Касьян-угодник?» А тот и отвечает:
«Был я в лесу. А попался мне на дороге мужик, у которого воз завяз. Он
просил меня: помоги мне воз вытащить, а я не стал марать райской одежды».
«Ну а ты где выпачкался?» — спросил бог у Николы-угодника. Тот ему и
говорит: «Я помог мужику воз вытащить». «Слушай, Касьян, — сказал тогда
бог, — не помог ты мужику — за то будут тебе через три года служить
молебны. А тебе, Никола-угодник, за то, что ты помог мужику воз вытащить,
будут служить молебны два раза в год. Мало мужик на нас работает, — сказал
бог, — мало он крови и пота для нас проливает, а ты, Касьян, не помог. Вот
и получай себе наказание»...
— С тех пор так и сделалось: Касьяну в високосный только год служат
молебен, а Николе два раза в год... Вот и выходит, братцы мои,
по-божьему-то, вы должны помогать нам, и мы будем помогать вам... Друг
дружку поддерживать станем. И все в рай попадем вместе, беспрепятственно.
Цыган Сыч перекрестился снова и замолчал, оглядывая всех смиренным
взглядом. Перекрестились и мужики.
— Не зря послали тебя гулящие к нам, — улыбнулся добродушно дед
Исайя. — На слова-то таких немного найдешь. Речист и писание знаешь.
— А что ж, не сам же я придумал... — Во святых книгах читал, — как бы
оправдываясь, заявил Сыч.
К вечеру Демид и Сыч нагрузили хлебом, мясом и крупою громадный
струг. Им помогали с большою охотою многие бабы и некоторые из мужей этих
баб. Посматривали эти мужья косо на бабье веселье: «Буде уж вам,
бесстыдницы!»
На прощанье Сыч просил пафнутьевских сельчан расстараться поскорее
насчет атамана. Демид взялся съездить опять в Нижний. Цыган говорил о том,
что без атамана дело разваливается. Разбегаться стали. Демид дал клятву
своим односельчанам, что не уедет из Нижнего, пока не достанет атамана.
— Ты поругай там кузнеца Фильку. Скажи, убьем его, если не освободит
Софрона. Зря мы его у Макарья поили?!
Провожать цыгана и Демида вышло все село; Сыч опять поехал верхом на
лошади, а Демид поплыл в становище ватажников на струге.
Когда они скрылись из глаз, дед Исайя сказал:
— М-да, им надо помогчи... Поеду и я с Демидом... Вместе будем
добиваться атамана, а может и диакона освободим.
Мужики охотно согласились со старостой, которого слушали и уважали
как отца родного.
Вышло только одно нехорошо: помощницы цыгана переругались между
собою, готовы были глаза выцарапать одна другой, а потом полезли к мужьям
сплетничать друг на друга. Деду Исайе с великим трудом удалось
восстановить порядок.
XVII
Пристав Гаврилов, начальник тюремной стражи при Духовном приказе,
невыразимо счастлив в эту пьянящую, знойную ночь — в одну из тех ночей,
когда созревают злаки на полях, омываемые зарницами, и бабочки-бражники
бьются у огней многоцветными крылышками, а в садах зарождаются яблоки и
груши. Так тепло, так хорошо около Степаниды в эту ночь в яблоневом саду
за приказом и так волшебно пахнет от девки немецкими духами, и ласковая
она такая и мягкая вся, шелковая, горячая; пристав Гаврилов сразу забыл
перенесенные им от нее обиды и радовался тому, что она снова к нему
вернулась и снова его ласкает.
— Не любишь меня?! Ну так что же, как хочешь... Не люби.
— Я не люблю?! — в холодном поту вскрикнул изумленный пристав.
— Ни столечко! — и она показала на ноготок мизинца. — Другую
полюбил... пригожее меня...
Гаврилов даже рубаху разорвал у себя на груди, задыхаясь от волнения,
не зная, что говорить:
— Краля моя!..
Он не смог дальше подбирать слов, не мог говорить, он вообще не мог
больше владеть собой... Весь мир, небо, земля и люди, — все провалилось
куда-то вместе с Духовным приказом, все сожгла дотла лукавая, задорная
улыбка милой Степаниды. Это он-то ее не любит? Напротив, он всегда считал,
что она его не любит. Не он — она его бросила, и вдруг... Гаврилов
обезумел, Степанида покорилась... Щекотала лицо свежескошенная трава... Он
этого не замечал. Где-то на кремлевском дворе стучала трещотка, и где-то
вдали, там, за кремлем, внизу, на Волге, растекалась в тишине унылая песня
подъяремной бурлацкой голи... И до этого ему не было никакого дела...
Потом пристав говорил:
— Филька твой — сукин сын. Ему по земле не ходить. Проглочу я его...
Съем!
И, немного подумав, продолжал:
— А Степку Нестерова лишу я звания обер-ландрихтера дубиной из-за
угла... Пускай, старый черт, не лезет, куда не след.
Степанида стала еще нежнее. Пристав даже почувствовал некоторую
гордость и какую-то жалость к ней... «Что ни говори, а баба первая
стосковалась обо мне. То-то!» И сидел рядом с ней и ворчал на всех, ворчал
без конца. И выходило из его слов, что лучше его нет никого и никогда не
было на белом свете. Степанида жалась к нему, будто он и впрямь такой
особенный, — ни в сказке сказать, ни пером описать.
— Значит, любишь меня?..
— Что хочешь, то и сделаю!.. — снова набросился на нее пристав. Она
отстранила его от себя:
— Завтра... а теперь...
Она сунула в руку пристава крючки, сработанные Филькой.
— Возьми... Передай...
Пристав вздохнул, помолился — не то на яблоню, не то на луну, и
прошептал, оробев:
— Лихое дело!
— Святое дело!
— Не губи!
— На то ли я пришла к тебе, чтобы губить? Затем ли ласкала я тебя?
Бедный человек! Зря я, что ли, нарушила свою верность? Не стыдно ли тебе?
Или ты хочешь, чтобы я разревелась на весь кремль?!
Пристав уцепился за нее, боясь, что вот-вот она повернется и уйдет.
Он закрыл ей своей ладонью рот и сказал тихо, но решительно:
— Сделаю... Приходи завтра опять.
— Когда хочешь!..
В полночь крючки были переданы Софрону.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Царю и воеводе помогают полки, солдаты, пристава, шпионы, но
человек, борющийся со своими страстями, не имеет никого, кроме самого
себя. Обуздать себя — это победа высшая, чем победа над врагом. Посмеяния
достоин великий Александр Македонский, покоривший Азию и Африку, но
побежденный гневом и в ярости убивший своих любимых друзей. Велика польза
бывает от терпения. «Стяжи себе зело терпения и сокровище обрящеши», —
учит писание. А сокровище — это есть царствие небесное, — полулежа на
соломенной подстилке, медленно говорил Александр, обдумывая каждое слово,
и слова, налитые горечью, падали в тишине, как мерзлые капли запоздалого
дождя. А теперь лето, солнце, воля к свободе и в руках крючки, которыми
Софрон должен открыть кандалы и себе и диакону.
Целый день у Софрона с диаконом был спор об этом. Диакон не хотел
бежать:
— Я не вор, не тать... Пускай сами сознают неправду и раскроют железа
и тюрьму...
И вот теперь развивал свои мысли перед Софроном о жизни, о будущем, о
царе, о епископе.
Софрон слушал старца с недоверчивой улыбкой. Он не считал себя ни
вором, ни злым духом, мысленно стремился проникнуть в будущее, как и
Александр, но видел там другое — борьбу и действительно большие, радостные
перемены. «Велик и знатен бог, прославляемый в бесконечных совершенствиях,
но велик и силен и человек, и если бы не цепи, не подземные тюрьмы — люди
были бы гораздо чище, умнее и сильнее». Выдернул бы, как худую траву из
поля, всех тиранов Софрон из жизни. Лихое лихим избывается. «Страшно
впасти в руце бога живаго», — говорится в писании. А кто такой этот живой
бог? Они же самые, властители мира сего. Попы болтают в церквах эти слова,
а не вдумываются в них. Они — боги земные — тираны. От них зло. Но у
Софрона есть и своя мысль. Он не скрывает от Александра гордых замыслов.
Впереди многое от него самого зависит, а главное, и матушка-Волга рядом.
Вольная волюшка сторожит его под окном, сердце не терпит: скорее бы! И
недаром припоминаются выученные им в школе стихи Горация:
Я желаю, чтоб гордый ты был и свободен...
Это счастье его в руках. Он не верит ни в какое другое счастье.
«Слушать стариков да раскольников — от жизни отречься. Пропадай,
кривда, выходи, правда, наружу! Правда светлее солнца, суда не боится.
Была не была — сегодня ночью!»
И снова в голове стихи Горация: «Куда буря не закинет, гостем бываю.
Теперь, гибок и проворен, погружаюся в волнах гражданских страж твердый! И
друг добродетели истыя...»
Софрон находил утешение и поддержку в повторении стихотворных речений
Квинта Горация Флакка, особенно в тех местах его песен, где воспевались
стоики. В твердости духа их и в презрении к жизни он видел завещанное ими
людям могущество.
Прочь, сластолюбие! Проклятие Лизавете! Никакие мучения, никакие
страхи не остановят его. Он должен быть таким же, как эти древние
эллинские герои: гибок и
...Закладка в соц.сетях
